Текст книги "В лапах страха (СИ)"

Автор книги: Александр Юрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 34 страниц)

Сначала это был голос её отца, просивший участкового повременить с допросом, или хотя бы проконсультироваться на сей счёт с лечащим врачом ребёнка; затем холодный сквозняк принёс болезненные всхлипы, и Марина отчётливо угадала в них дыхание матери, просящей кого-то внеземного, помочь ей справится со ВСЕМ ЭТИМ и уберечь дочь; потом появился сладковато-бархатный голос, – он явно принадлежал бородатому дядечке, – а его, то и дело прерывали резкие выкрики участкового, относительно того, что девочки занимались на кладбище черт-те-чем, и, возможно, это именно они разрыли могилу.

Марину стошнило прямо в кровать, и остаток вечера она была вынуждена вдыхать противный запах собственной желчи.

Вообще, первая неделя была самой тяжёлой, однако потом дело постепенно пошло на лад. Со временем, Марина свыклась с засевшим в её голове паразитом, а маме она намекнула, что не прочь сменить причёску: девочку постригли под каре, напрочь ликвидировав пробор и косички. Однако, не смотря на это, существо оставалось внутри, и Марина это прекрасно понимала. Так же она понимала, что на картинках, которые ей показывал доктор, люди, перенёсшие стресс, видят ещё и не такой ужас, но с годами страх рассасывается, а ощущения, связанные с ним, забываются; впоследствии Марина часто бывала на приёме у психоаналитиков, но жутких усиков и крылышек больше не различила, как ни старалась. Утих, под действием лекарств, и шёпот.

Марина вздрогнула, вновь и вновь прокручивая в голове воспоминания.

Единственное, что она отчётливо помнила из того лета, были похороны подружки: девочку хоронили в закрытом гробу, как и Сергея.

3.

Лифт как-то неуверенно дёрнулся, словно не до конца понимая, чего именно от него хотят, – он-то своё дело сделал: довёз всех в целости и сохранности.

Светка в упор смотрела на перекошенную фигуру Германа Полиграфовича, раскачивающуюся у открывшихся дверей, и с трудом сдерживала себя, чтобы не закричать. Девочка была в курсе, что электрический трансформатор на их площадке плохо отрегулирован, так что убогое освещение нередко порождает фантомные тени несуществующих предметов. А уж над чем-то материальным, это самое освещение и вовсе измывается похлеще обезумевшего художника-абстракциониста, решившего воплотить в реальность свои фантазии.

Несомненно, именно мерцающее освещение и сотворило с пожилым музыкантом ту неприятную метаморфозу, что так сильно напугала девочку. Хотя Светке отчего-то казалось, что сама первопричина страха зародилась в её голове значительно раньше, просто за ширмой восторженных чувств, она не замечала отчаянных криков подсознания, гоня всяческие дурные мысли прочь. А зря.

Герман Полиграфович стоял спиной к лифту, на полусогнутых ногах. Руки со скрюченными пальцами нездорово тряслись, завитушки на макушке головы распрямились, а всё тело ходило ходуном из стороны в сторону. Престарелый музыкант был явно чем-то напуган. На первый взгляд, до глубин души, а может и того хлеще.

Светка кое-как перевела дух.

«Странно, – думала она, чувствуя, как в сумке «оживает» мобильник, – Герман Полиграфович живёт в противоположном крыле дома, в боковой однушке – он сам так решил, чтобы никому не мешать, дудя в свой тромбон... Тогда какого чёрта он позабыл так далеко от своего логова? Стоп. А что если он вовсе не тот, за кого себя выдаёт? Ведь я же о нём ничего не знаю – только то, что рассказали Глеб с Мариной... А им тоже кто-нибудь рассказал... например, полоумная Алла Борисовна, которая верит газетным сплетням и напрочь игнорирует реальность, – Светка сглотнула ком, страшась следующих мыслей. – Дом пустой. Поблизости совсем никого. Можно резать, душить, насиловать – творить, что угодно! – никто не придёт на помощь. Попросту не успеет на зов, да и не услышит его, хоть завизжи во всю глотку!»

Герман Полиграфович никак не отреагировал на остановку лифта; он пребывал в некоем заторможенном состоянии, так что не замечал происходящего вокруг. Он вздрогнул, лишь когда зазвонил Светкин мобильник и стал медленно оборачиваться, будто ожидал увидеть позади себя само средоточие вселенского зла или что-то приближенное к тому. Именно на это его движение и отреагировал в свою очередь лифт: кабинка дёрнулась, задрожала, словно балансировала на оборванном тросе подвески – хотя, возможно, так и было взаправду, – судорожно скрипнула.

Светка совершенно не понимала, что происходит, а потому не знала, как себя вести. Однако ситуация разрешилась сама собой: створки дверей со скрежетом сомкнулись, и лифт поехал. Чертовщина, иначе и не скажешь!

Светка мотнула стопудовой головой. Указательный палец на правой руке нестерпимо ныл. Девочка медленно поднесла ладонь к лицу. Плоть побелела от чудовищного усилия, приложенного к кнопке, а ноготь и вовсе сломался. Светка попыталась унять нарастающую во всём теле дрожь; лифт неспешно раскачивался, увозя детей невесть куда.

– Чего это с ним?.. – пропищал сидящий на полу Юрка, поджимая коленки к влажному подбородку.

Светка посмотрела на брата. Тот сидел посреди кабинки, размазывая ботинками по полу вязкую кашицу. Внутри металлической коробки витал запах детской мочи.

– Ты чего, обделался?! – не поверила Светка, одним движением поднимая сконфуженного Юрку с грязного пола за шкирку.

– Ничего я не обделался! – хныкал малыш, извиваясь и вывёртываясь из рук сестры так, чтобы той не было видно его обмоченных штанишек. – Чего ты опять обзываешься!

– Да нужен ты мне!

«Скафандр» всё же сделал своё мерзкое дело; Юрка понял, что докрутился и попросту не способен двигаться – рукава комбинезона сдавили плечи, так что перехватило дыхание. Малыш засопел.

Светка брезгливо осмотрела брата с ног до головы, наморщила нос.

– Ну за что, спрашивается, мне это наказание?! Почему именно сегодня?

Юрка вырвался из обмякших пальцев сестры и прижался к стенке.

Светка посмотрела на брата, как на умалишённого, однако тут же сообразила, что последнюю фразу она прокричала буквально во весь голос, и вновь ужаснулась.

Лифт замер, принялся задумчиво пощёлкивать своими электронными мозгами.

Светка не стала дожидаться пока откроются двери и, не особо задумываясь, ткнула саднящим пальцем кнопку своего этажа.

«Так за что же мне всё это?..»

«Да за ВСЁ, дурья твоя башка! Неужели не понятно? За ВСЁ!!!»

Светка прижалась лбом к холодной стене, ясно представляя всю ту гадость, что уже совершила, и которую теперь не исправить. Никогда и ни за что. Ни в этом мире, ни в этой жизни. Только там, за гранью, где уже поджидает страшная кара.

– Телефон, – прошептал из своего угла немного отошедший Юрка. – Не пугай меня так больше. Ладно? Это мама?..

Светка нездорово выдохнула, принялась суматошно рыться в сумке. Мелодия «Симметрис» постепенно «распускалась», наполняя утробу лифта мелодичным вихрем, который разгонялся всё быстрее и быстрее.

Светка не знала почему, но мелодия транса напоминала ей жизнь цветка: прекрасную и быстротечную. Всё начиналось с тихого перезвона – и в этот момент цветок рос, обдуваемый на заре ветрами; затем всё замирало, из-за горизонта появлялось светило, сопровождаемое дивным рокотом земных недр – гравитация пронизывала космос, а в безлюдной степи на тонкой ножке раскачивался дивный бутон. Небо озарили вспышки молний, стороны горизонта заслонились косматыми тучами, дождевые капли бомбардировали пыль, точно метеоры – гранит. Бутон гнулся к земле, заслоняясь широкими стеблями от буйства стихии. Он пытался сохранить жизнь. Ту самую, которую кто-то свыше заключил внутрь него, как в утробу матери. Спустя какое-то время буря стихла, так и не сломав цветок, а на небесной сфере снова засияло солнце. Мир окрашивался разноцветными красками, по земле струились потоки влаги, в призме капель изогнулась радуга – она соединила два берега: реальность и иллюзию. Гравитация исказилась, и транс проник внутрь. Он скользил по узлам нейронной сети, заигрывая с каждым нервом, а когда попал в кровь, сознание увидело цветок. Он расцвёл, пронизав пространство изумительным ароматом жизни. Потом прогремел взрыв – это душа пела колыбельную новой жизни, что уносилась вдаль вечерним ветерком. Семена метались из стороны в сторону, водили хоровод, оседали на землю передохнуть. Некоторые оставались тут навсегда, а другие неслись прочь, к иным мирам и галактикам. Перед ними открывались врата, а по ту сторону горизонта ждали очередные раскалённые пустыни. Измерения, в которых тоже должен прорости цветок. Спускалась ночь.

Цветок «Симметрис» сломался, так и не успев «распуститься». К сожалению, случалось и так.

«И в том мире начинался мор».

Светка заставила воображение заткнуться и нащупала телефон.

– Это мама? – повторился Юрка; за время Светкиных размышлений он всё же переборол страх и теперь сконфуженно изучал собственные штанишки.

– Глеб, – равнодушно сказала Светка. – Скинул.

– Перезвони!

– Тут связь плохая. Из квартиры наберу.

– Ну, ладно... – Юрка как-то зябко поёжился.

Лифт в очередной раз замер.

Светка вдохнула полной грудью, на всякий случай отошла к дальней стене, у которой разыгрывал пантомимы Юрка; на сей раз, малыш вжал голову в плечи и к чему-то прислушивался. Хотя Светка прекрасно знала, к чему именно.

Двери разъехались. На лестничной клетке никого не оказалось. По полу скакали больные тени, гудели, мерцая, лампы в кожухах, пахло строительным клеем и побелкой.

Юрка снова поёжился, но на сей раз не от страха, а от налетевшего с лестничной клетки сквозняка. Тот умело проник за ворот, принялся грызть рёбра.

– Странно... – прошептала Светка, осторожно выглядывая из лифта. – Ушёл.

– Может, спрятался просто? – пропищал Юрка, протягивая липкие пальцы к сумке сестры.

– Не говори ерунды! – огрызнулась Светка. – Не тронь – испачкаешь ведь!

Юрка вздрогнул, покорно опустил руки.

– Идём, нет тут никого, – и Светка решительно направилась к двери квартиры. – Он, наверное, и сам испугался из-за того, что мы тут с тобой учудили.

Юрка выскочил из кабины лифта и трусцой подбежал к сестре.

– А чего он тут вообще делал?

– Откуда мне знать? – Девочка зазвенела ключами. – Может, спросить, чего, хотел... Мало ли... соль могла закончиться или спички.

– А чего же не спросил?

– Отстань, а, – Светка вставила ключ в замочную скважину и оглянулась на брата. – Вот встретишь Германа Полиграфовича и сам у него всё спросишь.

Юрка помотал головой, нетерпеливо затоптался на месте, словно хотел в туалет.

– Ноги вытри, – фыркнула Светка и повернула ключ.

4.

Славин сидел за кухонным столом и уныло смотрел в окно, за которым уже всецело властвовал мрак. Завидев в дверях Глеба, он достал из стоявшей на полу дорожной сумки бутылку водки.

– Тебе нельзя, знаю. А вот я, пожалуй, выпью.

Глеб кивнул, садясь напротив.

– Всё настолько серьёзно?

Славин невольно вздрогнул, принялся загнанно озираться по сторонам. Глеб взял с подоконника стакан. Поставил его перед собеседником, на что тот лишь что-то невнятно пробормотал.

– Так в чём дело? – спросил Глеб.

– Я даже и не знаю, стоит ли тебе рассказывать... – Славин повертел в руках стакан. – Хотя их всех поймали, вроде как. Так что никакой опасности быть не должно.

– Кого – поймали?

– Тех уродов, что организовывали собачьи бои.

– А они тут причём?

– Притом, – Славин отчаянно пытался сладить с пробкой, но та всё никак не поддавалась.

– Дай сюда, – Глеб выхватил бутылку из вялых пальцев Славина; сжал горлышко, будто гусиную шею, и чуть было не свернул его вместе с пробкой. Послышался хруст стекла и невнятный стон Славина. – И рассказывай всё, что знаешь, – Глеб до краёв наполнил стакан.

– Странно, что следаки сами на тебя не вышли...

– Поверь, на счёт Сергея они мне основательно промыли мозги. А вот о том, что ты сейчас пытаешься рассказать, я, признаться честно, ни сном, ни духом.

– Ну, менты-то этого не знают, – Славин опрокинул стопку, жутко простучав зубами по граням стакана, и тут же заново наполнил его. – Просто ещё не докопали до тебя, – я так думаю. К тому же я слышал, ты переехал недавно...

– Ладно, бог с ними, с ментами. Говори по делу.

Славин залпом «проглотил» и второй стакан; он заметно успокоился и наполнил стопку в третий раз.

– Сергей проигрался по-крупному. Ещё там, в Москве, – Славин изготовился к третьему подходу, но Глеб предусмотрительно схватил собеседника за руку.

– Хватит! Сначала расскажи, а потом можешь хоть ужраться. Что всё это значит?

Славин глупо улыбнулся:

– Ну а чего ты хотел? Да, Сергей всегда был уверен, что ничего подобного с ним никогда не случится. Ведь он и впрямь был лучшим из нас. К тому же его было трудно перехитрить. Трудно, но как оказалось – не невозможно. Зазвездился, одним словом малец, причём ещё в бытность «зелёным» пацанёнком. А ты разве сам не заметил этого?.. – Славин уставился на Глеба мутным взором.

– Предположим.

– А тут и предполагать нечего. Нигде он в Москве не работал, как, собственно, и все мы. Сергей игрок – был, – и этим всё сказано. В общем, заприметили его тамошние барыги, предложили крышу: мол, выигрыш пополам, а от наездов конкурентов, мы защитим. Ну, Сергей естественно вспылил – ты же его знаешь, – и тут уж за него по-настоящему взялись: с чувством, с толком, с расстановкой. Машину пару раз расколошматили, квартиру чуть не спалили, да и так, на улице пару раз подкараулили, для профилактики. Одним словом, лопатили, как могли – а ему хоть бы хны! – Славин ухмыльнулся, осмысливая сочинённый каламбур. – Короче, поняли они, что Сергея только дно Яузы исправит. Правда, потом подумали и ещё покруче придумали: мол, несговорчивый ты – ладно, так и быть, – а вот посмотрим, как запоёшь, когда сам кому денег задолжаешь, – Славин всё же опрокинул третью стопку и грохнул стаканом по столу.

– И что было дальше?

– Как что?.. Предложили сыграть по крупному, а там просто развели. Это глухо – играть вот так, сам за себя, когда вокруг все блефуют.

– И сколько он проиграл?

– Много. Да ты не беспокойся – он всё отдал. Негоже было ему с долгами-то и под поезд... – Славин снова потянулся к бутылке.

– Так если за ним ничего не было, тогда смысл сводить счёты с жизнью?

– Это всё – собаки, – Славин изничтожил очередную стопку.

– Собаки? – Глеб почувствовал, как шевелятся волосы на затылке.

– Да, будь они трижды неладны! – Славин уже явно захмелел, но продолжал сражаться с непослушным языком. – Сергей пытался заработать на картах, но как-то всё не выходило. Он бы сделал это, рано или поздно, – и я ручаюсь тебе в этом! – но сроки были слишком малы. Реально, было просто не успеть! Вот он и прикупил у одного барыги бойцовую зверюгу: недолго думая, пустил её в оборот. Знаешь, когда просто так ставишь на чужого пса, деньги совсем не те. А вот когда боец твой – тут совсем другой расклад выходит! Денежек раза в два поболе удаётся подзаработать, да и купить пса могут, если тот, конечно, выигрывать постоянно будет. А ты знаешь, сколько сейчас подобное НЕЧТО на «чёрном рынке» стоит?

В царящем полумраке Глеб всё же разглядел, как Славин закатил глаза, обозначая приличную сумму. Происходящий разговор нравился всё меньше; Глеб то и дело ловил себя на мысли, что знает, чем именно закончится беседа.

Но Славин закончил так, как Глеб и предположить не мог.

– Слушай, я чего про всё это говорить-то начал... – Славин отхлебнул прямо из горла и красноречиво сморщился. – Продай мне этого пса. Тебе он всё равно ни к чему, да и мороки с ним не оберёшься, особенно если следаки и впрямь к тебе с ордером заявятся. А я завтра же на дно залягу, так что, на первых порах, и не сыщет никто. А ментам скажешь: мол, смылась собачка и дел-то!

– Так Умка – бойцовый пёс? – резко спросил Глеб, отчего Славин аж икнул.

– А по нему не видно разве?

Глеб ухватился руками за голову.

– Господи...

– Я хорошо заплачу, не обижу, – и Славин поставил на стол свою сумку. – Вот, – он расстегнул боковой карман и положил перед Глебом две сотенные пачки долларов. – Это только задаток. Как только собачка начнёт «зарабатывать» по-настоящему – я сразу же вышлю тебе гонорар.

Глеб почувствовал, как окружающий мир медленно затухает. Сознание отслаивалось от реальности, погружаясь в пучины забвения. Да, так бывает всегда, когда разум отказывается верить в случившийся кошмар.

Глеб собрался с мыслями и сказал:

– Но он же совсем не похож на убийцу.

– Кто не похож? Пёс? Да он-то тут причём?

– Как это причём? Ведь ты же его у меня купить хочешь!

Славин махнул рукой и, оглядевшись по сторонам, поманил Глеба к себе – его потное, с подрагивающими губами лицо было под стать маске безумца.

Глеб невольно подался вперёд.

– Тут такое дело – ай-ай-ай! – не хотел тебе говорить, потому что и сам толком не знаю, что к чему, – Славин снова загнанно оглянулся и захрипел уже на пороге слышимости: – В Москве некий трафик обозначился. Какие-то черти «дурь» для собак толкают. Хотя это и не дурь даже, а какой-то «озверин» неизведанный. И стоит столько, что не в приличном месте будет сказано.

– Что это за дрянь?

– Да говорю же, что не знаю! – Славин отвернулся. – Вводишь эту гадость псу, и тот превращается в чудовище, готовое убивать всех и вся.

Глеб окончательно перестал воспринимать действительность. В воображении нарисовалась картина истинного безумия: кровь на стенах, потолке, оконных рамах...

...А сквозь мутные разводы проступает улыбающееся Светкино личико; дочь прижимает к груди обгрызенные ладони и шепчет в полголоса: «Я не знаю где мелкий. Кажется, СПИНОГРЫЗ утащил его! Почему вы ничего не предпринимаете? Ведь я же вам всем рассказывала про НЕГО! ОН реален, как эта ночь!»

«А ведь Светка вчера вовсе не паясничала. Я тоже слышал про тот случай с взбесившимся псом, когда самого маленького ребёнка так и не нашли».

– Тебе, может, продавать жалко? – сухо спросил Славин. – Так ты это брось. Если животному однажды вкололи эту дрянь – это уже не пёс. Там не то зависимость сразу возникает, не то ещё что... Короче, тварь становится опасной для общества. Так-то.

– Как?.. – переспросил Глеб. – Как ты сказал?

– Я слышал, что вспышки света и монотонный шелест способны запустить повторную реакцию – вроде как приступ у эпилептика. Не всегда, но могут! Эта штука то ли на генном уровне работает, то ли она уже при первом применении что-то там, в голове перестраивает – не знаю, – Славин убрал сумку со стола и серьёзно – словно и не было четырёх стаканов – посмотрел на Глеба. – Знаю одно: таких псов нужно держать на коротком поводке, иначе...

– Иначе что? – Глеб помассировал виски; в голове творилось чёрт-те-что.

– Мозгами пораскинь, если ничего не читал про взбесившихся собак, – направо и налево беспечных хозяев грызут!

Славин нервно почесался.

– Ну, сам подумай, – снова зашептал он, – у тебя семья... Жена, дети – оно тебе надо? Я бы на твоём месте, даже думать не стал на этот счёт!

На Глеба будто ушат ледяной воды вылили: он вскочил и принялся ходить из угла в угол, цепляя невидимые во тьме предметы.

– Ты чего? – насторожился Славин. – Ну не хочешь продавать, так одолжи на время!

Глеб вдруг замер.

– Ты ведь спьяну это всё выдумал, верно? – Он быстро подошёл к испуганному собеседнику и присел на колено, силясь вглядеться в его расширенные зрачки. – Чтобы цену сбить, так?

– Чего?

– Ты придумал всё это! Про собак... и остальную хрень!

– Да какой, придумал! – Славин оттолкнул нависшего Глеба и тоже вскочил. – Ты журналист, или кто?! В городе целую банду накрыли, которая этим промышляла, а ты как влюблённая школьница в розовых снах – ах, как всё прекрасно благоухает... чтоб им всем обосраться и не встать!

– То, просто живодёры были. Там не было никаких наркотиков, которые собакам кололи!

– Ага, как же... – Славин недобро усмехнулся. – Не было. Хм... Или ты думаешь, тебе всё так на блюдечке и преподнесут с голубой каёмочкой – кушайте, не обляпайтесь! Да эту гадость через пятые-десятые руки перепродавали! И без всякой гарантии!

– Да ну! – Глеб немного отступил, но продолжил зло напирать: – А вы все, можно подумать, доверчивые такие!..

– Будешь тут доверчивым... особенно когда деньги позарез нужны, – Славин злобно засопел, громыхнул пустым стаканом по столу. – Всё через Интернет делалось. Тебе сообщают счёт, на который необходимо перевести деньги. Без всяких гарантий: хочешь – верь, не хочешь – не верь! И только потом, через месяц, а то и два сообщали, где можно это забрать.

Глеб снова сжал кулаки.

– Ты сам-то в это веришь?

– Я тебе рассказываю лишь то, что знаю сам: а уж верить мне или нет – это сугубо твоё личное дело. Да и смысл мне врать? Денег у меня уйма – сам погляди! – и поверь, я тебе даю за пса реальную цену. Столько в этом городе за него никто не заплатит. Особенно после всей этой кутерьмы с живодёрами.

Глеб почувствовал в груди, слева, неприятный укол и тут же осел на опрокинутый табурет.

– Эй, ты чего это?.. – Славин наклонился к собеседнику. – Ты в норме?

Глеб помотал головой.

– Нормально всё. Воды дай.

Славин отреагировал практически мгновенно и уже спустя пару секунд протянул Глебу прохладный стакан.

– Ты извини, если что не так... – бубнил он, шаря по стене в поисках выключателя. – Я ж не думал, что тебе настолько жалко этого чёртового пса! Я вообще другое собирался сказать. Про Сергея. А не мериться тут с тобой, сам знаешь чем...

– И что же? – Глеб осушил стакан, попытался собрать мысли в кучу.

– Он связался с теми торгашами, а потом-то всё и случилось, – Славин помолчал, словно предлагая Глебу вставить реплику, но так и не дождавшись реакции собеседника, продолжил: – Их вроде бы там всех переловили – иначе я не стал бы затевать этот разговор. Всё очень серьёзно и в твоих же интересах избавиться от собаки как можно скорее! Понимаешь, если в открытую ничего не говорят – значит, дело и впрямь дрянь!

– Дрянь? – Глеб вздрогнул.

– Да, дрянь! Ты слушаешь меня, вообще, или как? – Славин выглядел уже абсолютно трезвым, будто и не было этих четырёх стопок. – Сергей явно во что-то впутался. Причём очень основательно, если никому так ничего и не сказал. Так что если ты не хочешь дополнительных проблем, лучше сделай то, о чём я тебя прошу.

Глеб резко выпрямился.

– Мне нужно вернуться в город!

– Сейчас?!

– Да, сейчас.

Славин замер у стола совершенно сбитый с толку.

– Ну, как знаешь... Можно на него хоть посмотреть? Где ты его держишь?

– Кого?

– Пса.

Глеб снова замер.

– Я за весь день его так ни разу и не увидел. С ним всё в норме?

– Да. Просто Умка в городе. В квартире... С детьми.

Только сейчас Глеб окончательно осознал весь ужас сложившегося положения; он отшвырнул валявшуюся под ногами табуретку и стремительно выбежал в коридор.

Славин сел за стол, залпом допил оставшуюся водку. Затем сложил в сумку деньги и незаметно вышел во двор. Больше его никто не видел.

5.

Герман Полиграфович и впрямь не на шутку испугался, заслышав, как в остановившемся за спиной лифте кто-то осторожно зашевелился.

Всю вторую половину дня он был вынужден торчать у двери опостылевшей квартиры по приказанию Аллы Борисовны. Нет, конечно, Герман Полиграфович мог отказаться, но какой-то невнятный, еле различимый голос, возникший в глубинах подсознания уже здесь, на лестничной клетке, упорно советовал воздержаться от неповиновения – престарелый музыкант не хотел портить отношений с Аллой Борисовной, а потому молча терпел все её абсурдные прихоти.

Герман Полиграфович познакомился с Аллой Борисовной совсем недавно – как только переехал на новую квартиру. Вообще эти переезды случались довольно часто и, как правило, знаменовали собой не совсем приятные жизненные периоды. По своей натуре – натуре личности творческой (а Герман Полиграфович считал себя именно таким), причём несправедливо обделённой мирским вниманием, – музыкант был социально неприспособленным: всё что угодно могло запросто поставить ему предательскую ножку, надолго выбив из колеи. А в этом случае, как правило, случался продолжительный кризис. Причём не только творческий, но и бытовой.

Герман Полиграфович предпочитал не вспоминать сопутствующий кошмар: дурные мысли в голове, исчезновение и без того немногочисленных друзей, постоянные пересчёты стремительно сокращающейся наличности, которая всё чаще расходуется не на что-то необходимое, а на такую задушевную водочку, что напрочь растворяет проблемы в пьяном угаре. По вечерам в душе играла музыка... а просыпаться по утрам, как правило, не хотелось, хоть волком вой.

Когда всё же удавалось подняться, приходилось на протяжении бесконечного дня бесцельно слоняться по пустой квартире и прислушиваться к тому, как сегодня поскрипывают половицы под ногами: если как и вчера – то надежды нет; если иначе – то возможно всякое...

Затем как-то незаметно подкрадывался вечер, и, прикрываясь обязательной прогулкой, без которой вряд ли удастся заснуть, Герман Полиграфович облачался в свой традиционный плащ, приводил в порядок седые кудряшки на голове и незримой тенью спускался во двор. Ноги, точно голодные волки, неизменно выходили на знакомый маршрут, заканчивающийся у порога какой-нибудь забегаловки.

Не сказать, чтобы подобное существование уж очень нравилось Герману Полиграфовичу, да и прожить без алкоголя на сон грядущий он, скорее всего, смог бы – по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Он не считал себя хроническим алкоголиком и мысленно верил, что как только кризис отпустит, все эти забегаловки, думы относительно неопределённого будущего, хлорированная вода из-под кухонного крана на завтрак, обед и ужин, да и всё прочее, что так и норовит сломить – незамедлительно отстанет. Но для этого нужна мотивация. Например, новая работа – именно так, ведь алкашом Герман Полиграфович себя не считал и мог бросить пить не только потому, что ему завтра на работу, а от того, что эта данность вообще существует. Попутно необходимо сменить жильё – оставаться в прежней халупе отчего-то не хотелось. В старой норе с хлоркой, скрипами и отчаянием, которая к тому же проведала про все его страхи, – элементарно не выжить! Даже не смотря на новый расклад, что подкидывает судьба.

Стены давили, точно тиски, потолок опускался всякий раз, как ложишься в постель, шорохи обоев не позволяли заснуть, скрип половиц населял комнату бесплотными тенями. В какой-то момент становилось окончательно не по себе, так что Герман Полиграфович невольно начинал задумываться на счёт того, что его организм всё же дал сбой, оказавшись во власти зелёного змия. Спасали настенные часы, размеренный ход которых отгонял совсем уж дурные мысли.

Однако, как только Герман Полиграфович менял место жительства, всё моментально прекращалось, будто данная закономерность была прописана в некоем таинственном алгоритме чередования событий в природе, изменить который не могли даже происки пресловутых сил тьмы.

И так, возвращаясь к Алле Борисовне. Порой Герману Полиграфовичу казалось, что престарелая консьержка чем-то похожа на него самого. Точнее не она сама, а тот событийный круг, внутри которого она существует. Только в отличие от Германа Полиграфовича, умевшего всякий раз прорывать окружность кольца, начиная жизнь заново, Алла Борисовна накрепко увязла внутри бесцветной сферы своего собственного мирка, подобно тому, как пчела застывает в куске янтаря. Все эти бредовые газетёнки, слухи на уровне «сарафанного радио», не прекращающиеся сплетни – отгораживали недальновидную консьержку всё дальше и дальше от реальности, заключая где-то на уровне больного подсознания, которое всё чаще разрождалось очередными сумасбродными бесами. Алле Борисовне было плевать на мир, что окружает её тело, – куда в большей мере старушку беспокоили собственные догмы, которые и впрямь не требовали никаких сторонних доказательств, потому что не имели никакого смысла. А раз в жизни человека нет смысла – что можно спросить с такого индивида? Правильно, ничего. Да и индивид ли это уже?.. Скорее оболочка начинённая невесть чем.

«Это маразм, – думал Герман Полиграфович, переминаясь с ноги на ногу. – Да-да, самый настоящий маразм, только неимоверно завуалированный на фоне напускной стервозности. Старуха просто рехнулась, уверовав в собственную значимость, хотя на деле её и всерьёз-то никто не воспринимает – просто связываться не хотят. Как и я, вот».

Алла Борисовна приказала ему оставаться у дверей квартиры и никого даже близко не подпускать – она, видите ли, чего-то там вычитала такого, в своих газетёнках, отчего всем жильцам дома грозит смертельная опасность. Консьержка поднялась к Герману Полиграфовичу, якобы, за советом, но, не тратя времени на объяснения, выволокла музыканта из квартиры и насильно приволокла на наблюдательный пост. Проведя краткий целевой инструктаж на тему, кто имеет права доступа к охраняемому объекту, а кто – нет, Алла Борисовна отлучилась по оперативному заданию, так же полученному от себя же самой, для вызова подкрепления.

Герман Полиграфович так и не понял, о каком подкреплении шла речь: милиция, военные, МЧС? Или и вовсе спецназ?.. Так или иначе, но он по-прежнему оставался на своём посту: сторожил осточертевшую железную дверь, а попутно изнывал под ворохом непутёвых мыслей. В придачу, перед самым «отбытием» Аллы Борисовны, Герман Полиграфович зачем-то ляпнул, будто у него есть какие-никакие связи в прокуратуре (через знакомого конферансье) и если где бы то ни было, «данный инцидент» посчитают дурацким розыгрышем, то можно припугнуть этими самыми связями. Хотя кого именно пугать, да и зачем, Герман Полиграфович понятия не имел.

Алла Борисовна, раскрасневшись от осознания всемогущества, ушла звонить, и до сих пор не вернулась – будто канула в пучину своего же собственного безумия.

Герман Полиграфович медленно обернулся, чувствуя, как трясутся коленки, а в животе от неприятных эмоций нарождается что-то жалкое и тянущее. Казалось, что за дверьми лифта притаилось вселенское зло. Сейчас оно выпустит когти, изогнётся в прыжке и вопьётся в плоть, силясь добраться до сердца! Тогда точно не будет ни новой работы, ни новой квартиры, ни новой жизни.

Престарелый музыкант споткнулся об металлическую банку из-под краски, присел и принялся шарить руками по холодному полу, в поисках оружия, которым можно было бы отмахнуться.

Занятый делом, музыкант не заметил, как, скрипнув, закрылись двери лифта, и всё прекратилось.

Понимая, что происходящее с ним выглядит абсурдным, Герман Полиграфович поспешил ретироваться в свою квартиру – ну, к дьяволу, эту полоумную Аллу Борисовну, со всеми её причудами! У него-то ещё шарики за ролики не закатились и крыша цела, пусть и подтекает местами...

«Просто температура, жар, бред. Оттого-то и мерещится чёрт-те-что!»

В глубине души, Герман Полиграфович понимал, что так не делается – нельзя покидать пост, как бы жутко не было.