Текст книги "В лапах страха (СИ)"

Автор книги: Александр Юрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц)

– Ну-ну, Вадик, – тут же пресекла подобную развязность Зинаида Прокопьевна, а Юрка не преминул самодовольно улыбнуться в ответ.

– А он дразнится, Зинаида Прокопьевна! Вы отвернулись, а он дразнится! – наперебой загалдели сидящие по бокам девочки: Целовальникова Лена – вечная жертва слухов относительно происхождения собственной звучной фамилии; да Голубина Анжелика – набалованное дитя богатого Семёна Семёновича, который подписывал на работе какие-то очень важные документы и каждый год заезжал в сад, привозя много новых игрушек. Семён Семёнович был хорошим человеком, не то, что его противная дочка. Семён Семёнович был ОЛИГАРХОМ.

Юрка вконец расстроился: трое против одного – это совсем нечестно!

– Так, ну-ка не ябедничать! – снова пресекла всяческие противоправные деяния сердитая Зинаида Прокопьевна и стала собирать со стола грязную посуду. – Вадик, не паясничай, сейчас я тебе добавки принесу. А мадмуазели наши, почему так плохо ели? Никак уже с малых лет за фигурой следят?

Девочки переглянулись и захихикали.

«Вот почему все воспитатели – женщины? – подумал Юрка. – Они набрасываются только на маленьких мальчиков, а девочкам при этом всё дозволено. Разжиревший Вадик не в счёт! Несправедливо. Вот если бы были мужчины-воспитатели, всё было бы наоборот!»

Юрка внезапно вспомнил картинку из телевизора, на которой был изображён невысокий дядечка со скрученными за спиной руками, которого то и дело колотили и пихали дубинками два коренастых милиционера, якобы за то, что тот проник в садик и хотел подружиться с детьми. Мама тогда побледнела, словно чего-то испугавшись, и поспешила переключить телевизор на другой канал. Юрка ничего не понял, но ему отчего-то стало жаль этого пришибленного дядечку. И почему ему не разрешили дружить с детьми? Разве это так плохо? Ведь он взрослый, а не какой-нибудь школьник, который и поколотить просто так может. Юрке показалось, что он бы уж точно смог подружиться с дядечкой, однако от подобного умозаключения в голове проснулся Сверчок и о чём-то тревожно застрекотал. Пузач явно чувствовал опасность, из-за чего Юрка окончательно растерялся.

Вадик образцово обслюнявил салфетку, так что чистого места не осталось, и самодовольно принялся уделывать рубашку. Лена и Анжелика снова захихикали, но на сей раз не злорадно, а как-то вкрадчиво, будто им нравилось, что проделывал с собственным одеянием этот толстозадый уродец.

– Вадик, перестань сейчас же! – строго произнесла Зинаида Прокопьевна, грозя толстячку крючковатым пальцем с иссохшейся прозрачной кожей.

Юрка раньше никогда не обращал особого внимания на руки старой воспитательницы; сейчас, вот, обратил... и ему показалось, что сквозь тонкую, словно промокашка кожу, проглядывают такие же тонкие кости, оплетённые узловатым узором дряблых сухожилий. Юрка поморщился и попытался унять стремительно накативший рвотный позыв; он схватился трясущимися пальчиками за губы, но опоздал самую малость, и, с таким усердием поглощённый суп, оказался на ничего не понимающих девочках... Вадик довольно хмыкнул и облизал пухлые губы. Это незамедлительно спровоцировало второй рвотный позыв, в результате которого на колени парализованных девочек капало уже со стола.

– Господи, ты, боже мой! – всплеснула руками Зинаида Прокопьевна. – Ну что ещё такое?

Юрка виновато покосился на воспитательницу, несмело оторвал ладошки от влажного подбородка. Анжелика молча трясла испачканными ручками, жмурилась, наподобие ослеплённой землеройки, и всем своим видом показывала, что с ней сейчас произойдёт то же самое, что и с нерадивым соседом. Лена сначала молча изучала тёмные пятна на платьице и колготках, после чего внезапно сорвалась с места и убежала в туалет. За остальными столами сгустилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь недовольным сопением ожидавшего добавки Вадика.

– Эх, вот и поели... – покачала головой толстая повариха тётя Оля и небрежно кинула огромную крышку на кастрюлю с остатками супа. – Приятного аппетита.

Юрка шмыгнул носом. Насупился.

– Ну чего сидишь, горе ты моё луковое? – причитала Зинаида Прокопьевна, без особой неприязни подтирая за мальчиком. – Иди, отмывайся, а я пока тут приберу, – она прервалась на секунду, выдохнула, промокнула лоб тыльной стороной руки. – И ты, Анжелика, тоже ступай.

Девочка отрицательно затрясла головой. По всему было видно, что если она вдруг пошевелится или, чего доброго, пожелает что-то сказать, то с ней непременно случится конфуз, который будет не так-то легко преодолеть или хотя бы попытаться сдержать до туалета, где никто ничего не увидит.

Юрка сполз со стула и, держа салфетку перед собой, чтобы, ко всему прочему, не заляпать в придачу и пол, обречённо поплёлся в туалет. Он старался не смотреть в попадавшиеся на его пути лица, поскольку знал, что на тех сейчас начертаны ехидные улыбочки, от одного вида которых захочется бежать без оглядки в поисках мамы!

В туалете его уже поджидала Лена. Она топнула ножкой в розовой туфельке и, кивком головы, указала на жирные пятна, которые сдобно пестрели на одежде.

– Дурило! – плаксивым тоном сказала девочка, силясь не разреветься по-настоящему. – Знаешь, что мне теперь от мамы будет? А папа вообще... – Бледное личико Лены исказила страшная гримаса, словно девочка мысленно нарисовала картину кровавой расправы над собой.

У Юрки эта гримаса вызвала странную ассоциацию с непроглядной тьмой, – Сверчок прострекотал, что это СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ!!!

– Так ты скажи, что это я во всём виноват, – Юрка потупил взор, осторожно прошмыгнул к раковине. – Пускай они меня поругают.

– И чего? – не унималась девочка. – Ну, поругают они тебя тут, при всех, а дома всё равно мне всыпят!

– Как это? – Юрка старательно отскребал с казённой салфетки суп, перемешанный с желудочным соком; от раковины распространялся сдобный аромат лука и капусты.

– А так: ремень возьмут и отстегают!

– Ремнём?

– А то чем же! – Лена смахнула первую слезу. – А тебя разве не так папа воспитывает?

Юрка решительно замотал головой: конечно не так!

Совершенно спонтанно мальчик вспомнил слова мамы на счёт того, что ему ещё повезло с родителями. Живи он в семье Целовальниковых, всё было бы иначе. В плане воспитания и наказаний за казалось бы безобидные шалости... А началось всё с того, что Юрка что-то там натворил, а когда его стали отчитывать, попытался надуться, словно озорство не стоило того, чтобы за него ещё и нотации выслушивать. А мама в тот вечер была непреклонна. Более того, принялась, по обыкновению, запугивать: вот будь Целовальников-старший его папочкой, непременно бы показал непутёвому сынку, где раки зимуют! Чтобы впредь неповадно было безобразничать. Тот тон, каким мама всё это озвучила, совсем не понравился нашкодившему Юрке. А уж представить какого-то там Целовальникова-старшего в роли родного папы, да в придачу, чтобы тот показал ему, где раки зимуют, он и вовсе не мог. Что это, вообще, за раки такие? Очередная страшилка для пугливых детишек, вроде него самого, или бяка куда пострашнее?..

Сейчас, находясь в туалете, у раковины, Юрка прекрасно понял, кто такой Целовальников-старший, и что подразумевается под этими самыми, зимующими не пойми где раками.

В голове одобрительно затренькали, отчего Юрка, сам того не желая, улыбнулся.

– Повезло тебе, – констатировала из-за спины Лена, про которую Юрка невольно забыл. – И чего, тебя вообще не трогают?

– Не-а, – вновь замотал головой Юрка, радуясь тому, как здорово он блеснул сообразительностью перед Сверчком.

– Хорошо тебе, наверное, живётся...

– Да не очень.

– Но ведь сам же сказал, что не бьют.

– Родители – нет, – Юрка тщательно отжал салфетку и на глаз оценил проделанную работу. – На меня сестра охотится.

– Сестра? – не поверила Лена. – Охотится?..

– Ага, – кивнул Юрка; он обречённо вздохнул и принялся оттирать личико.

– Врёшь. А сколько ей лет?

– Двенадцать, – поразмыслив, ответил Юрка, с благоговением прислушиваясь к стремительно нарастающему внутри головы гулу – Сверчок сегодня был явно доволен им. – Двенадцать с половиной! – воодушевился мальчик. – Скоро уже тринадцать будет.

– Аааа, – кивнула Лена. – Да, такая может.

– Откуда ты знаешь?

– Папа рассказывал, – медленно, будто что-то припоминая, ответила Лена.

– А он откуда знает?

Девочка замялась.

Юрка выковырнул из ноздри порядочный ломоть картошки и тут же брезгливо бросил в раковину. Вот так он и ел: практически не пережёвывая, силясь скорее протолкнуть неугодную пищу в желудок – там-то с ней запросто управятся! Жаль, сегодня не вышло.

– Не бойся, я никому не расскажу, – честно признался Юрка, с серьёзным видом изучая пятна на одежде.

– Я и не боюсь: просто слово вспомнить не могу – странное оно какое-то...

Юрка призадумался: он тоже знал много взрослых слов, которые казались ему странными и непонятными. Один СПИНОГРЫЗ чего стоил! Буковка «С» походила на серпик умирающей Луны. В страшных мультиках, как правило, на его верхнее остриё натягивают малиновый колпак с помпончиком, из-под которого таращится зловещий глаз, а нижний – хищно шныряет из стороны в сторону, выискивая, кого бы можно подцепить крючком за шиворот, чтобы утащить в своё логово за небесным горизонтом, откуда невозможно бежать. Если никто не попадался, месяц замирал на месте и устрашающе вращал единственным глазом, стараясь уловить взор сидящего у телеэкрана малыша... Затем чудовище вздрагивало, напрягалось и переламывалось в нижней трети, порождая на свет – точнее в ночи! – уродливый рот. В разные стороны летела серебристая крошка, а из пасти нарастал свирепый голодный рык, от которого замирало сердце, а ноги становились ватными, не способными унести тело прочь от рокочущего телевизора.

После того принеприятнейшего случая, Юрка зарёкся больше не подглядывать, что же там такого интересного смотрят родители, когда они со Светкой, якобы, уже спят.

А слово СПИНОГРЫЗ теперь отчётливо соотносилось с чем-то ужасным, подобным той страшной зверюге, что так походила на месяц, хотя на деле таковым и не являлась. Она просто прикидывалась, дабы подманить глупую жертву поближе.

Юрка знал: нарисованное существо всамделишное – как и Сверчок, что тоже жил в книжке, прежде чем СПУСТИТЬСЯ в реальность, – а все разговоры родителей относительно его буйной фантазии, не что иное, как элементарное непонимание происходящего. Ведь взрослым свойственно прятать собственные страхи под ширмой беззаботной жизни. Куда проще посмеяться над очередным кошмариком, пересказать его друзьям на работе или просто забыть страшный сюжет, списав дурное сновидение на непонятный СТРЕСС. А вот принять ужас, как есть, – это для них непосильная задача. Потому что нельзя объяснить его суть: откуда, зачем, почему? И чем всё закончится на той стороне...

Однажды Юрка посмотрел на ночное небо и увидел Луну. Небесное тело и впрямь следило за малышом своим мутным взором. На бледном лице застыла маска безразличия, но Юрка прекрасно знал, что это всего лишь показное притворство – он нужен чудищу, иначе зачем ещё так пристально следить? В тот вечер спасло лишь то, что объект был круглым – ему нечем было подцепить столь желанного мальчишку за ворот куртки. Юрка тогда не на шутку испугался, да так, что боялся до сих пор! Особенно когда Луна худела, и представала по вечерам в образе того самого плотоядного месяца... который со временем начинал толстеть, пока вновь не принимал круглые очертания. Мамочка твердила, что всё это законы природы: солнце, тень от земли, лунные фазы – но Юрка знал, что всё обстоит совершенно иначе! Это он такой осторожный, но улица полна и другими мальчиками, которым страшная тайна пока неведома... А взрослые даже не желают им помочь, потому что не верят в очевидное. Пришлось приспосабливаться самому. Юрка ходил пригнувшись – как раскаявшийся грешник, – изредка поглядывая на небеса: не затаился ли где над деревом или столбом хищный крючок...

– А, вспомнила! – радостно воскликнула Лена и даже захлопала в ладоши. – Школа жизни!

Юрка вздрогнул и с готовностью оторвался от неприятных размышлений.

– Чего-чего?

– Когда папа что-то объясняет мне или маме, – затараторила повеселевшая Лена, – то всегда говорит, что этому его научила Школа жизни!

– А что это за школа такая? Где она находится, и кого в ней учат?..

Лена прыснула, уткнула курносый носик в розовые ладошки.

– Дурачок! Это же так просто говорят: «Школа жизни», – а на самом деле никакой школы и нет!

– Как это? – Юрка был окончательно сбит с толку.

– Это просто выражение такое, – принялась объяснять девочка. – Когда человек что-то знает, опираясь только на собственный опыт. Вот ты прикасался когда-нибудь к включенному утюгу?

Юрка глупо кивнул – а кто не прикасался? Ведь прибор просто манит: ну же, потрогай меня!

– Вот! Так ты узнал, что утюг может быть горячим, даже когда штепсель не воткнут в розетку! Этому тебя научила Школа жизни – то есть, твой собственный опыт.

– Но я и так знал, что утюг может горячим быть... – Юрка озадаченно посмотрел на Лену.

Девочка погрозила пальцем – совсем как мамочка, когда рассказывала про добрую Луну.

– Но ведь всё равно решил проверить! А вдруг!.. Теперь знаешь, что «вдруг» лучше не доверять. И чем человек старше – тем больше у него опыт по выживанию в Школе жизни, а значит, такой человек намного умнее. Ему проще бороться с проблемами, и проживёт он дольше. Вот так-то. Понял?

– Как-то не очень... – Юрка разочарованно почесал затылок.

– Ну ведь у тебя есть родители, так? – не унималась вошедшая в раж Лена. – Они ведь старше тебя, верно?

– Ну да...

– Значит умнее, потому что больше твоего обжигалась! И ты, сам того не ведая, прислушиваешься к их наставлениям, – Лена замолчала, склонила голову на бок, будто прислушиваясь к собственным мыслям.

Как же, прислушивался... Нет, Юрка внимал наставлениям, но определённо не родительским. Последним он просто повиновался.

– Как-то так... – вздохнула девочка. – Я, если честно, и сама не до конца всего понимаю. Просто папа говорит: так-то и так-то, потому что этому научила Школа жизни.

– Ясно, – кивнул вконец запутавшийся Юрка, чтобы хоть как-то передохнуть. – А что твой папа говорит про старших сестёр?

– Ах да! – спохватилась раскрасневшаяся Лена. – Он говорит, что девочки в таком возрасте большие... – Одногрупница вдруг осеклась, покраснела ещё гуще и принялась спешно подбирать нужное слово, бегая глазёнками по потолку.

Юрка терпеливо ждал, но затянувшаяся пауза отчего-то нравилась ему всё меньше и меньше.

– Они злые, – кое-как вывернулась Лена. – Девочки в её возрасте. Этому папу научила Школа жизни.

– Злые? – нерешительно повторил Юрка и тут же добавил: – А почему злые твой папа не говорил?

Лена отрицательно мотнула головой.

– А ты не могла бы его спросить? – в полголоса спросил Юрка. – И как их можно снова добрыми сделать?

– Их надо ВОСПИТЫВАТЬ, – глухо произнесла Лена, упершись взором в пол; девочка помолчала, после чего робко посмотрела на нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу Юрку, словно ожидая ответной реакции на свои слова.

– А ты уверена? – спросил мальчик.

Лена кивнула. Затем снова покраснела. Состроила некое подобие улыбки.

– Уверена. Ведь я тоже девочка.

– И ты тоже станешь злой? – не поверил Юрка.

– Я – нет, – улыбнулась Лена. – Меня папа воспитывает.

Юрка не знал почему, но ему вдруг сделалось грустно. А одновременно, жаль всех маленьких девочек, которым судьбой предначертано, по истечении двенадцати лет жизни, превратиться в этаких злобных существ, ступивших на грешную землю с одной только целью – до смерти замучить своих младших братишек.

«Ну почему все папы не показывают своим дочерям, где раки зимуют?! Ведь так можно пресечь зло».

Сверчок как-то недовольно цокал под лобной костью – видимо у него на сей счёт было своё собственное мнение. Однако делиться мыслями насекомое не спешило – возможно, это была очередная игра.

Юрка, ничего не говоря, завернул кран.

2.

Глеб заехал после обеда, как и обещал. Марина сидела в кафе на Полетаева и безучастно поглощала фирменный салат с каким-то экзотическим названием, которое было просто невозможно выговорить.

Зачуханная «десятка» словно побывала под потоком сели; автомобиль соскользнул с проезжей части и нерешительно вскарабкался на расположенную у дверей кафе парковку. На асфальте осталась дорожка из расплющенных каштанов, быстро смываемая усилившимся за последние два часа дождём. По тротуару текли полноводные реки, которые собирались у водостоков в бездонные озёра, и бурным, шипящим потоком низвергались в тёмные недра подземных коллекторов.

На днях Марина видела по телевизору, как где-то на юге под мамой с коляской разверзлась земная пучина – то ли коммунальщики чего не доглядели, то ли стихия так разбушевалась... то ли и не стихия это была вовсе. Женщина просто прогуливалась по улице, как ни с того ни с сего, земля ушла из-под её ног, поглотив ни в чём не повинного малыша. Из-под тротуара, в буквальном смысле, вылез сказочный Змей Горыныч, от которого попросту не было спасу. Да, Марина отчётливо помнила, как приехавшие на место происшествия репортёры передавали картинку с перепаханной землёй, вывороченным асфальтом, разбросанным по проезжей части гравием и беснующимися клубами раскалённого пара.

«Уж чем-чем, а безумным ужасом матушка земля полна-полнёхонька ещё с незапамятных времён! Много всяческой нежити было понапридумано ещё дряхлыми старухами, что сидели за ткацкими станками и, в полусонном состоянии, усмиряли всевозможными страшилками резвящуюся детвору».

Вот и та местность, что проецировалась на экран телевизора, больше походила не на эпицентр вполне рациональной трагедии, а на логово очнувшегося от многовекового сна чудовища. Особенно при резких порывах ветра, когда всклокоченные белые пары, принимали очертания невиданных доселе созданий.

«Хотя, возможно, так оно и было на самом деле, – подумала Марина, откладывая прочь салфетку и столовые приборы. – Это там у них – ЧП: не досмотрели, не доглядели, не предотвратили. А на самом-то деле, может, и нечего было досматривать, доглядывать и предотвращать? Это ведь всё страшная сказка: поди, предугадай, куда заведёт писанный невесть кем сценарий».

– Так, хватит! – одёрнула себя Марина вслух, осознавая, что разгрызенная перед обедом таблетка алпразолама чрезмерно взбудоражила её и без того взведённое сознание. – Это просто несчастный случай. Непредвиденное стечение обстоятельств. Случайность. Ведь по статистике, за момент времени, равный одной секунде, в мире гибнет порядка сотни ни в чём не повинных людей. Просто так. Потому что так устроена жизнь.

Из-за соседнего столика деликатно откашлялись; Марина вздрогнула и несмело оглянулась. Ухоженный старичок с лоснящейся лысиной, отменно отутюженный и сдобно накрахмаленный, – белые манжеты наверняка в жизни не знали следов грязи. Сквозь стёклышки интеллигентных очков в узенькой оправе недобро поглядывают два мышиных глазка. Буравят по правилам Буравчика...

«Бред».

Старичок покачал головой и, промокнув подложенной под воротник салфеткой блестящий лоб, принялся усердно изучить свежий номер «Российской газеты»; Марина даже на расстоянии ощутила сдобный запах типографской краски.

Салатик с экзотическим названием просто разложился.

«Никак из бывших управленцев, – подумала Марина. – Как их тогда величали?.. Директора? Председатели? Партийные руководители?.. Хотя и сейчас то же самое! Изменились лишь условия бытия, а определения остались прежними. Такие, вот, и кричат, когда уже ничего нельзя изменить или исправить, брызжа слюной, активно жестикулируя, спуская на кого не попадя собак: мол, это всё не мы! Мы бы такого уж точно не допустили! Это всё ОНИ!»

«ОНИ – это, позвольте спросить, кто? А, не важно. ОНИ – это в, первую очередь, виновные во всех смертных грехах. А таких, как правило, на верхушке нет. Селекция, естественный отбор, теперь, вот, ещё загадочная евгеника. Перевелись гады в управленческой среде. Они просто вымерли, закопались в землю, окаменели. Может, растворились или и вовсе распались на атомы... А виновные, все внизу. Под вратами эфемерного Олимпа. Например, всякие южные национальности – они просто созданы для того, чтобы валить в их огород всякий шлак. Рельсы заминировали – это экстремисты, метро взорвали – это шахидки, мама с коляской провалилась – так это и вовсе госторбайтеры, кои клали тут накануне тротуар, что с них взять! Да, про рельсы... «Невский экспресс» – был, кажется, такой поезд... Да в том-то и дело, что был. Кое-кто отмыл денег на ремонте пути: по законам жанра, лопнул рельс, состав поезда слетел под откос, погибли люди, а посадили двух чеченских братьев-террористов. Это оказалось легко – в те времена чеченцев ненавидели до боли в зубах, а ФСБ быстро подсуетилась: вырыла на месте крушения яму, оставшуюся, якобы, от взрыва. Так-то. Всё это правда, в которую мы до остервенения хотим верить. А на верхушке все, конечно же, святые».

Марина улыбнулась; старичок больше не обращал на неё внимания – газета засосала его вместе с потной лысиной, мышиными глазами и белыми манжетами.

Подошёл улыбчивый официант и, вкрадчиво выпросив на чай, удалился, довольный собой, будто оттяпал у Миллера половину акций «Газпрома».

Марина вышла на улицу; она немного постояла под козырьком, не желая ступать под дождь. Порывы мокрого ветра заставили мышцы неприятно содрогнуться. Под ногами вращались стремительные водовороты. Своими влажными щупальцами они сгребали с тротуара всевозможный мусор, спихивали его в основной поток и увлекали в глубины канализации. А там уже начиналась ритуальная ЖРАТВА: всё это гадостное безобразие перемешивалось, насыщалось нечистотами и подносилось к столу.

Марина брезгливо поморщилась. Собралась с мыслями и засеменила к парковке.

«Действительно, сколько ходим по тротуарам, а даже представить себе не можем, что именно творится в данный момент под ногами... Может там и впрямь кто-то уже скребётся, точно гигантский крот, всё с большим остервенением выгребая землю из-под асфальта, стремясь как можно скорее добраться до свеженькой плоти. Ведь уличная грязь, наверное, уже порядком приелась, а дождевые водовороты – всего лишь чопорное чаепитие на исходе дня».

– К чёрту таблетки, – прошептала Марина, уклоняясь от снующих машин. – Сегодня – к чёрту!

«А та мамочка ведь тогда выжила! Ошпарилась до не узнаваемости – даже по телевизору не показали, – но уцелела! Она ухватилась одной рукой не то за кусок арматуры, не то за перевернувшуюся скамейку и повисла над кипящей бездной, силясь не разжать обваривающиеся пальцы второй руки. Она даже умудрилась удержать коляску... однако, к сожалению, малыш выскользнул и угодил в самое пекло. Даже ни будь стремительного течения, утянувшего крохотное тельце вглубь коллектора, спасти ребёнка вряд ли бы удалось – он моментально сварился, возможно, даже не успев проснуться».

Марина забралась в машину и посмотрела на мужа.

– Ты чего? – насторожился Глеб.

– Ничего, а ты чего?

– Да так. Вид у тебя какой-то странный.

– Думаешь, у тебя лучше?

– Не уверен.

– Ну и не лезь тогда со своими наблюдениями!

Глеб вздохнул.

– Чего, не отпустили?

– Там некому отпускать, – отмахнулась Марина. – Начальство всё в Москву укатило и до конца дня вряд ли объявится. Если что, Лилька прикроет.

– Значит, можем ехать?

– Да, – кивнула Марина и принялась на ощупь искать ремень безопасности. – А ты разве в сервисе не был?

– Был.

Марина недоверчиво глянула на мужа. Покачала головой.

– А чего машина так уделана? Или механики вместо мотора в грязи ковырялись?

– Да причём тут это, – выдохнул Глеб.

На парковку, точно гигантский колорадский жук, заполз БМВ престижной Х-серии. Для порядка подрыгался из стороны в сторону, после чего принялся нерешительно сновать между припаркованными автомобилями. Такие авто обычно начальники дарят своим «сознательным» секретаршам и помощницам, дабы те потом, вот так, тупо кружили на ограниченном клочке пространства в поисках свободного места.

Глеб напрягся.

– Там дел... не при тебе будет сказано, до какого места. Если сейчас машину поставить, неизвестно, когда её починят. Если, вообще, починят.

– Значит, вдобавок ко всему, поедем на сломанной «десятке»! – Марина кое-как сладила с непокорной пряжкой ремня безопасности, пихнула ту в приветливо щёлкнувший замок. – Замечательно! Не хватало ещё заночевать где-нибудь на полпути!

– Да всё нормально будет, – отмахнулся Глеб. – Ребята на глаз посмотрели и ещё недели полторы резерва дали. Главное... – Глеб хлопнул кулаком по рулю. Нажал сигнал. – Давай, проваливай отсюда! – прокричал он в адрес пристроившегося сзади БМВ и принялся суетно насиловать рычажок коробки передач, ища задний ход.

– Главное что? – переспросила Марина. – Не ездить на ней?

– Вот ведь дура! – прошипел Глеб и, открыв дверь, принялся откровенно жестикулировать, гоня джип прочь.

– Ну, спасибо, – холодно проронила Марина, смотря в боковое окно.

– Да я не тебе, – Глеб вернулся в салон.

– Догадалась уже, не дура!

– Главное, не заправлять чем попало, – терпеливо разъяснил Глеб; он жалостливо посмотрел на индикатор количества топлива и решительно произнёс: – Я на Окружной 95-го залил, на всё что было. Думаю, бензонасос справится.

– Я даже не смею спрашивать, сколько ты за него отдал.

– Да, тебе лучше не знать.

– А тебе лучше привезти меня назад до полуночи! – парировала Марина, холодно смотря на мужа. – Потому что эти двое в квартире – похлеще инопланетного вторжения!

Глеб невольно вздрогнул.

– А ты не перебарщиваешь с ассоциациями?

– Ни капли.

3.

У подружки была эпилепсия. Именно поэтому родители так рьяно и оберегали своего единственного ребёнка. Ведь случись приступ, малышка повалился бы наземь, где стояла и, чего доброго, могла задохнуться. Признаки надвигающегося приступа можно было определить заранее: девочка начинала часто моргать и с трудом фокусировала взгляд на предметах. Во время своего неведения относительно страшного недуга подружки, Марина не обращала на подобные знаки особого внимания, думая, что той что-то попало в глаза, или она просто так дурачится... Однако беспечность царила лишь до поры до времени. До того момента, пока не закончились шутки, а в голове Марины не поселился демон.

Что такое эпилепсия, вернее основные её метаморфозы, Марина узнала много позже. В школе, на уроке литературы, учительница рассказывала про сказку «Алиса в стране чудес», которую написал Льюис Кэрролл, якобы, в подарок своим знакомым, растивших трёх дочерей, – всего детей было пятеро. Именно с одной из девочек – Алисы Лиддел, – знаменитый в будущем писатель и срисовал, по мнению многочисленных исследователей его творчества, образ Алисы – девочки, очутившейся в странном мире, населённом не менее странными существами, от лицезрения коих порой пробирала дрожь.

Большинство критиков были уверены, что Кэрролл страдал некоей малоизученной формой эпилептического расстройства: «эпилепсией височных долей головного мозга». Он не впадал в каматоз, подобно давней подружке Марины, не падал как подкошенный, не писался и не исходил слюной. Он просто входил в некое заторможенное состояние, сродни забвению от сильнодействующего наркотика, – индуисты назвали бы его «нирваной». То был своеобразный форпост между реальным миром и фантазией! Именно там, скорее всего, и находилась та самая развилка с множеством указателей и путей, что нередко упоминается в большинстве сказок; выбор же пути оставался за отдельно взятым путником, очутившимся по воле рока за границами мироздания.

Писатель не спал, но и не бодрствовал, при этом он видел странные вещи и небывалых созданий, которые впоследствии и перекочевали на страницы его произведений, поражая разум и воображение многих читателей того, да и нынешнего времени. Кое-кто даже называл Кэрролла озабоченным педофилом: якобы он был не в своём уме, пристрастился к фотографии и частенько снимал нагишом десятилетнюю Алису Лиддел, в которую был тайно, а может и не только тайно влюблён.

Много позже, Говард Филлип Лавкрафт, так же перенёсший в детстве несколько сильнейших психических расстройств из-за необходимости смены места жительства ввиду обрушившейся на его семью бедности, назвал подобное состояние личности «расширением сознания», способным порождать на свет божий иррациональные образы из глубин подсознания, кои поступают в него из других миров и галактик, под воздействием силы мысли, однако остаются, до поры до времени, заточёнными в рамках рациональности. Сдерживаемыми сознанием, – если объясняться доступным для современного обывателя языком. Лавкрафт тоже видел всевозможных перепончатокрылых тварей, не дававших ему покоя ночи напролёт.

У Стивена Кинга так же не обошлось без подобных проблем. В детстве он серьёзно переболел воспалением среднего уха, из-за чего так и преуспел в своём творчестве запугивания простых смертных образами, порождёнными его изнывавшим от жара воображением. Ведь скопившаяся в голове за время болезни жуть не всегда вырывается скопом и сразу. Чаще она старается просто затаиться, дабы потом охватить куда большую аудиторию впечатлительных масс, страхи которых можно не спеша обгладывать на протяжении десятилетий.

На том уроке учительница ещё много о чём говорила, но Марина пребывала в том самом заторможенном состоянии, постепенно осознавая, как сходно протекали процессы у великих мыслителей, и как всё это было похоже на её теперешнее состояние. Про подружку Марина тогда на время забыла.

С обычной эпилепсией можно просто родиться. Она вроде как лечится при помощи электрических разрядов, которые, якобы, могут восстановить нарушенные нейронные связи в коре головного мозга, в результате чего человек моментально окажется здоров и никогда больше не вспомнит про свой страшный недуг. Достаточно даже любого стресса: как то, смерть близких, автомобильная авария, или рождение ребёнка. В случае с обычной эпилепсией – это, вполне возможно, и сыграло бы решающую роль, однако тот червь, что засел в голове Марины, отказывался подчиняться земной логике: она родила дважды – но ничего не изменилось. Только постороннее присутствие в голове сделалось ещё ощутимее. Особенно после рождения Юрки. Точнее момента, когда она впервые увидела фиолетовое тельце своего полуживого сына в стерильных пальцах врача. Затем она услышала крик, больше походивший на стрекотание недовольного насекомого, а уж никак не на плачь новорожденного. И это было пострашнее всего остального!

Марина вздрогнула, огляделась по сторонам. Глеб уже миновал улицы Гагарина, Спортивную, Халтурина и теперь скучно погазовывал у светофора на Циолковского. За лобовым стеклом простиралась артерия федеральной трассы М-5 и традиционная пробка на пересечении с Южной Окружной дорогой.