Текст книги "В лапах страха (СИ)"

Автор книги: Александр Юрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)

Они спустились вниз по Братиславской и теперь шли мимо ЦПКиО. Юрке не очень нравился этот маршрут, потому что где-то рядом располагался канализационный слив, отчего воздух был сдобно пропитан нечистотами. С мамой он здесь никогда не ходил – та словно чего-то опасалась, – а вот Светка, как нарочно повела столь дурно пахнущей тропой.

Под ногами затаились приоткрытые канализационные люки, в чёрных зевах которых бурлила смрадная жидкость. Она силилась пробиться ещё глубже, туда, где не бывал ни один живой человек на планете Земля. Юрка во все глаза смотрел под ноги, силясь случайно не повалиться в такой вот лаз, в извечную темень, где даже дружелюбный Сверчок окажется не в силах помочь!

Однако Светка, словно разгадав тревожные мысли брата, свернула напрямки, а когда Юрка в нерешительности замер на последних сантиметрах асфальтовой дорожки, только хмыкнула и направилась дальше.

Юрка вздыхал и плёлся следом.

Их окружил яблоневый сад: светлый и, такое ощущение, необъятный. Опрятные деревца держались обособленно друг от друга, и именно из-за этого сам сад разрастался на глазах, увеличивался в размерах, заставляя сознание уноситься за пределы доступных пониманию границ. Город отступил, позволив детям хотя бы на миг окунуться во что-то восторженное и прекрасное. В незримую страну-фантазию, коей лишён чёрствый мир обыденности. Однако налетевший непонятно откуда ветерок тут же приволок за собой облезлый хвост: канализационные нечистоты, запах выхлопов и аэрозоли грязных улиц – воссоединившись, злокачественное марево водрузило реальность на законное место. Деревца лишь содрогнулись, принялись недовольно покачивать голыми ветвями, силясь отмахнуться от зловещей реальности. Но тщетно. Та не желала больше терпеть потустороннего присутствия.

Почва под ногами пружинила, а шагать – как это ни странно – сделалось заметно легче, даже не смотря на спутанные вихры догнивающей травы, коричневую листву и покрытые плесенью плоды.

Юрка терпеливо выгреб из общей коричневой массы более-менее твёрдое яблоко и принялся пинать плод перед собой, точно футбольный мяч. Обычно подобным образом он «издевался» над каштанами, когда ходил с мамой по Полетаева. Особенно спускаясь в сторону дома: можно было двинуть по ореху ещё от детской поликлиники, и восторженно наблюдать за тем, как тот летит по инерции до следующего перекрёстка, подпрыгивая, словно толстенный кот на мокрых лапах, и распугивая редких прохожих.

В яблоневом саду проделать нечто подобное, естественно, не получится: и почва под ногами – не гладенький тротуар, да и гнилое яблоко – не прыгучий орех. Юрка старался бить вскользь, чтобы сохранить округлую форму снаряда как можно дольше, однако тот после каждого очередного пинка, вырывающего из его боков зловонные клочки коричневой плоти, худел буквально на глазах, превращаясь во что-то омерзительное, что оседало серой кашицей на носах ботинок.

– От Марины не влетит? – спросила Светка, поджидая брата, и, кивком головы, указала на заляпанную обувь.

Юрка засопел похлеще паровоза, что лезет в гору; чего уж там, расстаться с яблоком не так-то просто, да и о мамочке забывать не следует. Однако сад закончился так же быстро, как и начался, оставив горести и невзгоды заключёнными внутри рамок своего периметра.

За садом начинался пустырь, расчищенный огромными бульдозерами для возведения очередных многоэтажек. Местность больше походила на лунный ландшафт или на засекреченный военный полигон, где взрывают страшные бомбы. Вырытый котлован под соседнюю высотку напоминал кратер. Разрекламированной «зелёной зоной» пока не пахло и в помине.

Юрка весь сжался, любуясь отходами повседневной строительной деятельности: пустые глазницы окон, торчащая из бетона арматура, вогнанные в плоть земли сваи. Малыш зажмурился, запрокинул голову, открыл глаза, в попытке отыскать родные окна.

Их десятиэтажка высилась над всем этим унылым скоплением, точно космический посланец, занесённый безудержной волной человеческого прогресса в совершенно незнакомый мир, условия быта которого и сама суть существования были далеки от понимания, как Альдебаран далёк от Солнечной системы...

Юрка вздрогнул.

Откуда это?

Сырая земля под ногами закончилась, и дети ступили на асфальтовый панцирь будущей парковки. Юрка сразу же принялся отбивать грязь с подошв ботинок, а Светка, подражая брату, пристально всмотрелась в окна столь ненавистной ей квартиры.

– А мама с папой скоро вернуться? – Юрка невинно взирал на сестру.

– Вернуться-вернуться, – скороговоркой ответила Светка, поправляя съехавшую с плеча сумку. – Никуда не денутся, не боись.

– А я и не боюсь, – соврал Юрка. – Можно я тут пока поиграю?

– Вот ещё! Чтобы ты потом заболел, а я крайней осталась?.. Ну нет, не дождёшься. Идем, а то ты и так уже, как переваренный рак – сейчас продует и всё! Марина потом мне весь мозг вынесет.

– Как это?..

– Так это! – передразнила Светка, косясь на ватагу чаек, скучающих у мусорных бачков. – А ну, кыш, пошли!

Юрка снова вздохнул.

– А этот, там... – прошептал малыш. – Он же целый день один сидит. Голодный. Он ведь на нас не накинется?

– Ну, конечно, вот сидит там, у двери, и тебя поджидает.

– Сама же вчера пугала.

– Шутила я. Вопрос исчерпан?

Юрка ничего не ответил, только недовольно кивнул.

Доволен... Да, он доволен, но лишь ответом, не более!

Светка схватила брата за руку и потащила к подъезду. Юрка посопротивлялся, но только так, для проформы, после чего заковылял уже самостоятельно.

Алла Борисовна куда-то запропастилась. Светка удивилась, но, одновременно, и порадовалась – встречаться со сварливой старухой совсем не хотелось. Девочка шикнула на брата, чтобы тот вёл себя как можно тише – по возможности, тише мыши. Юрка постарался, как мог; вдвоём, дети неслышно проскользнули к лифту.

Закуток консьержки и впрямь пустовал: на столике валялась растрёпанная газета с обведённой салатовым маркером статейкой. Светка вытянула шею, но из-за приглушенного света разглядеть ничего так и не смогла.

Лифт прибыл как никогда быстро; дети поспешили проскользнуть в его гудящий зев.

Внутри Юрка заметно нервничал: он выпятил нижнюю губу и молчал, точно партизан на допросе, изредка косясь на помигивающие лампы дневного освещения. Собственно, Светка ничего и не спрашивала, так пожурила лишний раз, что мог бы и побыстрее ходить, когда этого требуют обстоятельства. Юрке было плевать на обстоятельства.

– Вот! – как могла, весело произнесла Светка, демонстрируя ошарашенному Юрке палку колбасы. – Это на тот случай, если наш дружочек проголодался.

– Большая, – Юрка довольно кивнул, изобразив на лице одобрение. – Должно хватить. Он вроде вчера не очень много ел...

– Хватит причитать! Глеб, по любому, ему что-нибудь оставил. Он же не дурак, – Светка убрала колбасу, невольно отметила про себя, что ввиду заоблачного настроения из-за недавнего разговора с Олегом, она совсем не прислушивается к собственному подсознанию. А на душе и впрямь было как-то, ну не совсем хорошо.

«Ну вот, и ты, подруга, туда же».

Лифт вздрогнул и остановился. В системе привода была неисправность: двери открывались не сразу, а спустя какое-то время, так же как и закрывались, словно недружелюбная железяка, призванная облегчить жильцам быт, вершила свой собственный план, конечная цель которого оставалась неизвестной.

Светка нетерпеливо постучала носком кеды в дверь. В стене пару раз щёлкнуло, после чего створки нехотя разошлись.

Со стороны лестничной клетки к лифту скользнула размытая тень; Светка невольно вскрикнула.

Юрка сел на пол где стоял и понял, что описался.

ТЕМ ЖЕ ВЕЧЕРОМ.

1.

Григорий Викторович нехотя оторвался от изучения фотографии. Затушил истлевший окурок. Задумчиво посмотрел в переполненную пепельницу и понял, что на сегодня хватит: нужно сделать передышку. Один крохотный осенний вечерок, и завтра он будет снова в строю. Так было не раз и не два: подобное творилось на протяжении всей его жизни. Приходилось насиловать собственный организм в угоду правому делу. Истина должна всплыть на поверхность. Во что бы то ни стало, назло всем тем, кто так упорно скрывают её от недальновидной общественности.

Григорий Викторович похлопал себя по впалым щекам, сипло выдохнул. Руки сами по себе потянулись к ящику стола за очередной порцией никотина.

«Надо бы подсократить курительный НЗ ещё на парочку условных единиц. Затем уж домой».

Следователь склонился над ящиком стола и в этот самый момент в дверь решительно постучали.

– Минуточку! – прохрипел Григорий Викторович, но дверь уже открылась. На пороге возник опер Вадим.

Григорий Викторович выпрямился и, близоруко сощурившись, посмотрел на коллегу, из-за спины которого вырывались лучи ослепительного света.

– Ё-моё! – воскликнул Вадим, отмахиваясь от клубящегося в кабинете дыма. – Виктрыч, ты так в нежить превратишься! Совсем, что ли, ошалел, чёрт старый?! Тебе бабу бы искать, а ты тут в одиночестве чахнешь... Да атмосферу, вдобавок ко всему, загрязняешь – во всём отделе не продохнуть! Блин, меня даже вшторило, ей богу! – Вадим нащупал выключатель на стене, но лампочка под потолком отчего-то не зажглась.

– Проходи, Вадик, – улыбнулся Григорий Викторович, пропуская мимо ушей остальной спектр озвученных эмоций, – гостем будешь дорогим. А я, было, подумал, кто из уборщиков уже ломится...

Вадим мельком глянул на наручные часы.

– Не, рано ещё. Ты чего, совсем ход времени утратил? Корифей ты наш, сыскной! На износ ведь шестерни крутишь.

– А куда деваться? – пожал плечами Григорий Викторович и машинально распечатал очередную пачку трофейного «Перекура». – Подымим?.. Ты по делу или так?

Вадим плюнул на выключатель и, притворив дверь, принялся сражаться со шторкой и рамой окна.

– Да, по делу, Виктрыч, – он отворил раму, откинул прочь продымлённую шторку и глянул вниз, откуда уже слышался подковыристый смех. – Да нормально всё, пожар в данный момент не происходит!

– Так чего у тебя? – переспросил Григорий Викторович, присаживаясь на табурет у окна.

Вадим огляделся в поисках второго седалища, но не найдя ничего подходящего, расположился на подоконнике. Он глянул на протянутую пачку «Перекура и улыбнулся ещё шире, нежели при виде своих дружков внизу, под окном.

– Ничего себе, Виктрыч! Откуда?.. Ты армейский склад бомбанул, что ли, или с прапором, каким, дружбу завёл? Я со времён срочки этой дряни в руках не держал!

– Если бы... – отмахнулся Григорий Викторович, высовывая крючковатый нос в окно. – Вещдоки сплавляю.

– А, понял, не дурак! – кивнул Вадим, принимая предложенную сигарету. – Что ж, давай, на посошок по одной, заодно и боевую молодость в рядах ВС РФ вспомню!

– Валяй, вспоминай, – кивнул Григорий Викторович, посматривая на свинцовое небо. – А лето-то и впрямь, похоже, закончилось.

– Да уж осень заканчивается, Виктрыч! – Вадим затянулся, поморщился.

– Ну, как аромат молодости?

– Ой, чего-то от него все извилины заклинило, аж забыл, чего пришёл.

– Бывает. Это всё от чувств.

– Верняк. А ты уходить, что ли, собрался куда?.. – Вадим недоумённо посмотрел на следователя, кивнул на пустынную поверхность стола, которая оставалась такой крайне редко.

– А, да. Отоспаться, думал, сходить. Да и дом проведать – времена, сам знаешь, какие сейчас.

Вадим кивнул.

– Так может, я тогда завтра зайду? Чего тебя сегодня напрягать.

– Нет, раз уж зашел, говори, чего стряслось, – Григорий Викторович изобразил на лице некое подобие на улыбку. – Как говорится, чем смогу – помогу.

– Да тут фигня! – Вадим сплюнул в окно, почесал гладко выбритый подбородок. – Достали уже названивать из других отделов.

– По поводу чего? – насторожился следователь.

– Так ты, Виктрыч, сам распорядился, чтобы всякую собачатину нам сливали. Вот другие отделы и наглеют теперь, чтобы от волокиты лишней отделаться! Из-за пойманных организаторов собачьих боёв, вся эта дрянь, всплывшая вокруг их деятельности, на слуху постоянно, а газетчики только масла в огонь подливают! Так и норовят каждую «утку» через жопу вывернуть, чтобы народ поосновательнее запугать. Писаки недоделанные. Кто тут захочет, сам знаешь, какое место подставлять!..

– Так в чём дело-то?

– Да тут весь день какая-то полоумная консьержка с Братиславской названивает! Уже всю дежурку построить успела. Каким-то там оркестрантом сраным прикрывается – якобы он кого-то знает на самом верху. А эти черти, из тамошнего райотдела, всё нам сплавляют! Вот я и зашёл спросить, чего делать-то... Ехать туда или ну их всех? Конец рабочего дня, как-никак.

– И что, конкретно, она говорит?

– Там, короче, многоэтажка полупустая...

– Развалины?

– Да нет! – Вадим через силу прикончил сигарету и стрельнул окурком в окно.

Внизу недовольно загалдели.

– Да пошли вы! – прикрикнул Вадим, продолжая: – Наоборот, новостройка. Там новый жилой комплекс возводят – ну эти, современные, с парковками, заборами и пр. Каланча, одним словом. В общем, всякие ипотечники – у кого неминучее – прямо так и въезжают, в недостройку.

– Как это?

– Ну, как... Просто. Оформил сделку – и въезжай. Дом ко всему подключен: живи, не хочу. Да суть не в этом!

– Так-так, продолжай, – кивнул Григорий Викторович, прикуривая очередную сигарету.

– Не частишь?

– Нет, я свою норму знаю.

– Смотри, моё дело предупредить. Так вот, эта бабенция утверждает, что в одной из квартир закрыта зверюга.

– Зверюга?

– Да, так и говорит! – Вадим с чувством выдохнул, покачал головой и принялся потрошить свой «Уинстон». – Бультерьера там на день заперли, а он теперь, видите ли, воет на весь дом – крови так просит. Ну не идиотизм ли?..

– Совсем нет, – просипел Григорий Викторович, отчего Вадим недовольно фыркнул.

– Да, действительно, Виктрыч, двигай-ка ты лучше домой, отдохни. А я уж, так и быть, съезжу туда, осмотрюсь. Хозяева как раз, наверное, уже с работы вернулись. Припугну их немного, чтобы впредь неповадно было чудить.

– Нет, не нужно туда ездить, – Григорий Викторович резко поднялся, прошагал к столу. – Микрорайон Братиславский, говоришь?.. – Он склонился у стола, выдвинул массивный ящик, заваленный до краёв серыми папками.

– Ну да, – кивнул ничего не понимающий Вадим и поспешил за собеседником.

– Помнишь того парня, что на «Митсубиши» под товарняк заехал? – спросил Григорий Викторович, выуживая из ящика тетрадные страницы, исписанные ровным почерком.

Вадим задумчиво кивнул, присел на край стол.

– Как не помнить. Ты меня ещё просил его окружение «пробить».

– Да я и сам кое-кого «прощупал», – Григорий Викторович выпрямился, задвинул коленом ящик. – Интересные они все какие-то. Скрытные больно. Или и впрямь ничего не знают, или темнят не по-детски. А, может, и боятся кого...

– Так надавить надо. Тебе что-то конкретное узнать от них нужно?

– Да бог с ними. Ты ведь говорил, что у этого парня брат есть... – И Григорий Викторович протянул лист блокнота.

– Точно! – Вадим хлопнул себя ладонью по лбу. – А я всё голову ломаю, чего адрес такой знакомый! Он ведь туда и переехал с семьёй, как раз в эту чёртову новостройку. Вот это я ступил, каюсь! – Вадим покачал головой, вернул бумажку.

Григорий Викторович присел в кресло, изничтожил в пепельнице очередной окурок.

– И что думаешь делать? – спросил Вадим.

– Интересно как всё складывается... – размышлял вслух Григорий Викторович, никак не реагируя на сидящего напротив опера. – Брат, вот этот, переехал перед самой трагедией... Теперь собака бойцовой породы всплыла... Чего-то тут неясное творится. А дело, между тем, закрыли.

– Думаешь, серьёзный кто замешан?

– На собаках? – Григорий Викторович помассировал виски, снова потянулся к пачке, которую продолжал сжимать в свободной руке. – Даже не знаю. Тут надо поразмыслить, как следует...

– Так где же собака зарыта?

Наступила пауза. Вадим чесал нос, сидя на столе, а его собеседник только тяжело вдыхал мрачную атмосферу кабинета, густо перемешавшуюся с осенней промозглостью.

– Так что мне с адресом делать? – спросил, зевая, Вадим. – Виктрыч, ты спишь, что ли уже?..

– А?

– Я говорю, спишь, что ли уже? Чего мне с адресом делать?

– С каким адресом?

Вадим указал пальцем на лежавший посреди стола тетрадный лист.

– Она ведь не угомонится, это деятельница телефонная!

– Ничего, я сам туда зайду, – Григорий Викторович резко поднялся из-за стола. – Заодно, прогуляюсь перед сном.

– Уверен?

– А то! Мне всё равно по пути, – следователь открыл дверку допотопного шкафа и вынул из его пропахших нафталином недр плащ. – А ты домой ступай. Пивка...

– Да, это можно, – кивнул Вадим. – Спасибо что прикрываешь.

– Так это же по моей прихоти всё. Никак не успокоюсь на старости лет, вот и копаюсь во всякой дряни.

– Ладно, до завтра тогда. Если всё же кого прижать потребуется, говори, не стесняйся.

– Обязательно, – Григорий Викторович пожал протянутую ладонь и закрыл окно.

2.

Марина стояла на крыльце, ощущая себя злобной летучей мышью, – поясница затекла, плечи болели из-за неимоверного напряжения, лопатки упёрлись в стречевую кофточку, стремясь прорваться наружу, минуя мышцы, кожу и ткань, чтобы породить на свет божий что-то не от мира сего. Перед глазами клубилась серая мгла; она приползла с той стороны реки и решительно раскачивалась из стороны в сторону, как на качелях. Складывалось ощущение, будто за непроглядной пеленой повисла незримая рука, что игриво манит к себе изогнутым когтем, терпеливо выжидая момент, когда можно будет пробить тонкую грань реальности, схватить и утащить вовеки веков на другой берег.

«Вот были бы крылья, – думала Марина, обнимая трясущимися руками худые плечи, – точно бы улетела! Ещё тогда, давным-давно, когда погибла подружка. Чтобы не видеть и не слышать последовавшего затем ужаса. Чтобы не чувствовать мрак внутри головы! Чтобы не попадать всякий раз в подчинение злу. Но, к сожалению, низвергнутым крылья может дать лишь дьявол. А улететь и впрямь возможно, достаточно этого просто сильно захотеть. Только какова будет плата за приобщение к неведомому? Кажется, я утратила смысл. Точнее моя сущность, наделённая плотью».

Марина считала себя именно такой: потерянной, выпотрошенной, обречённой. Оболочкой, что наполнена чем-то чуждым этому миру.

«Оно явно не земного происхождения – я уяснила это ещё в детстве. Именно тогда оно завладело частичкой моего сознания; ныне же и вовсе пытается проникнуть в душу, пожирая чувства с лёгкостью космической бездны! А потому, если в один прекрасный день за моей спиной и зашелестят крылья, то это будут мерзкие перепонки, какими машет в ночи невидимая глазу летучая мышь».

Марина обречённо вздохнула. На секунду ей показалось, что всё надуманное за сегодняшний день, и впрямь может во что-то вылиться. В смысле, обрести реальную платформу, на базе которой состоится финальная битва добра со злом. Только вот чьей стороны придерживается она сама?.. Во что верит? Верит ли хоть во что-нибудь?!

«Придётся сделать выбор, как бы сложно это ни было. Иначе и впрямь утратится смысл всего происходящего. А без него зачахнет и жизнь».

Женщина засуетилась, борясь с неприятными мыслями и оцепенением, невольно скользнула руками в карманы кофточки, нащупала липкими от пота пальцами пузырёк алпразолама.

«Просто нужно не всякую ерунду в голове обдумывать, а глотать как можно больше вот этой самой дряни – тогда всё непременно образуется! Жизнь – наладится, а от дурных мыслей не останется и следа!»

Марина «закинулась» двумя капсулами; тут же ощутила стремительные перемены во всём организме, – желудок был пуст и моментально запустил лекарство по артериям и сосудам... в голову, туда, где обжился монстр.

За спиной скрипнули половицы. Марина вздрогнула, пряча пузырёк в трясущихся пальцах; она сжала ладони в кулачки и запустила их подмышки, скрестив руки на груди.

– Марина... – Голос Глеба прозвучал неимоверно глухо, словно из глубокого колодца.

«А может, из другой галактики... или Вселенной».

Марина почувствовала удушье. Она вздохнула полной грудью, ощущая, как стремительно возрастает ритм сердца, а с ним и кровоток; затем медленно обернулась. Сумерки поглотили тени – враг умело путал следы.

Марина проглотила страх: темно и он вряд ли разглядит её зрачки.

Глеб и не пытался: лишь настороженно огляделся по сторонам и скинул с плеч куртку.

– На, накинь. А то прохладно сегодня.

Марина схватила куртку, быстро отвернулась.

– Ты вся дрожишь. Что с тобой?

– А то ты не знаешь!

Глеб смутился.

– Прости, я был не прав.

– В чём именно?

– Во всём, – Глеб сделал паузу. – Это всё из-за меня. Если бы я не психовал по пустякам и больше общался с Сергеем, тогда этого кошмара точно бы не случилось. Я не только про трагедию, но и про всё остальное. Ты понимаешь.

Глеб замолчал.

Марина, хоть убей, не знала, что ответить мужу. Рассудок помутнел. Хотелось просто заснуть и больше не просыпаться.

– Знаешь, – снова заговорил Глеб откуда-то издалека, – у меня такое ощущение, что я приехал на похороны не родного брата, а незнакомого мне человека. Даже эти – не знаю, как их и обозвать – знают о жизни Сергея в разы больше моего.

Марина до крови закусила нижнюю губу: так, хорошо, сейчас тварь насытится и уберётся прочь, тогда настанет ясность, непременно настанет, ведь не может же лекарство настолько сильно подавлять волю и чувства!

И впрямь полегчало: дурман нехотя отступил.

– Хватит сопли распускать, – Марина обернулась, уставилась на мужа мутным взором. – Твой брат сам всё это затеял, и не тебе винить себя в его смерти.

– Но ведь...

– У тебя растут сестра и брат! Ты хотя бы раз замечал, какие между ними отношения?

Глеб рассеянно развёл руками. Между пальцев заклубился туман – он наслаждался игрой: она питала его и всех остальных, что прятались в нём.

– Они ведь ненавидят друг друга. У них взаимная неприязнь, как между Исламским государством и США! – Марина задохнулась от сказанного. – Дай каждому по ножу, даже неизвестно, чем всё закончится!

«Господи, что я такое несу?..»

– Что ты такое несёшь? – озвучил её мысли Глеб.

– То, что есть! – в сердцах ответила Марина.

– Но...

– А вот «но» сейчас стоит на этом самом крыльце, и виновато-то как раз именно оно! И никто другой! Не подумай, я не про гибель Сергея сейчас.

Глеб ничего не ответил.

Марина собралась с духом.

– Тебе, быть может, не понравится то, что я сейчас скажу, но уж придётся, прости. Если кто и повинен в смерти твоего брата, так это, в первую очередь, ваша мать. Потому что она – родитель. И не важно, что там у неё на душе в данный конкретный момент, какие мысли или проблемы. Нужно уметь чувствовать эмоции собственных детей. Как бы паршиво при этом не было самому. Хм... Это что касаемо твоих душевных переживаний. А вот ещё кое-что, на засыпку: мы же с тобой, повинны в том, что наши дети скоро вырастут, и их отношения ничем не будут отличаться от тех, что существовали между тобой и Сергеем, – Марина качнулась и поспешила снова отвернуться. – Вопрос в том, во что к тому времени превратимся мы сами.

Глеб какое-то время молчал. Потом спросил:

– Ты приняла таблетки?

Марина ничего не ответила, только неопределённо качнула головой.

– Я знаю, что ты их по-прежнему пьёшь. Сегодня я целый день думал о Сергее. О жизни, о наших с ним отношениях... Мне кажется, ты не права. Мы ведь всё равно любили друг друга. Несмотря ни на что. По крайней мере, мы не ненавидели друг друга до боли в зубах – за это я могу поручиться. А, вот, на счёт родителей... возможно, ты и права.

Марина вздрогнула; в груди закололо. Таблетки больше не действовали, причём она не могла сказать, почему так. Действие лекарства не могло пройти так скоро! Нет, нет и ещё раз нет! Всё дело в крови, и в НЁМ.

«ЕМУ нужна эта беседа».

– Ты, наверное, не понимаешь, к чему я всё это, – продолжил Глеб. – Наши дети любят друг друга. Просто... Просто должно что-то произойти. Что-то такое, что разобьёт скорлупу и сблизит их, – к сожалению, мы с Сергеем так и не преодолели этого. Может быть, и они сами должны сделать для себя какие-то выводы, что-то решить. А, в особенности, я и ты. И это будет новый уровень. Что-то сродни инсайду или озарению.

Глеб дотронулся до изогнутой спины жены. Марина извернулась и отпрыгнула в сторону, точно дикая кошка.

– Прости, – Глеб одёрнул руку. – Я потолкую ещё кое о чём со Славиным, и мы сразу же поедем домой, – он собирался было уже идти, но остановился и добавил: – Там в кармане куртки телефон – можешь позвонить. Они наверняка уже дома.

Глеб ушёл, а Марина продолжала стоять в темноте, прижимая правую ладонь к влажному подбородку. Её душили слёзы, а лекарство по-прежнему не действовало, словно и не было этих двух проклятых капсул! Марина протяжно выдохнула, с трудом проглотила всё наболевшее, стараясь поскорее восстановить сбившийся ход мыслей.

– Всё я понимаю, – прошептала она, поплотнее укутываясь в полы куртки. – Понимаю, даже получше твоего. Только я не знаю, что с этим всем делать. Как от НЕГО избавиться?

Со стороны реки налетел пронизывающий ветер. Он принёс очередную порцию воспоминаний. Марина вспомнила, как впервые увидела ЕГО.

На следующий день после ужасной прогулки в царство мёртвых, Марину осматривал психолог. Это был седобородый дядечка с впалыми, постоянно слезящимися глазами, добродушно смотрящими из-за круглых стёклышек миниатюрного пенсне. Марине поначалу даже показалось, будто доктору и впрямь жаль не то её саму, не то мёртвую подружку, не то их обеих вместе... Хотя, беспокоило, в первую очередь, не это. Девочка боялась, что попросту не вспомнит, как всё было на самом деле. Почему-то ей казалось, что дядечка непременно станет расспрашивать её о том, что она видела, а если у неё, чего доброго, не получиться рассказать всё как есть, тогда в дело снова включится полоумная бабка.

Однако сердобольный дядечка ничего не спрашивал; он только посветил Марине в глаза маленьким фонариком, измерил пульс, после чего начал показывать странные картинки, больше похожие на кляксы от пролитых на бумагу чернил. И что самое странное: в этих самых каракулях не на шутку запуганная Марина, по словам доктора, должна была распознать что-то материальное, с чем у неё возникают ассоциации в реальности!

Марина тогда просто разревелась, а дядечка засуетился, убрал свои картинки и принялся профессионально успокаивать. Он говорил бархатным голосом, что если у Марины ничего не получается, то это вовсе не страшно, – они попробуют позже, когда она немного передохнёт и успокоится. Марина кивала головой, шмыгала носом и желала, чтобы её поскорее оставили в покое, потому что общество взрослых больше не внушало ей доверия – особенно после перенесённых побоев от бабки и вот этих самых клякс. А плакала она вовсе не от того, что ничего не увидела на показанных ей картинках, – как раз наоборот, Марина прекрасно всё увидела, и это повергло её в истинный ужас!

Марине показалось, что она видит свою голову сверху, с зачёсанной набок чёлкой и распущенными косичками. Однако это была уже не её голова. Точнее голова по-прежнему принадлежала ей, но было отчётливо видно, как в том месте, где заканчивается пробор волос, на чёрном фоне картинки проступают еле различимые не то усики, не то рожки, не то мордочка – так похожие на фрагменты насекомого. Со стороны затылка, разметавшиеся косички образовали что-то наподобие веера, и этот веер совсем изничтожил здравый рассудок Марины – она поняла, что видит сложенные крылья чудовища. Да-да, на её голове ЧТО-ТО притаилось, причём это ЧТО-ТО было невозможно увидеть просто так, со стороны. Смотреть нужно либо строго сверху, либо через вот такую картинку, которая под действием воображения, открывает доступ к сокровенному, что находится за пределами восприятия реального мира.

Остаток дня Марина проревела под одеялом, не обращая ни на кого внимания. В моменты, когда слёзы иссякали, а дыхание сбивалось настолько, что её душили сильнейшие спазмы грудной клетки, больше походившие на самые настоящие судороги, краем уха Марина слышала тихий плач родителей и жуткое бормотание повёрнутой невесть на чём бабки. Последнюю, маленькая Марина тем вечером просто возненавидела! Она заставляла себя не вслушиваться в каркающий голос старухи, которая буквально сразу же начала требовать от родителей совершения какого-то церковного обряда по изгнанию из девочки нечистого. Марина прижимала ладошки к ушам, однако спонтанное касание собственных волос порождало очередную волну отвращения по отношению к ТОМУ, что притаилось на её затылке. Реальность медленно отступала, оставляя девочку один на один с неизведанным.

На следующий день Марина собиралась во всём признаться. Хоть кому: родителям, дядечке, ещё раз самой себе, однако задуманное не воплотилось в жизнь и по сей день.

Родители, вынужденные постоянно находиться рядом, подобного ужаса явно не заслуживали. Им и без того требовалась передышка, по совокупности вещей, – и Марина это прекрасно понимала, не смотря на свой скромный возраст. Хотя, с другой стороны, ведь на то они и родители, чтобы постоянно быть рядом, переживать за жизнь собственного ребёнка, за его здоровье и душевное состояние, прислушиваться к любым невзгодам и даже капризам. К тому же и Марина, находясь в одиночестве, начинала попросту сходить с ума из-за постороннего шума в голове – она не знала что это такое и чем именно порождено, а от того становилось ещё страшнее. Но она продолжала упорно молчать, не смотря ни на что.

Скорее всего, таким образом тварь обживалась на новом месте. Существо терпеливо выжидало моменты одиночества, во время которых и проявлялось её влияние: поначалу просто отдалённый шорох, впоследствии – ненавязчивый шёпот на непонятном языке. Марина чувствовала, что как никогда близка к безумию, а потому начинала истошно визжать, как только взрослые предпринимали попытки оставить её одну хотя бы на несколько минут.

Ночью родители практически не спали, так как после заката с Мариной начинало твориться и вовсе непонятное: она разговаривала сама с собой, ни с того ни с сего начинала смеяться, или просто к чему-то прислушивалась, лёжа на кровати с широко раскрытыми глазами. Наутро Марину пытались расспросить о ночных кошмарах, однако девочка ничего не помнила. И, думается, хорошо, что не помнила, потому как рискни она рассказать о том, что привиделось во сне – её бабке точно бы дали зелёный свет! Потому Марина предпочитала отмалчиваться, в результате чего, никто так и не узнал о поселившемся в её голове бесе.

Затем приходил местный участковый. Вот он-то, как раз, и хотел задать девочке какие-то страшные вопросы, что наверняка были намного ужаснее самых ужасных картинок доктора. Марина зажмурилась и в очередной раз провалилась за грань. Она слышала лишь обрывки фраз, доносящиеся, такое ощущение, из глубокого колодца. Было холодно, а повсюду сновали неясные тени. Но не это было главным, Марина слушала.