Текст книги "В лапах страха (СИ)"

Автор книги: Александр Юрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 34 страниц)

Палит быстро отошёл от болевого шока и, резко поднявшись, попытался тут же наступить на порезанную ногу. Коленный сустав просел, на что парень лишь злобно выругался.

– Молись, паскуда, – прошипел он, выдернув из рассечённой плоти порядочный кусок окровавленного стекла. – Щас я тебя жарить начну.

Вид крови противника запустил по артериям остатки адреналина. Олег кое-как поднялся на больные ноги и, недолго думая, бросился на Палита, который уже вынул из кармана затёртый «Крикет». Дальнейшие события развивались настолько стремительно, что Олег даже толком не запомнил, в какой последовательности всё происходило.

Он прыгнул руками вперёд, силясь отыскать «розочкой» горло Палита. Однако тот увернулся и неуловимым взмахом руки выбил бутылку из пальцев противника, после чего незамедлительно чиркнул зажигалкой...

Вспыхнула одинокая искра, окрасив капли дождя голубыми тонами. В тот же миг Олег оказался с ног до головы объятым беснующимся пламенем! Поначалу он ничего не почувствовал... но, спустя всего лишь пару секунд, понял, что не может дышать. Языки пламени затягивались вместе с кислородом в лёгкие, обжигая полость рта, носоглотку, бронхи. Нестерпимая боль затмила рассудок. Олег взвыл, а Палит довольно рассмеялся, запустив шипящий «Крикет» в сторону «шестёрки».

Ухнула синяя вспышка.

Окружающее пространство окрасилось ярко-оранжевым ореолом, отчего склонившиеся тополя стали подстать обгоревшим человеческим скелетам.

Словно в гипнотическом сне, Олег вновь и вновь пытался скинуть с себя горящую куртку, однако лишь всё основательнее запутывался в рукавах и подкладке. Из-за нестерпимого жара глаза уже практически ничего не видели... а подоспевший Палит не преминул подставить предательскую ножку.

Олег повалился наземь, принялся кататься по мокрому асфальту, поджигая небольшие лужицы, с блестящей на их поверхности радугой.

Палит довольно наблюдал за ярким зрелищем, изредка отвлекаясь на саднящую коленку да раз от раза пиная извивающуюся жертву.

Олег кое-как откинул мешающую отбиваться куртку и ринулся в сторону безучастных тополей. Однако тут же споткнулся об ту самую одинокую скамью: полетел вперёд головой, чем изрядно позабавил бездушного Палита.

Олег машинально выставил вперёд горящие пальцы; те уткнулись во что-то твёрдое, окончательно потеряв чувствительность. Не понимая, что вообще происходит, и уже мало контролируя объятое паникой сознание, Олег, резким движением рук, отбросил от лица встрепенувшееся пламя и на секунду приоткрыл глаза. Полыхнуло жаром, который тут же спровоцировал обильное слёзотечение. От солёных капель сделалось совсем тошно: такое ощущение, будто в лицо плеснули уксусной эссенцией! Но Олег всё же увидел перед собой то, обо что отбил пальцы. Это была металлическая мусорная урна, наполовину заполненная дождевой водой.

Олег схватил спасительный сосуд и, недолго думая, вылил его себе на голову. Жар тут же отступил – поджал хвост и шмыгнул под лавку, – однако уже через пару секунд обозлёно выглянул из своего укрытия, попытался вцепиться в штанину.

Олег отмахнулся и только сейчас почувствовал ужасающую боль, голодной саранчой накинувшуюся на открытые участки тела. Жара больше не было, более того, сделалось невыносимо холодно, так что даже застучали зубы. Олег медленно обернулся, уставился на яркое пятно, когда-то бывшее «шестёркой». Из раздражённых глаз снова потекли кислотные слёзы... и он в очередной раз пропустил момент атаки...

Позвоночник надсадно хрустнул, перегибаясь через спинку скамьи, а в паху возникла жгучая боль.

– Хрен с тобой! – проревел над ухом безумный Палит. – Раз в огне не горишь – я тебя на ремни порежу!

Противники сцепились, полетев через скамью в пузырящуюся грязь.

Олег приложился головой об бетонное основание и на секунду потерял пространственную ориентировку. Затем всё же пришёл в себя, ещё раз ощутив, как в районе паха разрастается очаг пульсирующей боли. Мальчик машинально сунул руку за пояс, с трудом сдержался, чтобы не закричать. Под пальцами возникло что-то твёрдое и неимоверно холодное. Голова уже ничего не соображала из-за завладевшей сознанием боли, и Олег просто выдернул из паха окровавленную «розочку». Он всё же застонал и поспешил отшвырнуть острый предмет как можно дальше.

– Ну как?.. – просипел совсем рядом ненавистный Палит. – Понравился «Сидр»? Я тебе сейчас ещё принесу! Ты ведь не откажешься? Правильный ты наш.

Олег стиснул зубы, с трудом проглотил болезненный стон.

Палит злорадно улыбнулся, протянул к горлу жертвы холодные пальцы.

– Лучше так тебя придушу! А потом и твою сучку невскрытую тоже!

Наверное именно эта фраза и спасла Олегу жизнь.

Мальчик не был уверен, что ему удалось бы совладать с монстром, не вспомни Палит про Светку.

Олег взвыл, точно раненный зверь, собрал остатки сил и что есть мочи вцепился в Палита.

– Только тронь её, гад! Пожалеешь, что на свет появился!

– Да ну?.. – усмехнулся Палит. – Уверен?

– Побольше твоего! – И Олег, пользуясь секундным замешательством противника, вцепился тому в глаза.

Палит взвыл от боли, тут же попытался отстраниться. Однако у него ничего не вышло. Олег впился похлеще клеща и явно не собирался уступать инициативу. Мальчик вдавил беспорядочно отмахивающегося противника в спинку скамьи и принялся методично вжимать упругие белки внутрь глазниц.

– Пусти, сука! – визжал Палит, безуспешно пытаясь отбиться от напирающего Олега. – Чего, яйца напоследок отрастил, гавнюк поганый?! Я твою маму имел! Аааа!..

Олег никак не реагировал ни на боль, ни на оказываемое сопротивление, ни на стремительно тающие силы – он просто давил.

(как слизней!)

Давил до тех пор, пока под большими пальцами обеих рук больше не осталось упругости. Давил и после этого, не обращая внимания на заливающую руки кровь. Давил даже когда Палит забился в конвульсиях, больше походящих на предсмертную агонию.

Когда бывший одноклассник окончательно затих, Олег отпихнул безжизненное тело прочь и откинулся навзничь. Дождь оставил его в покое, словно признавая превосходство. Ветер так же отстал. Осталось лишь мрачное небо над головой и тёмный провал в душе.

– Это за Женьку, тварь, – прохрипел Олег. – Надеюсь, тебе понравилось.

С небес спустилась бездна.

4.

Какое-то время Григорий Викторович сидел в каморке Аллы Борисовны и выслушивал её надрывные причитания, относительно того, как нечто подобное могло случиться и куда, вообще, катится этот нерадивый и ужасный мир, сдобно начинённый всевозможным сбродом, от которого можно ждать ещё и не такого! Монотонная тирада постепенно обволакивала сознание мшистой пеленой забвения, на вязком фоне которой отчего-то было довольно легко размышлять на совершенно отстранённые темы, при этом особо не раздражая занятого нудной тарабарщиной собеседника. В большей степени, это даже смахивало на абстрактный диалог семейной пары, прожившей бок о бок лет эдак тридцать. Она его постоянно «пилит» по любому поводу и без такового. А ему на неё просто плевать, потому что он давным-давно свыкся с данностью и просто терпит. Взаимоотношения – если дозволительно оперировать именно этим определением – деградировали, превратившись в привычку. Чувства поблекли, а единственное, чего хочется прямо сейчас, это чтобы вечер поскорее канул в лету, оставив после себя засвеченный негатив повседневности.

Григорий Викторович был закоренелым холостяком и не мог понять, как в его голове народилось подобное сопоставление. Впрочем, это и не особо его заботило.

«Наверняка засело где-нибудь в корках подсознания ещё с институтских времён – ведь в пору расцвета светлого коммунизма, браку в государстве отводилась первостепенная роль. Да, семья была именно что ячейкой общества – и это не являлось устойчивым выражением, которым в наши дни бросаются направо и налево, обозначая на лице сознательность, в душе же стараясь утаить пошлые стереотипы. Нынешние грязные институты, в которых, якобы, и должна зарождаться та самая новая жизнь, что поведёт цивилизацию к светлому будущему, заслуживают совершенно иной характеристики. И это тоже общеизвестно».

Григорий Викторович невольно усмехнулся – и снова попал в цель: Алла Борисовна расплылась в жуткой улыбке, по-видимому, довольная реакцией слушателя.

– И правда, что же за день сегодня такой... – «перезарядила» она и принялась расстреливать гудящее пространство трассерами ненависти ко всему живому.

Григорий Викторович вздохнул.

После того, как все разошлись, он ещё раз попытался поговорить с оставшимися подростками...

(надо будет попросить Вадима разыскать остальных)

...однако те прибывали в таком состоянии, что с расспросами лучше было повременить. Тем более что и неравнодушный к мёртвым девочкам судмедэксперт – толстячок Гриша – щедро накачал невольных свидетелей таблетками, так что добиться чего-то вразумительного казалось практически невозможным. Да и не было особого смысла терзать шокированных подростков прямо сейчас. К тому же, на данном этапе следствия, всё вырисовывалось довольно чётко и без них: ссора днём, спиртное, – а возможно и не только – вечером. Далее затаённая обида, и месть, как по Станиславскому. Сами опрошенные свидетели особо не сомневались в истинном виновнике случившегося кошмара. А найти их одноклассника – лишь дело времени. Убийца наверняка поутру сам во всём раскается. Потому что трудно принять как есть, а тем более, осмыслить содеянный кошмар, оставшись без покровительства «зелёного змия», с которого всё и началось.

Григорий Викторович презирал убийц вообще. А малолетних несмышлёнышей – точнее зверят, способных лишить жизни просто так, особо не задумываясь, – в особенности. Система определённо дала сбой: изо дня в день, задающие ход шестерни вертелись совершенно не в ту сторону, отчего с лишённого всяческой цензуры конвейера вновь и вновь сходили подобные бездушные экземпляры, «запрограммированные» на причинение боли и лишение жизней. И самое страшное, что заставить крутиться шестерни вспять – невозможно. Отбросит отдачей. А повторно к механизму уже не подпустят. Система хочет двигаться дальше – её кукловоды пойдут на что угодно, дабы сохранить существующий порядок вещей. Точнее режим. Никаким порядком не пахнет и в помине!

Григорий Викторович вновь машинально кивнул, соглашаясь с ходом собственных мыслей.

Алла Борисовна оскалилась, блеснув отшлифованными коронками.

– Тогда и я с вами чайку махну! – обрадовалась она, гремя выдвижными ящиками стола. – А может покрепче чего?.. Сами видите, как всё сегодня складывается.

Григорий Викторович нахмурился.

– Простите... Что вы сказали?

– Я спрашиваю: может вам чаю сообразить? А вы всё киваете и киваете в ответ... Вот я и подумала, что нервы все это. А для их успокоения, не грех и чего покрепче на душу принять.

– Нет-нет, – решительно отказался Григорий Викторович, тут же поднимаясь с неудобного табурета. – Дела.

– Да какие дела-то?! – всплеснула руками Алла Борисовна, косясь на аккуратные наручные часики. – Вон, времени уже почти десять натикало!

– Служба, – лаконично ответил Григорий Викторович и собирался уже было раскланяться. Однако хитрая консьержка оказалась тем ещё спрутом.

– Ох, и правда... – передёрнула она затвор. – Смотрю я на вас, милиционеров, и диву даюсь – как только вы всю эту канитель выдерживаете: маньяки, насильники, душегубы – ироды, одним словом, проклятые, – куда ни глянь! Их просто каблуком давить надо, а не цацкаться, как с детьми малолетними! Хотя наше правительство именно это делать и привыкло. Гуманисты недоделанные – чтоб им пусто было! – только о политкорректности талдычить и могут с трибуны – провались же она опять пропадом! А ты, поди, попробуй ещё с ними поспорь – лихо заумными словечками за пояс заткнут. Да и кто мы такие, чтобы в святая-святых без надобного на то разрешения соваться?.. Как перед Господом скоро будем перед мордами этими сытыми представать – помяни моё слово, мил человек! Ох, и где только сил с терпением набраться... На деле же, со всей этой шушерой подзаборной и церемониться не стоит – было бы с кем! Вон, как американцы делают: привязали к креслу, колпак на голову натянули и двести двадцать из розетки пропустили – самое то, чтобы всякую бесятину из мозгов повыбить! Нет, у нас только с экрана орать могут, как мы всю эту грязь недодавленную по сортирам мочить будем. А на деле, только тронь лишний раз ихнюю свору, попробуй, – сразу кучка борцов за права человека тут как тут объявится – будто чёртики из табакерки. Словно намазали им чем... Так и тебя самого, поди, в клетку пораньше всех этих мясников и засунут. Особисты ещё повсюду развелись, как тараканы недобитые! Нет бы бандюг в генеральских пагонах за взятки сажать, так они, опять же, под простых оперов да следователей, вроде вас, роют! Вы уж простите меня, грешную, да только не могу я смолчать, когда взаправду всё так. Ну, стрельнул ты ирода, какого, случайно – так тебе медаль надо за отвагу давать, а не по судам и следствиям-то таскать! Эх, батюшки-светы, и куда только этот мир катится...

Григорий Викторович непроизвольно улыбнулся.

«Старушка явный социопат, плюс фанатеет от ментовских сериалов и разоблачительных статей в «желтой прессе». Так что тут вряд ли получится отмахнуться стандартной РГО служебных дел – нужны крупнокалиберные контраргументы, чтобы пробить эту информационную броню».

Но Григорий Викторович не успел и рта раскрыть.

– А как же собачка из семьдесят первой?.. Вы ведь, как я поняла, изначально, именно по моему сигналу прибыли?

Григорий Викторович смиренно осел.

«А всё-таки ещё не окончательно из ума выжила».

– А это, надо полагать, и была та самая Смирнова? – спросил следователь, массируя виски. – Подружка погибшей девочки. Стало быть, их собака?

– Она самая.

– А вот друзья её утверждают, что нет у Смирновых собаки. Да и не было никогда.

Алла Борисовна от такой ереси чуть было не захлебнулась слюной.

– Вот вы, товарищ следователь, столько лет уже в милиции работаете, и так говорите, – на лице консьержки было написано полнейшее разочарование в своём собеседнике. – Неужто вы этих ребятишек послушали?

Григорий Викторович пожал плечами.

– А, собственно, какой смысл им врать?

Алла Борисовна всплеснула ручонками.

– Да они сызмальства все врут! От них правды не добьёшься, будто от неё у них мозги наперекосяк встают! – Консьержка покачала головой, однако Григорий Викторович уловил в её постоянно снующих зрачках явное безразличие к сему факту.

– Ну не все же такие, – осторожно заметил он, наматывая на кулак неподатливое старушечье сознание.

Алла Борисовна аж подскочила – нет, она не любила, когда ей навязывали постороннюю волю.

– Да полноте вам! Они ведь все на этих своих стрелялках и бродилках помешаны! Им же взять нож и начать убивать – как два пальца обслюнявить! Они даже не осознают толком, что сделали! И не думайте, что нормальные есть – нету! Вымерли все, как динозавры! Телевизор уже страшно включать! Вы только посмотрите, чего они – детёныши эти – заграницей творят... Сегодня на уроке вместе со всеми шалят, а назавтра приходят с отцовским дробовиком и весь класс кладут... а сами сверху... да ещё и записочку оставят, кто, так сказать, всему виной! – Алла Борисовна раскраснелась, явно испытывая высшую степень эйфории от восприятия собственной речи. – Это ведь оттуда всё и идёт. Сызмальства мультики эти, про котов и мышей, которым лишь бы оттяпать друг у друга чего поскорее! Потом игрушки заумные ихние, пропади ж они опять пропадом! А как школу заканчивают и куда дальше учиться уезжают – всё, пиши, пропало! Свобода – делай, чего захочу, авось не поймают! А вы говорите: не все такие... Прикрывают они просто друг дружку. Потому что так уж у них заведено. Кодекс чести, что ли... Не посмотри, что одно шпаньё поголовно! А собачка есть – сама видела. Уж мне-то врать незачем, сами должны понимать.

Григорий Викторович недовольно кивнул: он знал это и без нудных нотаций.

– Я всё понял. Да, вот ещё что...

– Что? – обрадовалась Алла Борисовна. – Спрашивайте – всё расскажу!

– Вы, случайно, не знаете, какие взаимоотношения складываются в семье этих Смирновых? Может, ссорятся... детей ругают, почём зря... или ещё чего вытворяют?

Алла Борисовна наклонилась к столу, осторожно посмотрела по сторонам.

– Да я так и знала, что это рано или поздно всплывёт, – прошептала она, словно их беседу мог кто-то подслушать.

– Что именно?

– Ходят слухи, что, якобы, эта Марина – мама девочки – на учёте в психоневрологическом диспансере состоит, – Алла Борисовна утвердительно кивнула, словно соглашаясь сама с собой.

– И что с ней не так?

– А кто ж знает... Люди говорят, будто они только из-за этого и съехали с прежней квартиры: мол, там тоже прознали про ЭТО и вроде как попытались во всём разобраться.

– Ишь ты... – покачал головой Григорий Викторович, которому от всех этих перешёптываний привиделась средневековая городская площадь, в центре которой беснующаяся толпа пытается линчевать испуганную женщину в отрепьях.

– А что же, вы сами никаких справок не наводили? – Алла Борисовна тут же растворила страшную картинку своими плоскими сомнениями и принялась буравить Григория Викторовича презренным взором.

– Я пришёл из-за собаки. А это так, простая интуиция.

– Уж как-то метко вы попали со своей этой интуицией, – проворчала консьержка, видимо всё равно не до конца доверяя услышанному.

– Профессия такая, – Григорий Викторович неумело улыбнулся и тут же снова посерьёзнел. – А теперь, ближе к делу. Когда именно появилась собака?

– Да вчера вечером и появилась, – отмахнулась Алла Борисовна. – Я же всё вашему, этому, дежурному рассказала! Причём не одному и не раз!

– Что ж, теперь придётся ещё и мне рассказать.

Алла Борисовна засопела, напрягая извилины.

– Вчера – приблизительно в это же время – сам глава семейства привёз на машине.

– А, случаем, не припомните... к этому главе семейства никакой молодой человек не приезжал до этого? На иномарке.

Консьержка засопела пуще прежнего.

– Нет. Если бы приезжал – заметила бы. Мимо меня даже мухе не пролететь.

– Ясненько... Так. И что же дальше было?

– Ну, я, конечно, его предупредила, что подобным зверюгам тут не место! Вон – деревня, село, дача, – там хоть анаконду выращивайте, а тут... – Алла Борисовна захлебнулась волной сдобного негодования. – Нет, это надо же до такого додуматься – жуткую зверюгу в квартиру пустить!

– Я смотрю, вы не очень-то собак долюбливаете... – попытался вставить словечко Григорий Викторович, но консьержка тарахтела, точно пулемёт:

– Вот ещё! Обычных Бобиков да Шариков – ради бога! Сама буду им объедки носить. Так нет же, нужно обязательно эту белобрысую крысу-переростка привезти! Чтобы она потом день напролёт интеллигентных людей своим бесстыжим воем изводила!

– Интеллигентные люди, насколько мне известно, – все днём работают.

Алла Борисовна побагровела, словно её ткнули носом в несостоятельность собственных идеалов.

– Герман Полиграфович – заслуженный деятель культуры. Он в оркестре играет. И ему весь день напролёт нужно партии разучивать, чтобы потом, вечером, для вот этих самых добропорядочных лиц – как вы сказать соизволили, – которые днём все работают, концерты давать! Эх вы, служителем закона ещё себя называете... – И Алла Борисовна в чувствах отвернулась.

– Простите, – тут же спохватился Григорий Викторович, понимая, что столь серьёзная тема может снова прикрыться бесполезными метаниями души. – Бог – свидетель, я не хотел вас обидеть.

– Да что я – мелкий пожилой человек, до которого никому нет дела. А вот Герман Полиграфович – это личность! Таких бы как он – и к власти! Уж тогда бы мы точно зажили!

Григорий Викторович деликатно откашлялся.

– Так что за порода?

Алла Борисовна открыла рот в замешательстве – этакий сундучок из сказки, в котором можно хранить бесценные сокровища. Затем заворочалась, как болотная кочка, и принялась основательно рыться в полах своего халата.

– Этот... Как его... Забыла! Их всё ещё по телевизору показывают, как они хозяев своих калечат почём зря, – Алла Борисовна наконец выудила из кармана скомканный газетный обрывок и принялась читать по слогам печатный текст: – Буль...терь...ер..ер... Так вот, кажется.

Григорий Викторович кивнул.

– Значит собака в квартире уже сутки... И, говорите, днём её было слышно?

– Ну, конечно! Они все разъехались, а зверь этот запертый сидел, слюной исходил! А ещё выл на весь подъезд, как проклятый! Я вам сразу же сигнализировать! Но вас пока дождёшься, сроду забудешь, зачем и звонил! А тут ещё это горе! С девочкой... – Алла Борисовна снова изобразила на своём подвижном лице жалость и смиренно посмотрела на следователя. – Кто же её так невзлюбил-то?

– Разберёмся, – сухо ответил Григорий Викторович, одновременно о чём-то размышляя. – Это наша работа.

– Вот-вот, а я о чём толкую! – охнула консьержка, принявшись заново причитать, о трудных подростках и о той среде, что их вскормила.

– Но ведь сейчас дети в квартире...

Алла Борисовна глупо кивнула.

– Значит всё нормально, должно быть.

Погас свет, отчего Алла Борисовна противно взвизгнула.

Григорий Викторович от неожиданности крякнул – после яркого света глаза ничего не воспринимали, словно подкравшаяся тьма вооружилась вязальной спицей и нанесла два решительных удара!

– Ну что ещё такое?.. – заклокотала Алла Борисовна, как обеспокоенная курушка.

– Пробки, – вполголоса диагностировал Григорий Викторович, нетерпеливо ожидая пока глаза привыкнут к темноте.

– Это на десятом, – уверенно констатировала консьержка. – Там щиток всё замыкает. А никому опять же нет дела! Вот тоже, сколько раз звонила, сколько писала... И всё, такое ощущение, коту под хвост! Приедут, походят туда-сюда, как пингвины дрессированные, прикрутят чего-то там, счёт выпишут и видели их только! А она – эка пакость, – всегда на ночь глядя и случается, будто знает, когда высовываться!

– Дети на каком этаже? – осторожно спросил Григорий Викторович, ощущая стремительно нарастающую тревогу.

– Дак на десятом, в семьдесят первой квартире они, где же ещё... Сейчас, погодите минутку, у меня тут фонарик припасён.

– Живее! – поторопил Григорий Викторович, уже всецело уверенный, что в данный момент происходит что-то страшное.

«Детям угрожает смертельная опасность! Наверху что-то случилось – и в этом нет сомнений! Почему нет сомнений? А бог его знает почему!»

Вспыхнул лучик света от миниатюрного светодиодного фонарика.

– Вот, – довольно проскрежетала Алла Борисовна. – Всё лучше, чем в темноте-то сидеть.

Григорий Викторович бесцеремонно выхватил фонарик из липких пальцев консьержки и кинулся к лестнице.

– Позвольте!.. – завелась Алла Борисовна. – Что это за манеры такие? Что вы, вообще, себе позволяете?!

– Я при исполнении! – отмахнулся Григорий Викторович. – Обязательно верну, не беспокойтесь!

– Но куда же вы?

– К детям! – отозвался на бегу следователь, ступая на первую ступеньку.

– А как же я?.. – забеспокоилась Алла Борисовна. – Что мне, в темноте, прикажете, сидеть?

Григорий Викторович не расслышал последнего. Мысленно он был уже высоко.

5.

Светка очнулась на диване. Она сама толком не могла понять, как очутилась в гостиной. Тьма хоть и пропитала собой каждую частичку осязаемого пространства, но всё же позволяла ориентироваться более-менее сносно – и это несказанно радовало. Точнее делало сгустившийся сумрак не таким зловещим.

В голове пульсировала боль, и какое-то время Светка просто лежала с закрытыми глазами, вспоминая во всех деталях недавний ужас.

Скорее всего, в её теперешнем состоянии были повинны антидепрессанты, которыми её щедро накормил толстенький дядечка, после того, как закончил лапать мёртвую Женю.

От накативших воспоминаний Светку передёрнуло; она вновь ощутила холод от тех самых фантомных прикосновений!

«Нет-нет, касались вовсе не меня – касались Жени. Но почему-то чувствовала ЭТО именно я! А Женьке было уже всё равно, ведь она лишилась самого дорого – жизни».

Светке захотелось плакать, однако слёзы отчего-то так и не выступили. Наверное, просто закончились.

Девочка попыталась поднять голову, но в висках тут же ухнул многотонный молот. Светка издала слабый стон и снова опала на мягкий подлокотник дивана.

Совсем рядом прозвучали осторожные шаги: мелкие и частые – будто кто-то перебегал с места на место, желая оставаться незамеченным.

Светка попыталась вглядеться в темноту – тщетно! – лишь прямоугольники оконных рам, излучающие молочно-белую пелену. Странно, но было всё равно. Ни страха, ни любопытства, ни каких других эмоций – совсем ничего. Лишь затягивающая с головой апатия, подстать лесному болоту, из которого не так-то просто выбраться.

«Может это снова ОНИ?.. Эмоции всё же остались. Лицемерие оказалось право».

Светка осторожно прикоснулась к собственной груди, глубоко вдохнула, будто желая таким образом – по движению грудной клетки – убедиться в том, что всё ещё жива. Воздух скользнул вниз по носоглотке. От притока кислорода сердце ускорилось, в висках застучало с удвоенной силой. Однако боль не нарастала, осталась в одной поре.

Светка облегчённо выдохнула, опустила руки.

Левое запястье кольнуло, а под пальцами обозначилась сырость. Светка тут же поднесла ладонь к глазам и в ужасе уставилась на кровавое пятно. При тусклом свете она кое-как различила ровный порез на том месте, где её кожи коснулась мёртвая плоть. Девочка чуть было не вскрикнула, но вовремя совладала с эмоциями и промолчала. Похоже, Лицемерие не было таким уж эфемерным. Да, собственно, в этом и не приходится сомневаться: реальность дрожала и гнулась уже давно, сегодня же она наконец треснула.

Порез оказался неглубоким, но от осознания данности было не многим легче.

Светка смотрела на рассечённую плоть, не веря, что и впрямь могла решиться на столь эгоистичный поступок. И таблетки тут были ни при чём.

«Марина хоть и жрёт их горстями – а до подобной подлянки ещё ни разу не додумалась!»

– А я, вот, додумалась.

Более того, она это почти сделала! Хотя чем лучше остаться живым и безумным?.. Оказаться закрытым ото всего живого, оставив после себя лишь жалкий зрительный образ, да и тот постепенно стираемый ластиком времени.

Светка вздрогнула.

«В твоей квартире монстр – ты ведь не хочешь, чтобы он услышал нас?..»

Девочка резко поднялась.

Мелкие шажки замерли у дивана, а в нос ударил парализующий запах псины.

Светка увидела нависшую над собой треугольную морду и, такое ощущение, горящие глаза!

– Умка... – прошептала девочка, пытаясь вжаться в мягкую спинку дивана. – Фу...

Но это был уже не Умка, и Светка это отчётливо уяснила.

Пёс хищно обнюхал девочку и вцепился ей в лицо!

Светка завизжала, попыталась просунуть ладонь между острыми клыками и собственной шеей, дёрнулась в сторону. Получилось как-то не очень: отдающие смрадом иглы всё же соскользнули со щеки, оставив глубокие порезы. Руке тоже досталось: локоток обожгло, а с пальцев закапало.

Вне себя от первобытного ужаса, Светка вскочила на ноги и попыталась бежать. Снова не вышло. На неё налетело что-то тяжёлое и повалило с дивана. Светка полетела на пол вниз головой и на несколько секунд утратила способность нормально мыслить. Перед глазами снова мелькнули клыки: явно в попытке добраться до горла! Светка заорала уже во весь голос и наугад тыкнула пальцами в морду зверя. Локоток снова застрял в пасти, но боли девочка на сей раз не почувствовала – это был шок!

Свободной рукой Светка что есть сил скребла по ворсистому ковру, силясь нащупать хоть что-нибудь, чем можно было бы отмахнуться от обезумевшего хищника. Однако ничего не попадалось! Пёс клацнул клыками, в попытке избавиться от мешающегося локотка. Девочка завизжала, принялась суматошно колотить ногами по упругим бокам своего мучителя, который, казалось, этого даже не замечал. Сознание охватила истинная паника, а от соприкосновения с клыками вспыхнуло плечо – зверь промахнулся самую малость. Светка одёрнулась, в душе понимая, что следующая атака окажется для неё последней, и, не обращая внимания на жуткую боль во всём теле, ринулась прочь.

Животное ловко извернулось, попыталось перекинуть клыки на нужную позицию. Боль на мгновение отступила; Светка получила возможность более чётко осмыслить происходящее, однако времени на данную процедуру у неё элементарно не было. В этот самый момент пальцы всё же нащупали что-то в темноте, холодное и твёрдое – скорее всего, одну из Юркиных машинок, – и девочка, не тратя времени на раздумья, обрушила предмет на голову собаки – да так, что орудие рассыпалось на мелкие частицы! Пёс жалобно заскулил и мгновенно растворился во тьме. Светка быстро подтянула непослушные ноги и, не обращая внимания на льющую с локотка кровь, бросилась к балконной двери. Она то и дело пыталась отыскать взором противника, так что не заметила дверной косяк и на полном ходу врезалась в пластмассовую конструкцию.

Мысли совершенно не успевали за телом – они остались где-то позади и продолжали загнанно оглядываться по сторонам, ожидая новой атаки, которая, несомненно, будет последней!

Светка не помнила, как откинула запылённую шторку, распахнула дверь и пулей вылетела на просторную лоджию, залитую всё той же молочной пеленой. От притока свежего воздуха голова закружилась, и девочка с трудом устояла на ногах. За спиной послышался стремительно приближающийся шорох! Светка не решилась оглядываться и с размаху захлопнула дверь. Пластиковая конструкция содрогнулась от удара чудовищной силы и, такое ощущение, выгнулась наружу. Светка была уверена, что открывайся дверь в её сторону – преследование закончилось бы пару секунд назад!

Девочка одним движением заблокировала дверной замок и отступила к рамам. В голове царил полнейший кавардак, мысли путались, не позволяя осмыслить происходящее безумие. Светка в отчаянии вскинула руки к груди, попыталась унять дрожь во всём теле. Локоток отозвался ноющей болью, а от прострела в плече правая рука безвольно обвисла. Светка отстранённо оценила повреждения, подобрала изувеченную руку, словно та была раненной птицей, всхлипнула. Левая щека горела и явно распухла – но сейчас было не до неё.

В дверь озлобленно заскребли, отчего Светка невольно вздрогнула; она оглянулась на царящую за спиной бездну... и с трудом поборола желание сигануть вниз с десятого этажа! Странно, но заставить себя остаться на лоджии, было действительно труднее, нежели отдаться на волю стремительного полёта.

– Что же такое происходит? – прошептала Светка, стараясь восстановить размеренный ход мыслей. – Что ты за существо?

Шорох с той стороны прекратился. Светка уперлась спиной в стеклопакет и с трепетом ждала, что будет дальше. Шок сошёл на нет, уступив место страху. Ноги то и дело подкашивались, так и норовя усадить испуганную девочку на холодный пол. Боль значительно возросла, а кровь, такое ощущение, и не собиралась останавливаться. Светка в очередной раз оглянулась на мутную пелену, клубящуюся за окном, нерешительно преступила с ноги на ногу.