Текст книги "Бледное солнце Сиверии"

Автор книги: Александр Меньшов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 45 страниц)

Даже, когда ложился спать, долго ворочался, прислушиваясь к завываниям ветра за стеной. В памяти всплыли воспоминания о тихих вечерках накануне поездки в Орешек.

И уже засыпая я видел, как из ледяной тьмы мелькнула серая тень. Махнув громадными крыльями, она мчалась ко мне, разевая широкую острозубую пасть.

Тело охватила нервная дрожь. Безумные глаза, горящие огнём… Дрейк схватил чьё-то тело…Я подумал, что это Корчакова. Рванулся вперёд и полетел во тьму ледяной пропасти…

7

Выезжали, едва рассвело. По распоряжению Стержнева мне дали гнедого невысокого жеребца.

Солдаты с некоторой неприязнью смотрели на меня. Даже паренёк Егорка, хвостиком следовавший за Туром, не сдержал ухмылки. Правда, едва натолкнувшись на мой ответный взгляд, тут же потупил взор и поспешил затесаться среди своих старших товарищей.

Сотник обошёл наш немногочисленный отряд, насчитывающий вместе со мной двенадцать человек, лично проверив походное снаряжение.

Я стоял чуть в сторонке, дожидаясь когда Тур подойдёт ко мне.

– Где топор? – сердито буркнул он, разворачивая меня спиной к себе.

Тут я обратил внимание, что помимо вооружения, у всех людей отряда за поясами были заткнуты топоры. А у двоих кроме того ещё и длинные пилы.

– А ну-ка, Егорка, принеси-ка мне мой запасной, – крикнул сотник. – Запомни, – обращался Тур уже ко мне, – тут в лес без топора да огнива не ходят. Ясно?

– Само собой, – я не обижался. Пусть учит.

Тур вручил мне топор и потом вскомандовал в путь.

Рядом с его лошадью побежали два огромных лохматых пса. Грубые головы на длинных шеях, черно-белый окрас, глубокая мощная грудь – всё это выдавало в них местную таёжную породу. Её особенностью было то, что практически у всех собак оба глаза были разного цвета: один голубой, второй карий. Говорили, что одним глазом эти псы видят наш мир, вторым – скрытый мир духов.

Эта порода практически не гавкала. С издавна охотники брали их с собой на медведя, или тигра. Сами собаки по своей природе не были злыми. Скорее, эдакими добродушными увальнями, которым даже доверяли малых детей. Говорят, что они мирно уживались с кошками, безразлично глядя на их пакости.

Но вот лично я им отчего-то не очень понравился.

Едва Тур вышел из избы в сопровождении псов, как они замерли и исподлобья уставились на меня.

Тур резко свистнул и похлопал себя по бедру. Собаки несколько секунд колебались, а потом нехотя поплелись за хозяином.

Сотник потрепал их по загривку и что-то сказал. Я так понял, типа, что это свои люди. Потом Тур недобро глянул на меня и вскочил на коня.

Выехали через северо-западные ворота и направились по припорошенной дороге вниз к чуть заледенелому Вертышу. Переехав переправу, подле которой были несколько женщин, полоскающих бельё, мы очутились в густом еловом лесу.

Погода была хоть морозная, но ясная. Конь подо мной пару раз взбрыкнулся, проверяя седока, но потом спокойно последовал по дороге вслед за остальными.

– Надо до вечера добраться до Медвежьего порога, – сказал Тур, обращаясь ко всем. – Там и заночуем.

Порогами в Сиверии прозывали водопады, коими кишел Малый Вертыш, проистекающий из Соленого озера. Насколько я помню, когда разглядывал карту у Исаева, их здесь было как минимум четыре. Сразу у озера был Грозный, потом Медвежий, за Молотовкой шёл Малый порог и ещё один, весьма крутой и высокий – Гремящий, что в рукаве, текущем в Светолесье в Белое озеро. Но последний уже считался порогом другой реки, образованной слиянием Малого и Длинного Вертыша, и прозываемой просто – Вертыш.

В месте «столкновения» рек образовался огромный плес, с поэтичным названием Студёный. Говорили, что он довольно глубокий и рыбы в нём тьма-тьмущая.

Глядя на карту Исаева, я отмечал, что вторая река, Длинный Вертыш, действительно была весьма длинной. Её истоки начинались где-то в другом конце аллода у громадной горы, которая на карте обозначалась как Проклятый Храм. Долго петляя, словно заяц, по Сиверии, она стремительно врезалась в Малый Вертыш.

Дорога пролегала по Северному Уречью, которое согласно межевым разделениям, о коих упоминал на вече летописец Митрофан Гомонов, принадлежало людям. Противоположный берег, вернее нагорье сразу за Таёжной долиной – гоблинам.

Солёное озеро располагалось в каменном мешке, называемым Солёными горами. Сразу за ними было астральное море.

В лесу было тихо. В некоторых местах мы увидели женщин в купе с взрослыми детьми, собирающих шишки. Потом чуть дальше натолкнулись на мирно беседующих у костра дровосеков. Но к обеду лес совсем обезлюдел: дальше никто заезжать не рисковал.

Мы поехали в гору. Дорога стала труднее и лошади натужно похрапывали, взбираясь на крутой склон. Едва выехали наверх, как Тур предложил сделать небольшой привал.

Сам он ушёл на край скалы и долго всматривался вперёд.

Мне не было с кем особо разговаривать, потому пришлось обосноваться особнячком и слушать речи остальных.

Болтали в основном о каких-то понятным лишь сиверийцам делам. Среди отряда исконных жителей края насчитывалось семеро, остальные, как и я, были пришлыми.

Также отдельно держался молодой красивый воин, которого ребята прозывали Холодком. Надменность и гордая осанка выдавала в нём аристократические корни. У него была отменная выправка, хорошее оружие, за которым он не переставал ухаживать даже во время привала.

Заговорили о семьях. К этому времени уже вернулся Тур. Его хмурое лицо не выражало ничего, кроме внутренней сосредоточенности.

Раздали варившееся в котле мясо, по мискам разлили похлёбку.

– Давайте-ка жуйте по-быстрее, – заторопил сотник. – А то мы так и к утру до Медвежьего не доберёмся.

Солдаты застучали ложками, чуть прекратив разговоры, но потом снова вернулись к болтовне.

– Моя жена так оленину готовит, что просто пальчики оближешь! – хвастался один из ратников.

Холодок вдруг громко (причем намеренно громко) хмыкнул, при этом покосившись в мою сторону. Кривая ухмылка выдавала в нём лихого парня. Его серые глаза, острый нос и черная бородка, стриженная по столичной моде, дополняли портрет.

Холодок жадно ел свой кусок мяса. До этого он слушал разговоры, молча, изредка всё также ухмыляясь. Я заметил, что с ним мало кто общается, как впрочем, и он сам мало кому что-то рассказывал. При его приближении лица товарищей чуть кривились в неком презрении, однако никто не рисковал открыто что-то высказывать.

– Я, – вдруг Холодок подал голос, когда все чуть замолчали, – всегда считал, что мне необычайно повезло. Все эти жёны, бабы и вообще… Привязанность для воина не приемлема! Я давно это понял.

Мы, молча, смотрели на Холодка. Тот вытер рукавом жирные губы и надменно приосанился. Не знаю, какой он воин, но, думаю, что не плохой, иначе Стержнев такого бы при себе не держал.

Егорка, сидевший у костра, превратился в слух. Его глазки заблестели, ведь сейчас вот-вот начнут говорить о былых сражениях.

– А друзья-то у тебя есть? – спросил я.

Ратники теперь вдруг удивлённо посмотрели на меня. В их глазах я прочитал интерес к предстоящему разговору.

Для Защитников Лиги я ведь тоже был чужак. Только Влад отчего-то имел иное мнение.

– Или ты тоже считаешь, что они обуза?

Холодок посерьезнел. Он никак не ожидал, что в разговор решусь вступить я, а не его товарищи.

– Друзья? – переспросил он.

Я успел уловить, как на какие-то лишь мгновения его лицо вдруг стало иным. Такое выражение, мне помниться, было у того разбойника с Больших валунов, когда он увидел смерть своего сына.

– В бою друг лишь тот, кто стоит рядом с тобой и бьется плечом к плечу.

– А если он испугался? Уже не товарищ?

– Тогда он трус.

– А ты сам никогда не боялся?

– Я? Нет.

Врёт. Нет такого человека, которому не было страшно в минуту опасности. Или же он тогда просто сумасшедший безумец.

– А я вот боялся…

– Кто бы сомневался! – тут уж Холодок работал на публику. – Воину нечего боятся. Он всегда…

– И я боялся, – поддержал меня Тур.

Я вдруг вспомнил, что кто-то говорил, что своё прозвище он получил за рогатый шлем, который, по слухам, добыл в бою против какого-то имперского солдата.

– Воину не следует бояться, – повторился Холодок, напрягаясь.

Он отложил свою порцию в сторону и с вызовом посмотрел на всех нас.

– Хорошо, что ты так думаешь, – продолжил Тур. – А то мы уж было подумывали, что в схватке струсишь.

Никто не заметил, что как на какую-то секунду лицо сотника застыло, словно маска. Образы прошлого промчались табуном, вынося наперёд старые неприятные воспоминания.

– Эта палка, над которой вы все так посмеиваетесь, – очень ровным голосом сказал Туча, – моя награда. Вместо меча. Я её таскаю с собой, потому как уже никогда не буду управляться оружием в битве. Ни в какой! Это – моя награда! Я ей горжусь. Другого мне не надо.

Туча смотрел на нас с таким вызовом в глазах, будто перед ним сейчас был авангард имперских солдат.

– А вот вам Лига доверит меч, чтобы вы, – тут Туча ткнул клюкой вперёд, целясь прямо в Тура, – её защищали… Как мать! Как сестру! Или жену, детей!.. Имперцы свою родину защищать умеют. Я тому свидетель. И защищают её до последнего вздоха! Они – славные ребята! Железные ребята! Орлы!.. А вы – дубины! Слабаки! Соплееды!.. Марш в хлев, убирать навоз!..

Тур явно подначивал Холодка, но тот этого не понял и напрягся.

– Такому смелому парню самое место на Святой Земле, – сказал я. – Но почему-то ты, Холодок, здесь, в Сиверии.

– А я там был.

– Да? И за какие подвиги тебя отправили сюда?

Холодок издал негромкий рык и резко сказал:

– Я – воин в пятом поколении. Мой отец, мой дед, отец моего деда…

– Ничего себе! – усмехнулся я. – Какие славные предки. А ты сам такой же?

Холодок поднялся во весь свой рост.

– Хочешь проверить?

– Нет, спасибо. Что-то нет желания.

Егорка сидел с открытым ртом, глядя то на меня, то на Холодка, то на остальных.

– Боишься? – боец сделал шаг вперёд.

Вот мы и пришли к логическому концу: скажу, что не боюсь, так вызовет на бой, а если отвечу, что боюсь, то стану опозоренным в его глазах, и, наверняка, в глазах дружинников. И что ещё хуже – в лице Егорки.

Я вдруг увидел в этом мальчишке себя…

Вон мой наставник Гуннар, дружинники – Эгнер, Юхан, Веум, Эйольф… Я их всех вспомнил. И вспомнил, как стоял среди них, и они казались мне просто великанами. Сильными, смелыми парнями. Воинами без страха и упрёка.

Я помнил, как меня учил Гуннар. Он ведь тоже говорил, что настоящий воин не имеет привязанностей. И я его слушал, как вот этот вот Егорка, развесив уши, внимая каждому слову… Каждому…

Это было так неожиданно, что я, право, растерялся.

И вдруг подумалось: если я действительно тот самый Сверр, то, сколько же мне лет? Сто, как минимум. А то и больше.

Сто лет! С ума сойти!

Если Бажена всё-таки права, то выживать мне помогает кровь единорога. Святая кровь… Вот только я не святой. Совсем не святой. И как это всё совмещается во мне?

Кто и зачем сделал мне этот дар? Какова цель? И какова моя судьба?

Перед глазами встал образ Жуги Исаева с фигуркой в руке.

– Мы называем их «масками», – сказал тогда он, показывая мне её. – Она живет и действует вне установленных правил…

Зачем я такой нужен? И кому?..

– Боишься? – повторил свой вопрос Холодок.

Моя заминка, созданная размышлениями, навела всех на мысль, что я действительно опасаюсь прямого столкновения.

А я вдруг подумал, что изменился. Буквально и года не прошло, а я изменился. Что-то во мне делало меня же мягче, человечнее. Уж не кровь ли единорога тут причастна?

На плечо легла тяжёлая рука Тура.

– Не стоит ерепениться, друзья. К добру это не приведёт… То, что ты, Холодок, хорош, мы все знаем. А ты, Сверр…

– Какой же он «сверр»? – не отступал Холодок. – Вы все думаете, что это его настоящее имя? Да его зовут каким-нибудь… каким-нибудь Лаптем Мужицким. А Сверром прозвался, чтобы перед нами покрасоваться. Это я «сверр»! Настоящий…

Я поднялся. Те двое дружинников, которые тогда были у Стержнева, и которых я хорошенько приложил, усмехались в усы. Они точно знали мне цену.

– Ты хочешь меня обидеть? – спокойным голосом спросил я.

– Какой ты догадливый!

– Ты назвал меня Лаптем Мужицким.

– Да, так и есть. И что?

– Судя по всему, ты ненавидишь крестьян.

– А чего их любить? Смерды! Слабаки и трусы. Вот я…

– Э-э! – вдруг поднялся рядом со мной Тур. – Я, между прочим, из смердов.

Сотник не выглядел сердитым. Нахмурился он лишь по привычке. Его зрачки расширились, и память выдала далёкие воспоминания, о которых он давным-давно позабыл.

Тур вспомнил мать, отца, пятерых его сестёр и братьев. Вспомнил, как очень тяжело жилось одной зимой. Холода тогда пришли очень рано, где-то в середине осени, не дав последней возможности собрать до конца и без того скудный урожай. К всему прочему на рыбацком промысле за всё лето особых деньжат отцу не заплатили. И семье пришлось зарезать корову…

Туру тогда было двенадцать. Худой. Высокий. Волосы цвета выгоревшей соломы, всклокоченные, торчащие во все стороны.

Ночью от голода сводило живот. И хотя родители отдавали свою порцию, утверждая, что им не хочется, Тур помнил тот огонёк в глазах матери, глядевшей на краюху ржаного хлеба, которую жадно делили между собой дети.

Той ночью он решился. Поутру собрал свои пожитки… Да какие там пожитки: запасная рубаха, дедов охотничий нож, тулуп из шкуры оленя, беличья шапка – вот, пожалуй, и всё.

Отец уже был во дворе. Он возился по хозяйству, когда увидел выходящего из дверей сына.

Встретились глазами. Так постояли несколько мгновений.

– Прощай, тятя, – проговорил Тур.

– Мамка…

– Не говори ей сейчас, – попросил Тур. – Потом.

Отец подошёл и крепко обнял сына.

– Куда ж ты надумал? – печально спросил он.

– Доберусь до столицы. Буду проситься в Ратный Двор к Защитникам.

Его голос уже начал «ломаться» и оттого казался смешным.

– Молод же ещё…

– Ничего. Авось выкручусь.

Что-то горячее обожгло щеку. Тур рефлекторно дотронулся до неё и ощутил на пальцах влагу.

Слеза была одна.

– Мороз, вот очи и слезятся, – пояснил отец, и Тур понимающе кивнул (взрослый же, чего ж не понять). Да и у сиверийцев не принято плакать.

Морозно. Пронизывающий ветер пробирался под тулуп.

Тур шёл, а в голове вдруг снова и снова всплывал материн голос, грустно поющей ту старую песню.

Вон как всегда горит лучина. Вечер. За стеной воет вьюга… Как сейчас. Снег залепляет глаза, гудит ветер, но в доме тепло.

Тур лежит на лежанке вместе с братьями да сёстрами, поглядывая на мать. Её длинная русая коса касается пола. Отец неторопливо вырезает своим ножом ложку.

И вот мать, сначала тихо-тихо, начинает подпевать:

 
 Дорога вдаль, в медвежий край
 Бежит от дома прочь.
 Коль силы есть за небокрай
 Идти – иди, ведь настигает ночь…
 

И сын ушёл. И больше уже никогда не видел никого из родных: чёрный мор унёс их всех.

И вот снова в памяти просыпается то седое воспоминание, и голос матери в ночи:

 
 Покуда у тебя хватает сил
 Шагать до скрещенья путей —
 Шагай, ведь день ещё не погасил
 Свой свет, медведь – не показал когтей.
 Как тигр, что скитается в ночи,
 Быть может ты один?
 И в том краю чужом мечи
 Уж точит смерти господин.
 Бежи дорога вдаль от троп,
 Что злом зовутся в нашем крае.
 И пусть вольётся в Путь она тот
 Что радостью сверкает…
 

Нет никого, – не раз думалось ему. Куда завела его та Дорога?

За всю свою нелёгкую военную жизнь он так и не обзавёлся ни семьёй, не нажил детей, даже на стороне… Вот только Егорка – паренёк, которого он нашёл в Тигриной долине подле замёрзших насмерть родителей.

Ему тогда было годика четыре. Мальчик был единственным, кто выжил среди тех поселенцев. Удивительно, но он ничего не отморозил, просто сидел подле матери…

Тур помнил те испуганные чёрные глазёнки, которые уставились на вышедших на опушку ратников. Пробежав взглядом по солдатам, Егорка остановился на Туре и вдруг отчётливо сказал:

– Тятя…

Ком снова подступил к горлу. Тур с трудом сдержал нахлынувшие в стариковскую душу эмоции, говоря себе, спасительную формулу: «Сиверийцы не плачут».

– А мой отец пахарь, – подал кто-то голос за спиной сотника.

И тут понеслось: «А мой… А мой…»

Холодок явно не ожидал подобной развязки. Я в душе усмехнулся: знай теперь, с кем связался.

– Ну и гордитесь этим! – злобно бросил Холодок, понимая, что я его подставил.

Он подошёл к костру и вылил содержимое миски в огонь. Потом быстро тот затушил и буркнул, что пора бы уже и ехать дальше.

Тур посмотрел на меня каким-то странным взглядом и снова повторил, обращаясь ко всем:

– Заканчивайте. А то, смотрю, совсем распоясались…

К вечеру выехали к Медвежьему порогу. Я слышал гул, идущий со стороны Вертыша, но сквозь густую крону елей не смог ничего разглядеть.

– Привал делаем тут! – вскомандовал Тур. – Вы двое берите топор да пилу и идите за бревнами.

Мы остановились в небольшом заснеженном логе. Привязав коней к стволам деревьев, стали мастерить бивак.

Тур быстро определил направление ветра и показал, где строить крышу-заслонку. Мне дали в руки топор и приказали нарубить несколько длинных ровных жердей. Других направили за густыми лапами елей, а Егорке дали задание сытно накормить лошадей.

Через полчаса мы соорудили довольно приличный навес, а вскоре те двое солдат, которых отправили за брёвнами, принесли три толстых ствола сосны.

– Да чтоб тебя! – прорычал Тур. – Ты в первый раз за дровами ходишь?

– Да я… да это…

– Тебя учить и учить! Сколько говорить, что пилить надо на высоте пояса, а не у земли. Видишь, эта нижняя часть сырая?

– Вижу…

– Да что ты видишь! – Тур в сердцах задал мощную оплеуху солдату. – Ладно, сделали, так сделали. Продолжай!

Два бревна поклали на снег, куда предварительно выложили сырые жердинки. Потом сделали ряд зарубок-затёсов и уложили запал. А сверху – третье бревно. Чтобы «пирамида» не разъехалась, в землю вбили палки и стали разжигать костёр.

– Хоть уложили верно! – проворчал Тур. – А то в прошлый раз весь дым в глаза лез, прямо в убежище задувало.

Сотник повернулся ко мне и вдруг подмигнул.

– Впервые такое видишь? – спросил он.

– Вообще-то, да.

Хотя, если честно, всё это мне показалось знакомым. Может, в своей прошлой жизни на Ингосе, я подобное и делал.

– Это мы переняли у орков, – сказал Тур. – Они подобные костры называют «бром-ме». То есть «костёр». А мы по-простому – «таежный». Помню, как в Вертышском Остроге служили парни из Светолесья. Так по-первой зимой пытались свои костерки развести, а на глубоком снегу-то те проваливались да затухали. Одни ребятки так и замёрзли на Костяной равнине. А при таком-то костре брёвна много жару дают, тлеют всю ночь. И согреешься, и выспишься. Главное только правильно соорудить… Запоминай, да учись. Авось когда-то снадобиться.

Мы ещё кое-что подправили и меня вместе с Егоркой отправили вниз к реке за водой.

Спускались мы, увязая в глубоких сугробах. Уже стемнело и было плохо видно.

Справа слышался сильный шум водопада. Я зачерпнул воды и протянул пареньку ведро. Тот вдруг громко вскрикнул.

– Что там? – обернулся я.

– Ха! Смотри, рыбу поймал.

И точно, в кожаном ведёрке плескалась какая-то рыбёшка.

– Омуль! Ей-ей!

– Да не кричи ты! – остудил я парня. – Ну рыба и что?

– Это к удаче! Тятя говорит, что если омуля руками поймать, без снастей, то тогда человека ждёт удача.

Я пожал плечами и мы поспешили к лагерю.

Там нас уже ждал ужин. Наскоро перекусив, я, выяснив свою очередь дежурства, забрался под навес и накрылся шкурой.

Устав и продрогнув за целый день в седле, да ещё и хорошо перекусив горяченьким, тело разомлело в тепле, конечности приятно покалывало, а вместе с этим сознание начало проваливаться в сон.

– Вставай, – тут кто-то тронул за плечо. – Вставай, твоя очередь.

С трудом разлепив тяжёлые веки, я присел.

Уже? Как быстро пролетели часы сна!

Бревна тихо потрескивали, согревая спящих своим теплом. Мне очень хотелось пить. Закинув в рот несколько комьев снега, я встал и потянулся до хруста костей.

Разбудивший меня ратник полез на моё место и уже через мгновение громко засопел.

Я обошёл лагерь, огляделся и присел недалеко от костра.

Сны.

Что это? Почему они нам снятся? Что в них такого, заставляющее верить, прислушиваться?..

Небо серело, чувствовалось приближение утра.

Где-то треснула ветка и я встрепенулся. Рука сама собой поползла к мечам. Собаки, дремлющие у костра подняли головы и насторожено всматривались в темноту леса.

Снова треснула ветка, но теперь чуть левее. И вот на открытое место вышла какая-то фигура в сопровождении большой животного.

Я поднялся, а вместе со мной и встали псы. Я знал, что без команды они не бросятся вперёд, и, думаю, незнакомец об этом тоже знал.

Человек выбрался из сугроба и скинул с головы капюшон.

– Стояна? – осторожно спросил я.

Мне показалось, что мой разум ещё спит. Ему снится, что меня разбудили. Что я дежурю у костра. И вот теперь снится, что к огоньку пришла друидка.

Стояна, а это была именно она, чуть улыбнулась. Животное бредущее рядом оказалось рысью Ладушкой.

– Здравствуй, – кивнула Стояна.

Я огляделся: ратники спали. Никто из них не пошевелился.

– Что ты тут делаешь? – осторожно спросил я, а сам всё ещё думаю, что сплю.

– А ты?

– Я…. мы идём… на Солёное озеро.

Стояна мягко махнула рукой и собаки улеглись на свои места. Друидка приказал жестом Ладушке не подходить ближе и подошла ко мне.

– Не думала, что встречу тебя здесь, – сказала она.

– Я тут… по тайному приказу, – полушёпотом проговорил я. – Для всех я тут Сверр.

– Сверр, так Сверр.

Молчание. Слышно было, как мирно потрескивал костёр. Стояна стояла и смотрела на завораживающий танец огня, словно не замечая ничего вокруг.

Это сон. Не верю, что тут, в Сиверии, я вдруг случайно встретил её. Такого совпадения не бывает.

– Что вам в Соляных горах понадобилось?

– Гоблины взбунтовались.

– А-а, – друидка кивнула головой, – что-то слышала. Могу ли я у костра обогреться? Да ты не бойся, не укушу.

– Садись, – кивнул я.

Друидка подошла ближе и села на корточки, протягивая к огню тонкие белые кисти рук. Я ощутил странный запах, исходящий от неё. Настолько знакомый, что сразу не смог определить.

– Мне Бернар говорил, что ты ушла сюда, в Сиверию, – сказал я, присаживаясь напротив. – Чем занималась?

Стояна заговорщически оглянулась, а потом показала, чтобы я сел ближе.

– Ищу магистра, – полушёпотом ответила она.

Стояна увидела по моему лицу, что я не понял. Да и как тут понять?

– Магистр Дома ди Дусер бежал в Сиверию. Бернар просил меня его разыскать.

– Зачем?

Стояна чуть улыбнулась. Я понял, что на этот вопрос она не ответит.

С нашей последней встречи она несколько изменилась. И не только внешне.

И тут я понял, что за запах ощутил! Сердце забилось сильнее, мозг моментально «проснулся». Это сладковатый запах крови.

– И как результат поиска? – осторожно спросил я.

– Плох, – неопределенно ответила девушка.

Лицо её выглядело уставшим и я поинтересовался, отчего она ночью бродит по лесу.

– А какая разница? – всё также неопределённо ответила друидка. – День, ночь… А вы бы не торопились идти.

– Почему?

– С севера идёт буран…

Кто-то под навесом зашевелился и встал из-под шкуры. Это был Тур.

По заспанному лицу стало ясно, что он тужиться сообразить, кто дежурит. Меня он, скорее всего, сразу не узнал.

Сотник подошёл ближе. Собаки при виде его подскочили и ласково бросились к хозяину.

– Хорошие… хорошие… Сесть на место!

Тур наконец сообразил, что перед ним не чужак и с вопросом в глазах повернулся ко мне.

– Ты один здесь?

Я повернулся и увидел, что действительно тут один. Сотник сел у костра.

– Да, так и есть, – ответил ему. – Мне кажется, надвигается буран. С севера.

– Что? – Тур нахмурился.

Он поднялся и втянул носом запахи, словно таким образом мог определить погоду.

– Обычно, Срединный хребет отгоняет все метели. Не думаю, что непогода доберётся сюда.

Как я позже понял: Срединный хребет – каменный пояс, разделяющий Сиверию на две части. Он считался мало проходимым. Особенно в зимнее время, когда снегом были засыпаны все перевалы. Благодаря ему, в Уречье зима была мягче, чем в другой части Сиверии.

Тур посмотрел на меня, словно чего-то ожидая. Он снял с пояса флягу, и, вытянув пробку, сделал два мощных глотка.

Вскоре начали вставать остальные ратники. Они неспешно позавтракали и стали собираться в путь.

– Значит так, – подал голос Тур. – Сегодня будем начинать охоту. Из вас только единицы с подобным сталкивались, потому для пущей верности послушайте бывалых людей. Давай, Семен.

Тут встал охотник, невысокий коренастый сивериец с густой черной бородой, которая, хоть и была подровнена и слегка укорочена, но по местной моде торчала веером во все стороны. Он потёр слезившийся на морозе правый глаз и чуть хрипло проговорил:

– Тигр – зверь знатный. Обычно людей сторонится, но, поскольку, мы пришли за ним, постарается дать бой. Во время охоты разобьёмся на небольшие группки. В каждой я назначу старшого, которого будете во всем слушаться. Ясно?

– Ясно? – повторил за Семёном Тур. – Шуток не будет!

В ответ понеслось нестройное: «Дэ-а, пы-онятно».

– За кряжем начнётся кедрач, – продолжал Семён. – Там уже земля тигров. Стаями они не бродят, но я знавал один такой случай…

– А что до «лесного призрака»? – вдруг спросил кто-то из солдат.

– То байки, – ответил ему второй.

– Байки, или не байки, – поднял руку Семён, – но «лесной призрак» существует.

– Ты его видел?

– Нет.

Охотник чуть помолчал, а потом добавил:

– В Тигриной долине, что на противоположном берегу от Гравстейна, говорят, обитает огромный белый тигр.

– Нашли о чём говорить! – недовольно пробасил Тур. – По делу давай.

– Да что по делу: осмотримся, поищем следы. Потом поставим петли и сделаем засады на тропах. Раскинем приманки. Ну а дальше, как удача улыбнётся.

– И долго длится охота? – спросил в этот раз Холодок.

– Может и несколько дней.

– Куда лошадей денем?

– У Косой скалы разобьём лагерь, – сказал Тур. – Там лошадей и оставим. Будете дежурить по очереди, чтобы чего не случилось.

Тур поднялся и посмотрел на безмятежное розоватое небо. Потом снова повернулся ко мне и пробормотал:

– Что-то не заметно бурана.

Сотник довольно усмехнулся, но больше ничего не добавил…

Но Стояна оказалась права: уже через пару часов налетел сильный ветер. Небо заволокло тяжёлыми тёмными тучами, не оставившими и намёка на прекрасноликое утро. А ещё через полчаса снег просто застилал глаза, а ледяной ветер обжигал лицо.

Буран усиливался с каждой минутой. Даже лошадям было тяжело идти. Они стали часто проваливаться в глубокий снег, натужно похрапывая, пытаясь вытянуть себя и всадника.

– Стой, братцы! – проорал Тур.

Его залепленное снегом лицо походило на какую-то колдовскую маску.

Я продрог до мозга костей. Думаю, что и остальным было не очень жарко.

– Стой! – снова крикнул сотник, призывая всех подойти к нему. – Делай, как я.

Никто не возражал. Тур был типичным сиверийцем, потому точно знал, что надо делать в такие трудные минуты.

Он присвистнул, и его конь послушно опустился на брюхо. Тур отстегнул от седла шкуры и приказал нам образовывать группки по четыре человека.

Мы положили коней в своеобразные кружки, и Тур показал, как следует делать намет. Он довольно ловко соорудил первый, а потом кинулся помогать остальным. У нас вышло три намета.

– Залазь каждый в свой и жмись к лошади, – перекрикивая пургу проорал Тур.

При этом сгрёб Егорку в охапку и закинул во внутрь. Мне тоже выпало быть в одном намете с ним. Следом заползли собаки, хотя по ним не было видно, что они замерзли: густой подшерсток согревал их даже в трескучий мороз.

Под пологом было темно, но я довольно быстро определился и подполз к своей лошади. От неё, прямо-таки, парило, словно от маленькой печки.

– Как только начнёт придавливать снегом, – проговорил Тур, – приподнимитесь и поворочайтесь, а то совсем придавит и околеете.

Вдруг в его руках появился слабенький голубой огонёк.

– Слава Тенсесу! – говорил Тур. – Получилось.

– Что это? – спросил Холодок.

– Свет, – хитро улыбнулся Тур, так и не пояснив природы этого странного огонька. – Укутайтесь в шкуры и периодически ворочайтесь. А то к следующему утру…

Он не закончил и прижал к себе Егорку, уже запеленованного в теплую медвежью шкуру.

Собаки легли с обоих сторон своего хозяина. Мы снова встретились с ними взглядами, и я вдруг вспомнил того волкодава с зуреньского хутора. Ему ведь я тоже не очень нравился.

Возможно, собаки видят мою «природу». А если так, то…

– Держите, – протянул Тур деревянную флягу. – И только по глоточку. Полугар – вещь коварная. Ложно греет тело. Некоторые так набирались, что через час превращались в мороженое мясо.

Полугаром в Сиверии прозывали хлебное вино, или проще говоря – водку.

Мы пустили флягу по кругу и сделали по паре глубоких глотков. И вскоре я почувствовал, как к рукам и ногам побежало тепло.

– Старайтесь не засыпать, – слышал сквозь смежовывающиеся веки голос Тура. – Ворочайтесь, а то…

Но усталость навалилась на разум, унося его в тёмную страну снов.