Текст книги "Бледное солнце Сиверии"

Автор книги: Александр Меньшов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 45 страниц)

5

У воды было очень холодно. Мороз пробирал до самых костей. Утренний иней окутал всё вокруг: кусты, деревья, сухой рогоз, даже бороды людей.

– Ну что? – тихим шёпотом спросил нетерпеливый Смола.

Конев даже не обернулся, продолжая наблюдать за островом.

Водяники сильно удивляли, и одновременно пугали меня. Во всём, чтобы они не делали, я видел чуждость. Мне всё казалось непонятным, даже нереальным. Здесь не было ничего из того, что обычно называют словом «человеческий». Это всё равно, что наблюдать за жизнью, скажем, бобров, или жизнью волчьей стаи. И вроде бы и понятно, что делают, но почему, зачем именно так – все эти и подобные этим вопросы остаются висеть в воздухе.

Сутулые бледно-голубые фигуры водяников, одетых лишь в набедренные повязки, чётко выделялись на молочно-белом снегу. Меня удивляло то, что они спокойно входили в ледяные воды Вертыша, копошились в них, видно ловя рыбу, а потом также преспокойно выходили на берег. Как будто сейчас на дворе лето, а не зима с крепким, щипающим за нос и уши, морозом. Их лупатые рыбьи морды были до отвращения неприятны.

Мне вновь вспомнился вождь белоозерских водяников Анчут, с его рассудительностью и степенностью. Почему же мне там эти существа не казались столь отвратительными, как сейчас? И я оправдывал себя тем, что там, всё же, водяники весьма смахивали на людей. Чудаковатых, правда, но всё же людей.

На берегу я насчитал восемь водяников, ещё семеро лазили в воде, а ещё дальше, у одинокой старой сосны возле самодельного шалаша стояло ещё трое.

Я вспомнил вчерашний свой разговор с Коневым. Мы с ним сидели друг подле друга, поедая скудный ужин.

– А зачем им дети? – спросил его в тему идущего разговора.

Темник помрачнел. Будь он тучей, то из его глаз, пожалуй, сейчас вырвались бы молнии.

– Затем, зачем и все одинокие путники… Единственный путь до земель Гравстейна – сплав по реке. А идти через Оленьи Мхи, мимо Крутого Рога…

Иван не закончил, о чём-то задумавшись.

– Разве Ермолай Сотников не заключил с водяниками союз? – удивился я.

А сам вдруг вспомнил водяников Светолесья: те, вроде, казались вполне нормальными существами. Даже рыбу в столицу поставляли. А тут, в Сиверии, что не так?

– Заключил, – кивнул Темник. – Но вот уже с тех пор, как он ушёл на север, водяники что-то опять зашевелились и потянулись к своим старым тёмным забавам. Конечно, пока никто за руку их не ловил. Но уж больно это всё знакомо… Когда я сюда впервые приехал, то услышал одну колыбельную…

Тут Конев нехорошо усмехнулся:

– Колыбельная! Ну я и сказал… Эй, Дед, ты её помнишь? Мамка в детстве не пела?

И он чуть фальшивя затянул:

 
 Ты не ночью и не днём
 Не ходи в густой тростник.
 Там за кочкой, мшистым пнём
 Ждёт тебя водяник.
 

Позже я понял, что он действительно был сильно впечатлён этой детской «пугалкой». Мне подумалось, что осознав её реальность, он проникся такой неприязнью к водяникам.

 
 На него нельзя смотреть,
 Ляг, усни быстрее.
 А не то в огне сгореть
 Можешь ты скорее.
 

Проводник отложил в сторону нож, которым он отрезал куски вяленого мяса и грубым голосом допел:

 
 Там за елью, за сосной,
 На тропинках старых,
 Тварь таится под луной,
 Деток поджидая малых.
 

Темник снова хмыкнул:

– Неверно поёшь, ну да Нихаз с этой песней… Они, – недобро стал говорить о водяниках Конев, – в глаза тебе смотрят, как те жабы болотные, рассыпаются в уверениях, что не причастны, а сами исподтишка… подло… так, чтобы свидетелей не было… или не осталось…

– Что они с людьми делают? – спросил я.

– Ты не понял? Жрут! – резко ответил Темник. – Жрут, как какой-то скот. Я в лесу частенько находил обглоданные косточки… детские тоже…

Лодку вдруг слегка покачнуло. Я обернулся: на соседнем островке, прозывающегося Голышом, стояли два водяника. Они вошли в реку почти по пояс, поднимая небольшую волну.

Здесь течение было тихим, а вот сразу за Большим сосновым островом, поросшими редкими чахлыми деревьями, вода бурлила, сталкиваясь с водами Длинного Вертыша.

– Твою мать! – шепотом ругался Конев.

В морозном воздухе звуки казались громкими, и весьма быстро разносились над водой. Слышно было до самого берега.

– Откуда они тут взялись?

Наши лодки были хорошо спрятаны в прибрежном тростнике, но если водяники надумают отплыть чуть дальше, то смогли бы заметить нашу засаду. Надо было что-то решать.

Я вытянул стрелу, но Темник остановил меня жестом.

– Их тут много, – прошептал он. – Если поднимем шум, то легко потопят в Вертыше. Надо их отвлечь и ударить со спины.

– Как?

– Смола, садись в свою лодку, протяни вдоль бережка подле тростника. Осторожно выбирайся и прокрадись вон к тому мысочку.

– Зачем?

– Будем ловить на живца. Они, наверняка, кинутся к тебе, а мы, меж тем, зайдём с тыла и…

– А если не успеете на выручку? – Смола испугано посмотрел на своих товарищей.

– Успеем, – заверил Темник. – Не тяни время! Живей!

Смола что-то пробурчал под нос и стал подтягивать лодку к берегу, хватаясь руками за густые заросли рогозы. Через минуту, он уже пробирался по тонкому льду к указанному мысу.

– Готовьтесь, – дал команду Темник. – Как только он выйдет заходим к лагерю водяников с западной стороны.

Время тянулось очень медленно. Мороз пролезал уже под исподнее. Ноги в сапогах окоченели.

Вдруг водяники зашевелились живее.

– Увидели, – проговорил кто-то за спиной.

– Вперёд! – приказал Темник.

Мы выскочили на лёд. Тот глухо затрещал, но выдержал. Отряд полупригнувшись двинулся по краю бережка. Я не знаю, что там делали водяники со Смолой (речные заросли скрывали нас), но пока в той стороне было относительное затишье.

– Сюда! – вскомандовал Темник и нырнул в один из проходов среди рогозы.

Ориентиром служили остовы разрушенных рыбацких изб. Через полминуты мы выбрались на песок и выглянули вперёд.

Водяники сгрудились у одинокой фигуры Смолы. Тот нервно поглядывал по сторонам, стоя почти у самой воды.

– Сверр, твоё место вон у той насыпи. Оттуда видно всё, как на ладони. Остальные, – тут Темник огляделся, словно пересчитывая людей, – остальные за мной.

Я пригнулся и помчался на насыпь, по дороге вытаскивая заговорённую стрелу. Отряд рассыпался по берегу и рысью побежал к лагерю водяников.

Едва я очутился на вершине и приготовился к стрельбе, как уже начался бой. В этот раз наёмники не орали, пытаясь напугать водяников.

И вдруг воздух резко похолодел. Очень резко. Меня словно «ошпарило» морозной волной. Даже голова чуть закружилась, а виски сдавило будто бы железным обручем.

Первые двое наёмников громко крикнули и вдруг повисли на невесть откуда взявшихся острых пиках льда. Они, словно гигантские сосульки, торчали из-под снега. Я увидел, как по их прозрачным «стволам» густым потоком рванула темная горячая дымящаяся на морозе кровь.

Снова голову охватил тот странный обруч и вот ещё один человек наткнулся на ледяную пику.

Люди остановились, глядя на убитых безумным взглядом. К ним помчались водяники, вооруженные длинными гарпунами.

– Взрыв!

В небо поднялся густой пар, образовавшийся от мгновенно растаявшего снега. Вторая стрела разбросала куски водяников в стороны на много саженей. Чья-то голова шлёпнулась на прибрежный лёд.

Тут я увидел какого-то странного водяника. Чуть позже стало ясно, что это и есть тот ворожей, о которых говорила Бажена. Он находился в стороне от всех, где-то саженях в ста, и я прекрасно разглядел его уродливую рожу: трёхглазая, с огромными рыбьими губами, шамкающий рот, в котором виднелись белые острые мелкие зубки. На тело водяника была накинуто нечто похожее на сетку. В руках он держал длинный-предлинный посох, конец которого украшала чья-то голова. На вид, кажется, человеческая, но меня удивил её малый размер.

– Взрыв! – продолжил я.

Стрелять я больше не успевал: водяники устремились ко мне. Расстояние стремительно сокращалось.

Выхватив мечи, я бросился в бой, стараясь находиться как можно ближе к врагу, полагая, что ворожей не рискнёт «колоть» меня своими колдовскими «сосульками», опасаясь попасть по своим же товарищам.

Драться было не с кем. Воины из водяников оказались просто никакими. Я в считанные секунды уложил троих, краем глаза отмечая, что наёмники бросились назад в камыши. Но по дороге вновь из-под земли вырвалась своеобразная когтистая лапа, и один из людей повис на пиках льда.

Итак, я остался один. Страха не было. Голова работала ясно и чётко.

Рыбоголовые вдруг расступились, и я оказался нос к носу с высоким сутулым водяником. В его жилистых лапах (именно лапах, потому как руками их назвать было трудно) был зажато нечто наподобие совни или бердыша, с необычным видом лезвия.

Кажется, он что-то сказал. Его бульканье, похожее на звук кипящей в котелке воды, было непонятно для моего слуха.

Может он грозился, как все рубаки, мол, смерть тебе, бледно-розовый червяк! Или: сейчас мы посмотрим, как ты обосрёшься!

Драться с этим гигантом оказалось не сложным делом, но побеждать его я не торопился, поскольку в таком случае оставался бы открытым для атаки колдуна. А тот до сих пор ведь находился вне моей досягаемости.

Как бы я не старался, но наступил момент, и водяник свалился вниз, а его голова покатилась по снегу, разбрызгивая в стороны темную кровь.

– И-и… мо-о… ля-я… – услышал я булькающие выкрики стоявших в стороне водяников. Но разобрал только одно слово, хотя и непонятное мне: – Илляр! Илляр!

Они развернулись и бросились бежать прочь.

Ворожея я уже не видел. Скорее всего, он скрылся в зарослях тростника.

Меня вдруг охватил раж. Быстро подобрав отброшенный в сторону лук, я вытянул стрелу и преспокойно стал добивать водяников. Над снегом одна за другой пролетали «молнии», и до спасительных зарослей рогозы никто не добежал.

Некоторое время, я всё ещё стоял с луком наизготовку, поджидая внезапной атаки, но так никто и не появился. Осторожно обойдя место бойни, я приблизился к наколотым на ледяные пики наёмникам. Зрелище было весьма неприятным: «сосульки» некоторых людей практически разорвали напополам.

Среди погибших был и Конев. Войдя в спину, ледяной коготь вынырнул прямо из его рта, разорвав его от уха до уха. Вторая «сосулька» вонзилась в правое бедро, из которого сильнейшей струёй вырывалась ярко-алая кровь.

Я вдруг вспомнил про Смолу. Обернулся и поглядел в ту сторону, где видел его в последний раз.

На снегу чернела человеческая фигура. Я на всякий случай ещё раз огляделся и направился к ней. Чем ближе подходил, тем уже яснее становилась картина.

Глаза Смолы ещё не успели остекленеть от мороза. Лицо сохраняло маску глуповатого удивления от произошедшего. Скорее всего, он так до конца и не понял, что случилось. Почему вдруг его голова упрямо смотрит в небо.

Помню, что в тот момент, когда я глядел на его голову, то в память врезалось лишь одно: малозаметный синяк под его правым глазом – след от моего «знакомства» с ним и его товарищами в избе. И ничего больше.

Шея была перерублена профессионально и, причём, с одного удара. Думаю, что это дело рук того сутулого водяника с его совней. У него единственного было соответствующее оружие, ведь пикой особо не порубишь.

До лодок остальные наёмники не добежали: их тела висели на ледяных шипах, медленно истекая кровью.

Мне показалось, я услышал стон. Прислушался и точно: слева донеслось едва уловимое хриплое дыхание. Раздвинув камыши, я приблизился к двум телам. Единственный, в ком ещё теплилась жизнь, был Дед.

Я присел, оглядывая его раны.

– Све-ерр… помоги…

Ему было ещё недолго. Я вытянул кошкодёр и ловким движением перерезал ему горло.

Вот и всё! Сходили, мать вашу, водяников погонять.

Поход закончился. Надо было возвращаться назад в Молотовку. Правда, без доказательств «победы», мне могли и не поверить. Пришлось вновь вернуться на остров.

6

Лицо Демьяна стало бледным, словно молоко. Он смотрел на меня так, как смотрят на невесть откуда выскочившего дикого зверя, от которого вообще не знаешь, что ожидать. Мой рассказ, а ещё предоставленные «доказательства», ввели его в глубокий ступор. Ему даже есть перехотелось.

Впрочем, подобный же ступор наблюдался и среди иных людей, едва я прибыл к пристани. Рыбаки стояли с выпученными глазами, пялясь то на головы, которые я старательно укладывал в лежащие подле мешки, то на меня. Молчание было гробовым.

Подоспевший Хрипунов с парочкой людишек, приказал класть «доказательства» в сани и тянуть на двор к Молотову. И снова ступор, так что грузить пришлось самому.

А вот Лаура, наоборот, смотрела на меня с таким восторгом, будто я предложил ей выйти замуж, а она этого ждала всю жизнь. Глаза эльфийки, что говорится, заблестели.

– Все-все погибли? – снова повторил свой вопрос Демьян.

– Все. Без исключения.

От голов водяников шёл неприятный запах тухлой рыбы, и это даже не смотря на то, что они сутки пролежали на студёном воздухе.

– Восемнадцать голов! – посчитала Лаура.

Она сидела на корточках, глядя на голову того гиганта водяника.

– Илляр, – сказала она знакомое уже мне слово. – Это же сам Илляр!

Кажется, именно так кричали водяники, когда убегали прочь. Не понятно, кем был убитый гигант, но, судя по всему, тут его прекрасно знали.

– Было ещё четыре водяника, – рассказывал я. – Но Конев приказал их тела разрубить и выбросить в реку.

Молотов вызвал к себе Хрипунова.

– Возьмите эту гадость, – тут купец кивнул на головы, – и развесьте вдоль забора. Дальше: отправь на Большой остров людей, пусть вывезут тела и достойно их похоронят. Рыбакам объяви, чтобы восстанавливали там постройки…

– Побоятся мести.

– В подмогу дай нескольких стражников. А голову Илляра…

Тут Молотов посмотрел на Лауру, словно ожидая от неё подсказки.

– Вставить на острове в назидание, – сказала эльфийка. – Пусть знают, что их ожидает, если ещё раз сунутся.

Лаура и до этого была мне противна. Властолюбивая, надменная, нетерпимая… Ничего женственного. И если всё то правда, что говорят об Демьяне и ней, то не могу понять, что купец в ней такого нашёл.

– Хозяин! – в светёлку заглянула перепуганное женское лицо. – К вам Стержнев рвётся.

– Пусть обождёт! – рявкнул Демьян. – Отобедаю и выйду… А ты, Сверр, не хотел бы со мной и Лаурой позавтракать?

– Спасибо. Я бы лучше вздремнул часок-другой. Устал, почти не спал.

– Понимаю, – тут Демьян снова обратился к Хрипунову. – Выдай нашему другу… А знаешь что! Выдай в два раза больше!

Не скажу, что лицо Демьяна пылало восторгом. Оно стало более вытянутым и напряжённым.

Мы с Хрипуновым вышли из комнаты, и потопали по лестнице вниз. Здесь я столкнулся со Стержневым.

– Ага! – злорадно хмыкнул он. – Выйдем, поговорим без свидетелей!

Хрипунов хотел что-то ответить, но я отодвинул его в сторону.

– Готовь деньги, а я пока поболтаю с ним.

Мы с Владом вышли на двор.

– Ты что натворил? – прошипел Стержнев.

– А чего ты ожидал? Сам меня с Исаевым подталкивал к Молотову, мол, втирайся в доверие, служи. А теперь что? И, между прочим, не я во всём этом виноват. Думаешь, дразнить водяников, мерятся с ними силами – моя идея?

Стержнев, молча, сжимал кулаки.

– Тебе удалось выяснить что-то насчёт золота?

– Пока нет.

– Плохо… Не думал, что впервые же дни своей «службы», ты принесёшь столько хлопот.

Стержнев сплюнул в сторону и направился в дом. Я обернулся, глядя на уходящую фигуру рассерженного командира Защиников Лиги.

Позже, как мне потом рассказывал Хрипунов, Влад и Демьян очень сильно поругались. Молотов обвинял Стержнева в том, что он боится показать свой нос за ворота посёлка. Что его ратники обросли жиром и только думают, как «девок щупать да деньги загребать».

– Да мне за вот этим самым Сверром, за его спиной безопасней, чем за твоими защитничками! – говорил купец. – Да, пусть он убийца, пусть! Но он дело выполнил! И, между прочим – твоё дело! Это ты должен был бы наши земли охранять… Дети в посёлке пропадают, а им…

– Ещё слово, и ты, Демьян, отправишься в чистилище! – хрипло ответил Стержнев, и вышел вон.

На землю медленно сыпал пушистый снежок. Тяжёлые тёмные тучи будто заснули, практически не двигаясь в небе. Я глядел вверх, ловя ртом холодные влажные снежинки.

Через пару минут вышел Хрипунов. Он принёс мне кожаный кошель, в котором позвякивали монеты. Чисто рефлекторно я его открыл, чтобы поглядеть на новёхонькие золотые «орлики».

– Там всё точно, – поспешил меня заверить Тарас.

Мы встретились взглядами, и Хрипунов тут же попятился.

– Если что, то ты знаешь, где меня найти, – проговорил я, отправляясь к Руте.

После разговора со Стержневым у меня остался неприятный осадок на душе. Согласитесь, что не всякому нравится, когда ему говорят в глаза, что он не выполнил свою работу. Мало того, ещё больше «насолил», чем, если бы вообще ничего не делал.

У забора уже начинали развешивать головы мёртвых водяников. Я на пару мгновений задержался, глядя на сию «красоту». До слуха донеслись судачества каких-то женщин. Судя по всему, они были не против, чтобы на «этой ограде вывесили ещё штук сто подобных украшений».

А ещё говорят, что я кровожадный. Чтобы не говорили, а Сиверия – край весьма суровый. И люди тут суровые. А всё из-за условий их жизни. Наверное, здесь только так и надо, по-другому нельзя, просто не протянешь.

С этими мыслями я добрел до избушки Руты. На удивление, она была дома и хлопотала у печи.

– Слава Святому Тенсесу! – поздоровался я, входя в комнату.

Рута вздрогнула и обернулась.

– Вкусно пахнет.

– Пироги хотела напечь…

Я сел на лавку и высыпал на стол деньги.

– Прими хозяйка за постой.

Брови Снеговой поползли вверх и достигли максимальной высоты.

– Это… это… это… много.

Я усмехнулся, вдруг подумав, что золото ко мне всё-таки липнет. Наверное, от того, что его не сильно жалую. Как только начну скаредничать, то деньги тут же и закончатся.

– Это мне решать, много али мало. Бери, пока дают. Потом такого случая не представится.

Я вообще-то имел в виду свою смерть в бою, но Рута это поняла по-другому. Некоторое время она растеряно смотрела на меня и на деньги, а потом собралась духом и подошла.

– Что взамен? – сухо спросила она.

И я понял, что она имела в виду. От досады закусил губу, а в голове одна мысль – не нравлюсь. Неприятно, даже очень. Чувствую себя каким-то насильником.

– Взамен лишь еда да кров, – несколько грубовато ответил я.

В доме было тепло и от этого стало тянуть в сон.

– Мне бы помыться, – проговорил я. – Где тут мыльня?

– Внизу у реки есть баня… Сейчас пироги допеку и проведу.

Рута грустно улыбнулась, глядя на деньги, а потом вдруг добавила:

– Я ведь не такая.

– Всё честно, – возразил я. – Извини, не хотел тебя оскорбить. Просто мне эти деньги особо не нужны. Я наёмник, всё равно их проем-пропью. А тебе они, может, хоть чем-то помогут.

Снегова не стала считать «орлики». Хоть и гордая, да бедность не тётка!

Она аккуратно сложила монеты в кошель, чуть повертела его в руках, словно не зная куда приткнуть, а потом отнесла его в красный угол, где внизу виделся потрёпанный деревянный ларец.

Я скинул на лавку амуницию и стал дожидаться, покуда пекутся пироги.

Напряженность ситуации постепенно спадала. Мы тихо переговаривались со Снеговой о разных мелочах, и вот, наконец, стали собираться в баню.

Снег пошёл чуть сильнее. Мир вокруг казался сонным, и ещё каким-то степенным. Даже не верилось что ещё вчера я громил на острове водяников. Всё это сейчас казалось каким-то далёким… нереальным…

В баньке был полумрак. Я сидел на верхней полке, почти упираясь головой в потолок.

Рута кинула на камни ковш воды, и тут же вверх рванул густой влажный пар. Ещё несколько минут я вытерпел, а потом выскочил на двор. До Вертыша было несколько саженей, которые мои ноги преодолели в мгновение ока.

Запрыгнув в воду, я ощутил, как тело обволокло, будто мягкой и приятной на ощупь тканью. Пузырьки, стремительно рванувшие кверху, защекотали тело. Тут же следом прыгнул ещё кто-то.

То была Рута. В свете уходящего дня я снова разглядел её сухое подтянутое тело, по-девичьи торчащие ключицы, тонкие плечики.

Да, какая она ещё молодая. Совсем молодая.

И в ней было больше приятного, по-человечески приятного, чем у той же писаной красавицы Лауры ди Вевр. В который раз убеждался, что эльфийки хоть внешне и похожи на нас (или мы на них), но холодность и надменность делают их живыми статуями, не способными к проявлению чувств.

Мы немного поплескались и отправились обтираться.

Желудок громко заурчал, требуя еды. И, сказать честно, жрать хотелось просто неимоверно.

Одевшись, и забрав свои мочала, веники да прочее, мы со Снеговой отправились к ней домой. Всю дорогу шутили да разговаривали на всякие темы. Тот прецедент, вызванный деньгами, сошёл на нет.

Уже совсем стемнело, как мы вошли в избу. Рута быстро накрыла на стол.

– Пить что есть? – бросил я, усаживаясь на широкую лавку у окошка.

– Только квас, – как-то растеряно ответила девушка.

– Давай.

Рута принесла мне наполненный до краёв ковш. Я сделал несколько мощных глотков, вдруг ощущая, какими непослушными стали ноги.

– А, хмельной, зараза!

Рута села рядом, заглядывая мне в глаза, словно кошка. Её губы чуть сжались, а я вдруг, повинуясь какому-то рефлексу, поцеловал Снегову в шею, отчего девушка тут же вздрогнула и томно выдохнула.

Левой рукой я прижал к себе худенькое тельце, всё ещё заглядывая в её глаза. Вторая рука, опустила ковш с квасом, и шмыгнула под девичью рубаху. Через мгновение пальцы нащупали её отвердевшие соски.

Рута снова сладко выдохнула и впилась в мои губы.

Я вдруг подумал, что она всё же жадная до любовных утех. Опыт у нее, безусловно, был, и ещё одновременно чувствовалась какая-то ненасытность.

Тут мысли замерли, и я почувствовал, как её рука развязывает тесёмки. Мягкая маленькая ладошка пробежала по моему животу. Пальчики неспешно поигрывали с волосами. Ниже… ниже…

Я в ответ потянул своей правой рукой Руту за волосы, заглядывая в её томные глаза.

Эх, была, не была! – я, конечно, не хотел быть грубым, но страсть и желание рвались наружу, словно голодные волки.

Не думаю, что Снеговой не понравилось. Она подалась, изворачиваясь ко мне спиной.

Я утробно рыкнул, задирая её рубаху. Глазам предстал изогнутый стан, голые манящие бёдра…

Я судорожно сглотнул, и резко вошёл в неё, замирая лишь на мгновение, чтобы полностью насладиться приятной истомой, охватившей все тело и разум. Тугое влажное «гнёздышко» расступилось, и Рута тихо-тихо застонала…

А говорила, что не такая, – мелькнула в голове мысль…