Текст книги "Две недели на Синае. Жиль Блас в Калифорнии"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 43 страниц)

Однако иногда случалось и так, что на следующий день, после того как женщина продавала себя за триста или четыреста пиастров, она, явно недовольная этой сделкой, убегала из дома того, кто ее купил, и заново

продавала себя другому. А поскольку не существовало закона, поощрявшего или защищавшего эту незаконную торговлю, покупатели теряли свои триста или четыреста пиастров.

Впрочем, наряду с этим промыслом, развивались и все другие виды предпринимательской деятельности.

На первое место среди важнейших из них поставим хлебопечение.

Почти все булочники были американцы или французы, выпекавшие превосходный хлеб. Этот хлеб вначале стоил доллар или пиастр за фунт, но затем, как мы уже говорили, опустился в цене до одного франка двадцати пяти сантимов: столько он стоил ко времени нашего приезда в Калифорнию и, как я предполагаю, столько же стоит и сегодня.

Затем шли бакалейщики, сплошь американцы, что довольно печально для вновь прибывших, не знающих английского языка, ибо бакалейщик-американец, который не понимает, о чем вы его просите, имеет то общее с каким-нибудь турецким торговцем, что даже и не пытается вас понять; таким образом, раз уж он не понял вас с первого раза, вам самим придется рыться в бочках, ящиках и коробках, отыскивая то, в чем вы нуждаетесь; когда же вы найдете этот товар, вам отстанется лишь донести его до прилавка, и тогда бакалейщик соизволит продать вам то, что вы нашли.

Затем шли кафешантаны: это большие кафе, привлекавшие множество посетителей; самое значительное из них имело даже три названия: «Парижское кафе», «Кафе слепых» и «Кафе дикаря».

Там распевали песенки точь-в-точь, как в кафе в пассаже Вердо или на Елисейских полях.

В кафе «Независимость» было и того лучше: там исполняли оперные арии.

Платить нужно было только за еду.

Но еда, по правде говоря, была дорогая. Я уже говорил, что рюмочка спиртного стоила два чилийских реала; бутылка молока стоила пиастр, бутылка бордо – три пиастра, бутылка шампанского – пять.

Содержателями ресторанов были, как правило, китайцы, готовившие всю еду в соответствии со своими национальными традициями: кухня была отвратительная.

Содержателями гостиниц были французы, что угадывалось по названиям их заведений.

Это были гостиницы «Лафайет», «Лафит», «Новый и Старый свет».

В городе обосновалось несколько очаровательных модисток, но, поскольку ко времени моего приезда в Калифорнию там было всего двадцать или двадцать пять женщин, а ко времени моего отъезда – две или три тысячи, то те, что удовольствовались лишь прибылью от своих заведений, понесли большие убытки.

Однако, когда я уезжал, эти заведения уже начали процветать.

Мало-помалу сюда стали приезжать земледельцы, привозя зерно. Они осматривали земельные участки, покупали те, что им приглянулись, и приступали к распашке.

Земли эти принадлежали американскому правительству или эмигрантам из Мексики.

Как правило, за покупку участка покупатели расплачивались собранным урожаем.

Дон Антонио и его брат дон Кастро, занимавшиеся этой торговлей, обладают сегодня состоянием в пять или шесть миллионов.

Они владеют всем западным побережьем залива Сан– Франциско, и там пасутся их бесчисленные стада.

Ну, и остается еще ремесло золотоискателя, самое заманчивое и самое привлекательное из всех, то, которое мы с Тийе решили избрать и блестящие перспективы которого придали нам стойкость, позволившую так быстро сделать необходимые сбережения.

VII. ПРИИСКИ

Когда нам удалось собрать денежные суммы, которые нами же и были установлены, иначе говоря, когда я стал обладателем четырехсот пиастров, а Тийе – шестисот, мы решили уехать из Сан-Франциско и отправиться на прииски.

Оставалось сделать выбор между Сан-Хоакином и Сакраменто.

Вопрос обсуждался с учетом достоинств и недостатков того и другого варианта; наконец, выбор пал на Сан– Хоакин, находившийся не так далеко, как Сакраменто, и славившийся такими же богатыми копями.

Правда, путешествие предстояло не из легких.

Во-первых, каботажные суда – а весь связанный с ними промысел, о котором мы забыли упомянуть, считается одним из самых значительных в Калифорнии – так вот, каботажные суда берут, без учета питания, пятнадцать пиастров с человека за доставку в Стоктон. Во-вторых, поскольку первые прииски, как правило, тянутся по течению небольших речек, впадающих в Сан– Хоакин или Сакраменто, а Сан-Хоакин находится на расстоянии еще двадцати пяти – тридцати льё от Стоктона, то в Стоктоне приходится покупать мула, чтобы довезти до приисков провизию и рабочие инструменты.

Эти инструменты, равно как и палатку, мы купили в Сан-Франциско перед отъездом, поскольку, хотя в это невозможно поверить, все дорожает по мере удаления от города.

Наш рабочий инвентарь состоял из лопат, кирок, кайл и старательских лотков.

Одного лотка было достаточно на нас обоих, поскольку при работе вдвоем происходит разделение труда: один копает, другой промывает.

Лоток, то есть приспособление, которым пользуются при промывке грунта, представляет собой деревянную или жестяную миску диаметром от двенадцати до шестнадцати дюймов, конической формы, но довольно мелкую и с очень ровным дном.

Эти миски, в зависимости от их величины, могут вмещать от восьми до двенадцати литров; их на две трети заполняют землей, которую вначале тщательно растирают и промывают, держа миску под водой, чтобы отделить золото от земли и камней. Затем снова зачерпывают воду и придают лотку колебательное движение, с помощью чего отделяют и отбрасывают те частицы, какие легче золота, – такова работа промывателя золота, которому приходится постоянно стоять по пояс в воде.

Рудокоп – это тот, кто роет шурф и извлекает на поверхность выкопанный грунт.

Мы покинули Сан-Франциско ***-го и прибыли в Стоктон ***-го.

Вначале мы проплыли через залив Сан-Пабло, оставив по левую руку от себя пять или шесть островов, которые еще не имеют имени, но рано или поздно станут садами, подобно островам у Аньера и Нёйи. Затем мы достигли места слияния Сакраменто и Сан-Хоакина и, оставив позади Сакраменто, русло которого уходит в северном направлении, двинулись вверх по Сан-Хоакину, русло которого внезапно отделяется от Сакраменто и тянется к югу.

Первый приток Сан-Хоакина образуется слиянием трех рек: реки Косумнес, реки Мокелумне и третьей, лежащей между ними и еще не имеющей имени.

Они орошают необычайно плодородные равнины, поныне заполненные дикими травами, в особенности горчицей, чьи ярко-желтые цветы выделяются на фоне темной листвы дубов, сверкая, словно золото, которое туда приходят искать.

Время от времени взору открывается какой-нибудь холм, полностью заросший великолепным овсом такой высоты, что в нем может чуть ли не целиком затеряться всадник.

Двадцатью милями дальше в Сан-Хоакин впадает, в свою очередь, река Калаверас.

Она орошает восхитительные луга с травами, позолоченными солнцем; на всем ее течении растут дубы и прелестный кустарник, сплошь увенчанный голубыми цветами, чей нежный аромат доносился до нас.

В Стоктоне, совсем еще новом городе, о чем свидетельствует его имя, возникшем всего два года тому назад, мы купили двух мулов и провизию.

Мулы обошлись нам в сто двадцать пиастров каждый.

Что же касается нашей провизии, то она включала:

пятьдесят фунтов муки, обошедшейся нам очень дешево, поскольку она была несколько испорчена, и, благодаря этому, все пятьдесят фунтов стоили семь пиастров;

два окорока, стоившие двадцать два пиастра;

пятнадцать фунтов сухарей, обошедшиеся нам по два франка пятьдесят сантимов за фунт;

горшок топленого свиного сала, по полтора пиастра за фунт;

двадцать фунтов фасоли и три или четыре фунта соли по двенадцать су за фунт.

С учетом всех этих покупок и расходов на дорогу из Сан-Франциско до Стоктона, от моих четырехсот пиастров осталось всего сто двадцать.

Один мул был нагружен инструментами, другой – провизией.

Мы отправились в лагерь Соноры, расположенный примерно в сорока льё от Стоктона, выше Мормон– Диггинса, между рекой Станислаус и рекой Туалуме.

В наши планы входило проделать эти сорок льё, охотясь по дороге. У меня было ружье, штык и пистолеты – все совершенно новое, еще ни разу мне не послужившее.

Тийе, тоже хороший охотник, был вооружен не хуже меня.

Начиная от Стоктона и до Станислауса, первой реки, встретившейся на нашем пути, мы пересекали великолепные равнины, сплошь поросшие деревьями, сплошь усыпанные голубыми цветами, о которых уже шла речь и в которых, приглядевшись поближе, я распознал лупины, и другими цветами, красно-оранжевыми, укрывшимися в тени дубов и, как мне теперь стало известно, именуемыми рарру Californie а.

Эти купы деревьев населены дивными птицами, голубыми сойками, пестрыми сороками, фазанами и очаровательными хохлатыми куропатками, встречающимися только в Калифорнии.

Что же касается попадавшихся нам четвероногих, то это были серые и желтые белки, зайцы с огромными ушами и кролики величиной с крысу.

Мы спугнули несколько косуль, но нам не удалось их подстрелить.

По другую сторону Станислауса, через который переходят по понтонному мосту, что, замечу в скобках, каждому из нас обошлось по пиастру, мы продолжили путь, вступив в более густые леса и начав взбираться на первые уступы гор.

Когда у нас не было желания отклоняться в сторону, чтобы поохотиться, мы следовали по отличной дороге, которая была протоптана мулами и наезжена повозками; на ней нам то и дело попадались караваны, везущие запасы продовольствия и товары на прииски или возвращающиеся оттуда порожними, чтобы взять новый груз в Стоктоне или в Сан-Франциско.

Когда наступал вечер, мы ставили палатку, закутывались в одеяла и спали.

В Сонору мы прибыли на пятый день после отъезда из Стоктона, но оставались там только сутки, поскольку наши товарищи, отправившиеся вместе с нами и встретившиеся теперь нам здесь, поставили нас в известность, что прииски тут бедные; однако в то же самое время они сообщили нам, что в стороне Пасо дель Пино найдены новые копи, причем, по слухам, они гораздо богаче старых.

Пасо дель Пино находится в трех или четырех льё от Соноры, в глубокой долине, зажатой между двумя горами.

Впрочем, от лагеря Соноры к Пасо дель Пино уже была проложена дорога, проходящая через изумительные дубовые рощи и сосновые леса, где водилось куда больше дичи, чем в тех лесах, какие мы видели прежде.

Когда около пяти вечера мы прибыли в Пасо дель Пино, у нас хватило времени только на то, чтобы отправить наших мулов пастись, поставить палатку и приготовить ужин.

Впрочем, нам так не терпелось немедленно приступить к работе, что уже вечером мы стали искать место, где можно было бы начать копать.

Однако нас предупредили, что место не предоставляется по выбору старателей, а им указывает его алькальд.

Мы отправились к алькальду: как самый заурядный мученик, он жил в палатке.

К счастью, это был славный человек, встретивший нас достаточно любезно. Чтобы использовать свое свободное время, он торговал спиртными напитками и по этой причине хотел закрепить вокруг себя как можно больше работников.

И потому, потворствуя, насколько это было в его силах, нашему нетерпению, он в тот же вечер пошел вместе с нами и отмерил нам участок, обозначив его кольями. На следующий день нам предстояло убедиться, удачное это было место или нет.

После того как выбор был сделан, мы отправились к алькальду выпить по рюмочке, а затем вернулись к себе.

На следующий день, в семь часов утра, мы принялись за работу, копая наперегонки на пространстве в шесть квадратных футов.

На двух футах глубины мы обнаружили каменную глыбу.

Эта находка сильно затруднила наше положение, поскольку у нас не было инструментов, которые могли бы понадобиться, чтобы раздробить этот камень или вытащить его на поверхность; так что мы стали рыть землю под ним и взорвали его с помощью пороха.

Мы бы взорвали и целый собор, настолько велико было наше желание работать.

В течение пяти дней мы продолжали извлекать землю и камни.

Наконец, на шестой день обнаружилась красноватая земля, что указывало на присутствие золота.

Обычно такая красноватая земля покрывает слоем толщиной в фут или полтора золотоносный грунт. Она легкая, мелкая, нежная на ощупь и почти полностью состоит из кремнезема.

Добравшись до золотоносного грунта, мы наполнили им свой лоток и, бросившись к ручью, протекающему через Пасо дель Пино, приступили к промывке.

В итоге нам удалось получить золотой песок.

Стоимость этого золотого песка могла составить около десяти франков.

Однако это не имело значения: перед нами было не первое увиденное нами золото, но первое нами добытое.

Несмотря на посредственный результат этой первой попытки, мы не пали духом.

Мы работали целую неделю, и за всю эту неделю добыли золота не больше, чем на тридцать пиастров.

И тогда, поскольку нам стало понятно, что рудник не кормит рудокопа и наша провизия подходит к концу, мы, узнав, что в стороне Сьерра-Невады старатели получают лучшие результаты, разобрали палатку, вновь нагрузили мулов и снова отправились в путь.

Это случилось 1 мая 1850 года.

VIII. СЬЕРРА

Сьерра-Невада, иначе говоря Снежная гряда, к которой мы направлялись, тянется по всей Калифорнии, с северо– северо-запада на юго-юго-восток. Эта гряда намного выше, чем Калифорнийские горы. Отсюда ее вечный союз со снегами. Она имеет огромную протяженность и почти через равные промежутки открывает взору широкие лесистые плато, посреди которых устремляются ввысь вулканические пики, поднимающиеся на двенадцать—пятнадцать тысяч футов над уровнем моря.

Именно подобным отдельно стоящим вершинам, полностью покрытым снегом, обязана эта гряда своим названием Сьерра-Невада.

Она неторопливо поднимается с террасы на террасу; первые ее склоны представляют собой холмы, последующие – горы, и горы эти становятся все более крутыми, по мере того как они приближаются к области вечных снегов. Расстояние, которое нужно преодолеть, чтобы подняться от подножия гор до их вершины, составляет обычно от двадцати шести до двадцати восьми льё.

Как и в Альпах, это пространство разделяется на зоны, где произрастают строго определенные породы деревьев: у подножия гор – дубы, над дубами – кедры, над кедрами – сосны.

Однако сосны, произрастающие в самой верхней зоне и обычно венчающие горы, встречаются также и в других зонах.

Как раз между Калифорнийскими горами и Сьерра– Невадой и находятся все те богатые залежи золота, которые привлекают в Калифорнию образчики человеческого рода, поставляемые всеми нациями.

Соединяясь на юге, две эти горные цепи образуют великолепную долину Туларе, самую плодородную или, по крайней мере, одну из самых плодородных в Калифорнии.

В день нашего отъезда, намеченного на одиннадцать часов утра, мы, видя, что работа с жестяным лотком происходит медленно и приносит весьма незначительные результаты, решили соорудить промывочную машину.

Однако у нас не было никаких материалов для ее постройки.

Прежде всего речь шла о дюжине досок шириной в шесть дюймов и длиной в два-три фута, из которых делается дно такой машины.

Изготавливать доски самим означало терять время, становившееся для нас все более и более ценным; вместе с тем мы не были настолько богаты, чтобы покупать их.

И тогда мне в голову пришла мысль отправиться в Американский лагерь, расположенный в полутора милях от нас, куда, как нам было известно, вино доставляли в ящиках.

Мы купили два таких пустых ящика, отдав по пиастру за каждый, и гвозди, проданные нам за бесценок.

Оставалось раздобыть лист железа. Мне повезло, и в ту минуту, когда мы уже было решились его купить, я нашел кусок старого листового железа, оторванного от седла мула и, видимо, служившего подкладкой.

В восемь утра мы вернулись в палатку и тотчас принялись за сооружение машины, которая с помощью пилы, скобеля и ножей была построена нами часа за два.

Мы тотчас же стали ее опробывать, чтобы убедиться, что в ней нет течи. Опыт прошел превосходно.

Теперь нам оставалось лишь отправиться в Сьерру– Неваду и найти там хорошие места.

В одиннадцать часов утра, как я уже говорил, мы двинулись в путь, взбираясь на первую стоявшую перед нами гору.

Проторенной дороги там уже не было. При страшной жаре мы поднимались вверх, продираясь сквозь те высокие травы, о каких я уже упоминал. Мулы вели нас за собой по собственной прихоти, и нужно отдать им должное: они умели находить наилучший путь; однако, несмотря на это, время от времени мы буквально валились замертво от усталости, укрываясь в тени какой-нибудь рощицы, состоявшей обычно из дубов и елей.

Дважды за время этого восхождения нам попадались ручьи, сбегавшие к реке.

У второго ручья мы остановились, напоили мулов, дали им немного попастись на траве и поели сами.

В пять часов вечера мы снова отправились в дорогу. Нам хотелось разбить палатку на вершине горы, но мы добрались туда лишь в половине десятого.

Светила великолепная луна; по пути мы не увидели ни одного внушающего тревогу животного, хотя нам немало говорили о гремучих змеях, гадюках и даже удавах. Но все подобные гады убегают при виде человека, и, если изредка они все же приближаются к нему, то, как я позже скажу об этом по другому поводу, делают это лишь в поисках тепла.

Итак, мы довольно спокойно расположились лагерем, намереваясь провести тут ночь и ранним утром тронуться в путь.

Однако кое-что нас все же беспокоило: мы уже знали, насколько труден подъем, но не знали, каким будет спуск.

На рассвете стал виден пологий склон, сплошь покрытый травой и деревьями; этот склон привел нас к берегам Мерфиса, одного из главных притоков реки Станислаус.

Никаких трудностей нам больше не встретилось, повсюду была вода, и все кругом напоминало уголок рая.

К сожалению, для золотоискателей не существует рая: точно так же, как у Вечного Жида за спиной всегда находится ангел, говорящий ему: «Иди!», за спиной старателя всегда стоит демон, говорящий ему: «Ищи!»

Мы подошли к реке, берега которой отличались обрывистостью, и около часа двигались вдоль нее, а затем встали лагерем примерно в километре от высокой горы, мимо которой пролегал наш путь, в семи-восьми часах ходьбы от первых склонов Сьерра-Невады.

На рассвете следующего дня мы снова отправились в путь; с тех пор, как мы вышли из Соноры, нам не встретилось ни одной живой души.

Между тем другие люди уже пытались предпринять подобное путешествие и даже совершали его; однако они попадали сюда во время таяния снегов, когда нижние плато, где находится золото, были затоплены массой воды, сбегающей с гор.

Около десяти часов утра мы прибыли на место, намеченное нами в качестве цели. На нескольких плато, более или менее высоких, виднелись следы проводившихся там прежде работ.

Подобные признаки указывали на то, что копать следует именно здесь; мы поставили палатку, отпустили мулов пастись и принялись искать место.

Впрочем, поскольку никакие внешние проявления не говорят о том, хорошее вы выбрали место или плохое, это оказывается делом удачи или неудачи.

Мы принялись за дело; однако стоило нам углубиться на два фута, как под ударами кирки брызнула вода.

Эта вода не давала никакой возможности продолжать работу.

Мы поднялись вверх по склону и вырыли еще два или три шурфа, но всякий раз на той или другой глубине снова появлялась вода.

Однако мы не теряли надежды. Нам попалось несколько жил красноватой земли, но ее промывка не дала никакого золота.

И тогда мы решили попытать счастье, сделав кан ья ду.

Каньяда – это расширение или ответвление ручья.

Нам удалось обнаружить там несколько крупинок золота, но в чрезвычайно малом количестве.

Весьма обескураженные, мы вернулись к себе в палатку. На этот раз, когда мечты развеялись, мы оказались перед лицом пугающей действительности.

Наши расходы составили более шестисот пиастров, а золота нам удалось добыть от силы на двести франков.

Однако мы с аппетитом поели, ибо теперь нам оставалось надеяться лишь на собственные силы.

Ужин состоял из супа и окорока, небольшого количества фасоли, оставшейся со вчерашнего дня, и тортильи вместо хлеба.

Тортилья – это тонкая лепешка из муки, раскатанная руками и испеченная на углях.

Поужинав, мы стали готовиться ко сну.

На той высоте, где мы расположились лагерем, то есть примерно на трех тысячах футов над уровнем моря, ночи уже были прохладными. Это обстоятельство вынудило нас поддерживать ночью костер, на котором мы приготовили себе ужин: разложенный прямо у входа в палатку, этот костер согревал нам ноги.

Мы уже стали засыпать, как вдруг вдалеке послышалось нечто вроде жалобного и протяжного крика. Услышав его одновременно, мы оба вскочили и машинально потянулись за ружьями.

Через мгновение новые крики, напоминавшие первый, прозвучали уже ближе, и мы распознали в них вой волков.

Продолжая завывать, волки спускались с гор, которые мы обогнули утром. Вой не прекращался, становясь все громче по мере их приближения.

Отбросив одеяла, мы рывком схватились за ружья.

Но тревога длилась недолго: волки двинулись по берегу Мерфиса и затерялись в сьерре.

По всей вероятности, они не почуяли ни нас, ни мулов.

Самое большое беспокойство вызывали у нас мулы. Они были привязаны к кольям примерно в сорока шагах от нашей палатки. Держа в руках ружья, мы отправились за мулами, затем, вернувшись, привязали их прямо к кольям палатки и стали дожидаться рассвета.

Остаток ночи прошел достаточно спокойно, и нам даже удалось вздремнуть.

С рассветом мы тронулись в путь. На этот раз мы вернулись назад и, вместо того чтобы идти вверх по течению Мерфиса, стали по нему спускаться.

В половине двенадцатого мы сделали остановку, пообедали и в час дня повторили попытку найти золото.

Здесь нам снова встретилось небольшое количество воды, но не так много, чтобы помешать работе. На глубине пяти-шести футов обнаружился красноватый грунт.

Это было нечто вроде гравия, который показался нам превосходным. Мы собрали его, промыли и после пяти часов труда получили около унции золота, то есть заработали примерно девяносто—сто франков.

Отыскав наконец-то хорошее место, мы решили тут и остаться.

В палатку мы вернулись в более веселом расположении духа, чем накануне, питая надежду, что завтрашний день будет еще удачнее, ведь сегодняшняя работа продолжалась всего пять часов, а на следующий день мы предполагали работать вдвое дольше.

Этим вечером мы позаботились о том, чтобы привязать мулов поближе к палатке и развести хороший костер. Однако, поскольку у нас было опасение, что нам не хватит дров, Тийе взял топор и, пока я готовил ужин, отправился за хворостом.

Десять минут спустя я увидел при свете луны, как он возвращается к палатке: никакого хвороста в руках у него не было, и он пятился назад, явно сосредоточив все свое внимание на каком-то предмете и отыскивая его взглядом в вечерней полутьме.

– Эй! – окликнул я его. – Что случилось?

– Случилось то, – ответил он мне, – что мы оказались посреди волчьей стаи и в этот вечер они нас учуяли.

– Ну и ну!

– Да, дорогой мой, и я только что видел одного ...

– Волка?

– Да, он спускался с горы. Мы одновременно заметили друг друга, и оба остановились.

– Где же?

– Шагах в ста отсюда. Поскольку ни он, ни я не двигались, мне подумалось, что так может продолжаться бесконечно и ты начнешь беспокоиться, так что я вернулся.

– А он?

– Не видя меня больше, он, должно быть, продолжил свой путь.

– Возьмем ружья и пойдем посмотрим поближе.

Мы взяли ружья: со вчерашнего дня они были заряжены пулями. Тийе шел впереди, а я следом за ним.

Шагах в тридцати от реки Тийе остановился и, знаком велев мне хранить молчание, указал пальцем на волка, который сидел на берегу небольшого ручейка, под прямым углом впадающего в Мерфис.

Сомневаться не приходилось: его глаза, устремленные на нас, горели в ночи как раскаленные угли.

В одно и то же мгновение мы опустили наши ружья, и два выстрела раздались одновременно.

Волк упал головой вперед и скатился в ручей.

Два выстрела, слившись воедино, отозвались в горах ужасающим эхом.

Мы подошли к волку. Он был мертв. Обе пули попали в него: одна угодила ему в шею, другая – в грудь.

Мы дотащили его до палатки.

Ночь была ужасной: волки целыми стаями бродили вокруг нас. Испуганные мулы дрожали всем телом.

Наш костер удерживал волков на расстоянии, однако мы ни на мгновение не сомкнули глаз.

IX. АМЕРИКАНЦЫ

Невозможно было даже подумать о том, чтобы оставаться там, где мы находились: волки, которых удалось отогнать на одну ночь, могли вернуться назад в последующие ночи, набраться храбрости, загрызть наших мулов и загрызть нас самих.

Однако цель нашего приезда в Калифорнию состояла не в этом.

Так что на следующий день мы продолжали двигаться вниз по течению, рыть шурфы и устраивать каньяды.

Золото нам попадалось, но в очень малых количествах, не более чем на франк в лотке. Определенно, ни одно другое место не могло сравниться с тем, какое мы покинули. И потому, хотя и помня о волках, но осмелев при свете дня, мы задавали себе вопрос, а не следует ли нам туда вернуться, как вдруг нашим глазам предстал черный медведь, спокойно спускавшийся с горы.

Искушение было велико, и нами овладело сильное желание подстрелить зверя, однако нас удержала от этого весьма распространенное в Калифорнии поверье. Индейцы утверждают, что медведь, раненный охотником, вернется к другим медведям и все вместе они нападут на него.

Такое казалось совершенно неправдоподобным, но мы еще не были приспособлены к безлюдью и одиночеству, и недостаточная привычка к жизни в этой новой стране делала нас слегка боязливыми.

В итоге было решено вернуться прямо в Пасо дель Пино и работать там.

Мы собрали палатку, вновь нагрузили мулов, сориентировались и снова тронулись в путь.

На следующий день мы увидели в зеленеющей складке местности пасущуюся косулю. Выстрелив оба, мы убили ее двумя пулями.

Это давало нам возможность не только сберечь деньги, но и заработать их.

Разрубив косулю на куски, мы нагрузили мясо на мулов и половину его продали за двадцать пять пиастров в Пасо дель Пино.

Вернувшись в исходную точку, мы увидели, что начатый нами труд был продолжен другими, а затем заброшен из-за отсутствия инструментов.

Все старатели находили золото, но маломальского успеха добивались только те, кто объединялся в крупные товарищества. Однако такие товарищества, а скорее, обязательства, к которым они вас принуждают, неприемлемы для французского характера, тогда как американцы, напротив, словно созданы для того, чтобы вступать в подобные сообщества.

Именно здесь я увидел пример алчности врачей. Заболел один американец: он послал за доктором, тоже американцем. Доктор трижды навестил его и потребовал за каждый свой визит унцию золота. Он продал больному хинин и попросил за него две унции. Все вместе это составило около четырехсот восьмидесяти франков.

Отсюда следует вывод, что если дело происходит в Калифорнии, то больной скорее предпочтет умереть, чем вызвать врача.

В Пасо дель Пино нас, старателей, было, наверное, сто двадцать или сто тридцать человек.

Тем временем тридцать три француза, жители Бордо и Парижа, объединились и чуть ниже лагеря изменили течение реки.

Эта работа заняла у них четыре месяца.

В ходе ее они израсходовали всю имевшуюся у них провизию и потратили все свои деньги.

Но в тот момент, когда они должны были пожинать плоды своего тяжелого труда, сто двадцать американцев, только и дожидавшихся этой минуты, предстали перед ними и заявили им, что Пасо дель Пино захвачено американцами, что здешняя река – американская и, следовательно, никто, кроме американцев, не имеет права менять ее течение; стало быть, французы должны убраться отсюда, а в противном случае, поскольку американцев сто двадцать человек и они вооружены до зубов, ни один француз живым из реки не выйдет.

Французы действовали по закону, но, так как алькальд был американцем, он, естественно, встал на сторону своих соотечественников.

Французам пришлось уступить. Одни вернулись в Сан– Франциско, другие направились в Сонору, третьи – в Мерфис, ну а прочие остались заниматься каньядами, чтобы не возвращаться назад окончательно обнищавшими.

Впрочем, грабеж не принес американцам удачи. Слух об этом захвате разнесся по окрестностям; все французы из Мормона и Джеймстауна сбежались, укрылись между двумя горами и за ночь вернули реку в ее естественное состояние.

Наутро американцы обнаружили, что река Пасо дель Пино течет по своему прежнему руслу.

В итоге никто не получил выгоды от четырехмесячного труда, который, наверное, мог бы принести миллион.

Ну а мы, видя, что в Пасо дель Пино делать нам больше нечего, вернулись в лагерь Соноры, туда, где алькальд в первый раз предоставил нам участок.

Выше уже было сказано, что расстояние между Пасо дель Пино и Сонорой составляло от трех до четырех льё.

Мы прибыли туда в одиннадцать часов вечера, поставили палатку на том же самом месте, что и раньше, и занялись приготовлением ужина, который за все это время ни разу не претерпевал изменений и, за исключением добавки в виде дичи, всегда состоял из окорока и фасоли.

На следующий день мы решили работать в каньяде, носящей название Крёзо; эта каньяда была проложена в глиноземе, перемешанном с глинистым и аспидным сланцем, который встречается в виде тонких пластинок и растворяется в воде.

Здесь мы с Тийе могли добывать золота примерно на восемьдесят франков в день. Именно столько нам требовалось теперь на расходы, поскольку наши запасы провизии были уже почти исчерпаны.

Тем не менее мы работали так целую неделю, с утра понедельника до субботнего вечера.

Воскресенье служит на прииске выходным днем, и все прекращают работу. Мы решили посвятить этот свободный день охоте.

Но дичь тоже начала иссякать и укрываться в горах.

Однако нам все же удалось подстрелить двух или трех фазанов и несколько очаровательных хохлатых куропаток, о которых уже шла речь.

Вечером мы вернулись в лагерь, печалясь из-за опасения, что и охота не сможет нас прокормить.

На обратном пути мы подобрали несчастного французского повара. Он сбежал с китобойного судна, вообразив, что в Калифорнии, для того чтобы разбогатеть, достаточно лишь покопать лопатой землю. Мы постарались исправить его представления на этот счет.

Он принес с собой одеяло: никакого другого имущества у него не было.

В течение нескольких дней он пользовался нашими припасами и нашей охотничьей добычей. Но с другой стороны, поскольку повар говорил по-мексикански, мы рассудили, что он может быть нам полезен.

И когда прошло несколько дней испытательного срока и мы убедились, что по своему характеру этот человек нам подходит, он был принят в наше товарищество.