Текст книги "Две недели на Синае. Жиль Блас в Калифорнии"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 43 страниц)

На рассвете король расставил свои отряды в боевом порядке.

Нашим читателям уже известно расположение христианского войска: тылом оно было обращено к каналу Ашмун, который течет из Нила и впадает в озеро Ман– зала; справа от него находилась Мансура с ее кровавыми воспоминаниями, слева, на западной оконечности равнины Дакахлия, виднелись развалины Мендеса, а впереди расстилалась обширная равнина, протянувшаяся до самого Каира.

Людовик расположил свое войско по всей этой линии; первый отряд, находившийся под командованием графа Анжуйского, оказался ближе всех к Мансуре; он был составлен из рыцарей, лишившихся в предыдущих боях своих лошадей, так что теперь брат короля, как и многие другие, должен был сражаться пешим.

Командирами второго отряда были мессир Ги д'Ибелин и его брат мессир Бодуэн; под их началом были крестоносцы Кипра и Палестины, которые не участвовали в последнем сражении, так как им не удалось вовремя преодолеть канал, и потому они были бодрыми, отдохнувшими и располагали всеми своими лошадьми и всем своим оружием.

Третий отряд находился под командованием мессира Гоше де Шатильона; у него были самые доблестные воины и самые храбрые рыцари во всей армии. И король Людовик поставил эти отборные отряды поблизости друг от друга, чтобы они могли совместно обороняться и приходить на помощь тем, кто шел за ними следом.

Четвертый отряд уступал в силе всем остальным; в него входили остатки ополчения тамплиеров во главе с великим магистром Гильомом Соннаком, искалеченным в недавнем бою. Чувствуя свою слабость, тамплиеры окружили себя укреплениями, возведенными ими из обломков метательных орудий сарацин.

Пятый отряд, под началом Ги де Мальвуазена, был немногочислен, но зато целиком состоял из храбрых рыцарей, братьев и друзей, сплоченных, словно одна семья, сражавшихся всегда вместе и деливших все – славу, опасности и добычу. С начала похода численность отряда значительно сократилась, а предстоящий день должен был уменьшить ее еще более.

Шестой отряд располагался на краю левого фланга, которым командовал граф Пуатье, подобно тому как правый фланг находился под началом графа Анжуйского. Он полностью состоял из пеших воинов, и единственным конным среди них был брат короля; по левую руку от него находился рыцарь мессир Жосеран де Брансьон, которого он привел с собой в Египет и который вместе с сыном командовал другим небольшим отрядом пехотинцев, где верхом тоже были лишь командиры.

Седьмой отряд, находившийся под командованием графа Гильома Фландрского, не участвовал в недавней битве, так что его воины были преисполнены сил и пыла. Они взяли под защиту, спрятав под свое железное крыло, небольшой отряд сенешаля Шампанского, расположившийся полукругом и стоявший спиной к каналу, неподалеку от того места, где войско переходило его вброд. Жуанвиль и его рыцари настолько пострадали в последнем бою, что лишь двое или трое из них смогли надеть доспехи; остальные же, в том числе и славный сенешаль, для защиты имели лишь шлемы, а из оружия – только мечи.

В центре этих восьми отрядов, готовый броситься всюду, где в этом возникнет нужда, находился Людовик с самыми преданными и доблестными своими воинами, восемь из которых составляли его личную гвардию. И наконец, вдоль канала, защищенные этой железной стеной, расположились биваком обозники, мясники, оруженосцы, маркитанты, женщины и пажи, которые перешли канал по мосту сразу после сражения у Мансуры и устроились неподалеку от рыцарских шатров, соорудив себе лачуги из обломков метательных орудий, захваченных крестоносцами у неверных.

Пока Людовик вел эту подготовку к сражению, сарацинский командующий, не отставая от него, тоже делал приготовления. Когда рассвело, крестоносцы увидели его во главе примерно четырех тысяч всадников, прекрасно вооруженных и сидевших верхом на прекрасных лошадях; он расположил их в одну линию, параллельно боевому строю христиан, и разделил на столько же отрядов, сколько, со своей стороны, их сформировал Людовик; кроме того, он собрал такое количество пехотинцев в поддержку коннице, что они стеной окружили французский лагерь. Вскоре, помимо двух этих войск, появилось и третье – то, что привел с собой юный султан Туран– шах. Оно выстроилось отдельно, чтобы иметь возможность маневрировать в зависимости от обстоятельств. Отдав приказы, сарацинский командующий в последний раз проехал перед своим войском, сидя верхом на низкорослом скакуне, и проследовал в ста шагах от французской армии, изучая ее отряды и, смотря по тому, сильными или слабыми они ему казались, увеличивая или уменьшая численность своих отрядов; затем он приказал трем тысячам бедуинов подойти как можно ближе к мосту, соединяющему христианскую армию с лагерем герцога Бургундского, и, если понадобится, воспрепятствовать тому, чтобы крестоносцы получили во время боя какое-либо подкрепление.

Все эти приготовления продолжались примерно до полудня; когда все было приведено в порядок, в армии неверных раздался грохот барабанов и звуки горнов, и пешие и конные сарацины пошли в наступление на армию христиан.

Бой завязался прежде всего там, где командовал граф Анжуйский, но вовсе не из тактических соображений той или иной стороны, а просто потому, что этот фланг оказался ближе всего к туркам; они же наступали, расставленные на манер шахматных фигур: пехотинцы, как пешки, шли впереди, вооруженные трубами, откуда они выдували греческий огонь, а за ними двигались всадники, которые, пользуясь возникающей сумятицей, врывались в ряды христиан и разили там направо и налево. Этот прием, направленный против пехотинцев, вскоре внес беспорядок в отряд графа Анжуйского, который, оставаясь пешим, находился в гуще своих солдат. К счастью, король, обозревавший с возвышенности, где он находился, всю равнину, увидел, в какой опасности оказался его брат. Он тотчас же пришпорил коня и в сопровождении своей гвардии бросился с мечом в руке в толпу неверных. Но стоило ему там появиться, как оказавшийся неподалеку от него сарацин дунул в его сторону греческим огнем, причем так умело и точно, что всю лошадь короля охватило пламя; однако по воле Господа, за которого сражался Людовик, то, что должно было спасти сарацин, принесло им гибель: благородное животное, с объятыми огнем гривой и крупом, вне себя от боли, не повинуясь ни узде, ни голосу, понесло своего хозяина в самую гущу неприятеля, куда он ворвался, словно ангел– истребитель; за ним мчались смельчаки, которые поклялись следовать за своим королем повсюду и которые следовали за ним, сметая и опрокидывая все, что оказывалось у них на пути, и отряд неверных, пораженный в самое сердце этой глубокой раной, отступил, предоставив свободу графу Анжуйскому и его отряду. Король сел на другую лошадь и вернулся на свой пост, расположенный на возвышенности, откуда он, подобно орлу, мог охватить взглядом все окрестности и устремиться куда угодно.

Пока длилась эта необыкновенная атака, предпринятая королем, сражение разгорелось по всей линии с одинаковым неистовством, но с разным успехом. Мессир Ги д’Ибелин и его брат Бодуэн храбро встретили сарацин, ибо, как уже говорилось, ни воины, ни лошади их отряда еще не участвовали в боях. Более того, к ним присоединился Гоше де Шатильон со своими отборными ратниками, так что вскоре сарацины были вынуждены обратиться в бегство и переформировать свой отряд, оставшийся без пехотинцев, которые почти все были убиты.

Однако совсем иначе обстояли дела у четвертого отряда, находившегося под началом Гильома де Соннака, великого магистра тамплиеров, у которого осталась лишь горсточка его солдат, объединившихся с остатками госпитальеров. Они соорудили, как уже было сказано, укрепления с палисадом из обломков метательных орудий, но труд этот оказался напрасным. Сарацины извергли греческий огонь на эту груду дерева, которое тотчас же воспламенилось, и сквозь пламя им открылась горсточка людей, прятавшихся за укреплениями; и тогда, даже не дожидаясь, пока будет полностью уничтожена эта ненадежная защита, они бросились в огонь, проскочили сквозь него, словно демоны, и столкнулись с остатками грозного воинства.

Но как ни ослабли в бою тамплиеры, они были не из тех, кто сдается, не дав отпора, и через несколько минут, лишившись самых храбрых своих бойцов, отброшенные сарацины снова прошли сквозь пламя, но на этот раз чтобы спастись. Однако, поскольку их не преследовали, они остановились на некотором расстоянии, а их лучники выступили вперед и обрушили на тамплиеров такое несметное количество стрел, что и в пятидесяти шагах позади них земля, казалось, была покрыта спелыми хлебами. Этот смертоносный град принес больше потерь, чем рукопашный бой; почти все лошади, какие еще оставались у тамплиеров, теперь пали; только великому магистру и четверым или пятерым рыцарям удалось сохранить своих боевых коней, но и их тела ощетинились множеством дротиков и стрел. И тогда сарацины решили, что настал момент разгромить непобедимых, и во второй раз всей толпой ринулись на них. В этом столкновении великий магистр, уже потерявший один глаз в прошлом сражении, получил удар мечом, лишивший его и второго глаза; но, слепой и истекающий кровью, он пришпорил лошадь, которая понесла его в самую гущу сарацин, и разил там наугад до тех пор, пока и он, и его конь, пронзенные мечами, не рухнули на землю и больше уже не поднялись; наверное, в этой атаке погибли бы все рыцари-монахи, если бы Людовик, увидев их отчаянное положение, не пришел к ним на помощь, как прежде он пришел на выручку графу Анжуйскому. Появление короля застало сарацин врасплох, и они во второй раз отступили, в беспорядке пройдя сквозь линию огня, на которой пламя уже сменилось дымом.

Пока король Людовик выручал тамплиеров и иоаннитов, его брат граф Пуатье, командовавший левым флангом армии, оказался в великой опасности. Как мы уже говорили, он один был конным среди целого отряда пехотинцев, и теперь с ним случилось то же, что и с графом Анжуйским. Неверные пошли в наступление, пехота против пехоты, извергая перед собой греческий огонь, так что сарацинским всадникам оставалось лишь врываться в ряды перепуганных пехотинцев и наносить им смертельные удары. Граф Анжуйский бросился на врага и успел убить двух или трех сарацин, но вскоре был окружен и захвачен; его уже как пленника тащили за пределы лагеря, как вдруг обозники, пажи, оруженосцы, мясники и маркитантки, любившие графа за его доброту, пришли в сильное волнение и схватились за оружие. Им сгодилось все: топоры, рогатины, резаки и ножи; все это войско, на которое никто не рассчитывал, ринулось на сарацин, перерезая подколенные сухожилия лошадям, убивая падавших на землю всадников и вступая в рукопашную схватку с пехотинцами; они бились так яростно, испуская столь громкие крики, что неверные, оглушенные этим шумом и испуганные таким неистовством, обратились в бегство, оставив графа, брошенного своими воинами, но спасенного простолюдинами.

Еще более решительный отпор получили сарацины со стороны трех последних отрядов. Один из них, как уже было сказано, находился под началом мессира Жосерана де Брансьона, являвшегося его хозяином и командиром; это был достойный рыцарь, приходившийся Жуанвилю дядей; за свою жизнь он принял участие в тридцати шести битвах и боевых схватках и почти во всех одержал победу.

Однажды, в Страстную пятницу, находясь в войске своего кузена графа де Макона, он явился к Жуанвилю и одному из его братьев и сказал им:

– Племянники мои, придите мне на помощь со всеми своими людьми, чтобы уничтожить немцев, которые нападают на монастырь Макона и грабят его.

Жуанвиль и его брат тотчас же откликнулись на этот призыв и, под предводительством дяди войдя в полном вооружении в церковь, что Господь, несомненно, простил им, ибо они поступили так во имя правого дела, принялись колоть и рубить мечами немцев и изгнали их из храма Божьего. Затем мессир Жосеран спешился и во всем вооружении, преклонив колени перед алтарем, воскликнул:

– Великий Боже Иисусе Христе, молю тебя, Господи, если ты сочтешь нужным воздать мне какую-либо награду, даруй мне умереть во славу твою!

Мессир де Брансьон, вступивший в ряды крестоносцев одним из первых, в сражениях во вторник и в среду бился как лев, так что во всем его отряде только под ним самим и под его сыном уцелели лошади. Когда он увидел, что сарацины теснят его людей, он сделал вид, будто спасается через брешь во флангах, а сам вместе с сыном поскакал во весь опор в обход и оказался в тылу у неверных; тем пришлось обернуться, а крестоносцы за это время успели перевести дух и перестроиться. И наконец, Господь даровал ему милость, о которой он молил: в одной из дерзких атак его выбили из седла и предали смерти, ибо он не желал сдаваться в плен. Тогда его сын принял на себя командование их маленьким отрядом, отступив вместе с ним к берегу канала. Когда он там оказался, мессир Анри де Кон, находившийся на противоположном берегу канала, в лагере герцога Бургундского, привел с собой целый отряд арбалетчиков и лучников, и те всякий раз, когда турки шли в атаку, осыпали их через канал таким градом стрел и дротиков, что из двадцати рыцарей, составлявших окружение Жосерана, погибло только двенадцать, а остальные спаслись.

За отрядом мессира Жосерана, как мы помним, шли отряды монсеньора Гильома Фландрского и Жуанвиля – самый сильный и самый слабый во всем войске; они стояли рядом, и один отряд защищал другой. Граф и его фламандцы, сидевшие верхом на прекрасных конях и отлично вооруженные, были преисполнены боевого пыла, ибо лишь накануне перешли реку; они поджидали неверных, которые, со своей стороны, отважно шли на них; но едва те приблизились к крестоносцам, как Жуан– виль и его рыцари, которые были настолько изранены и изувечены, что им даже не удалось облачиться в латы, схватили луки и стрелы и стали изо всех сил поддерживать лучников и арбалетчиков, расставленных таким образом, чтобы ударить туркам во фланг. Вскоре в рядах турок началось замешательство; граф Гильом воспользовался этой сумятицей и ринулся на них. Турки не смогли выдержать удара этой превосходной конницы, несшейся на тяжелых фламандских скакунах, которые напоминали коней сказочных богатырей. Они обратились в бегство, а крестоносцы преследовали их даже за пределами лагеря. Лишь арабские всадники сумели спастись благодаря быстрому бегу своих коней, а все пехотинцы из отряда неверных были убиты и изрублены на куски, так что ратники графа, среди которых в первых рядах находился мессир Готье де Ла Орнь, вернулись, нагруженные большими и малыми щитами.

Таким образом, бой кипел по всей линии. Он длился с полудня до семи часов вечера. К этому времени сарацины, теснимые повсюду благодаря бдительности Людовика, который, неизменно находясь во главе своего королевского отряда, приходил на помощь всем, кто ослабевал, стали отступать. Христиане преследовали их до пределов поля брани, но на этот раз, наученные опытом, а скорее, разбитые усталостью, остановились у границы своего лагеря. На целое льё в длину и на пятьсот шагов в ширину земля была сплошь покрыта убитыми, среди которых на одного христианина приходилось трое неверных.

И тогда Людовик, видя, что сражение завершилось к великой славе его оружия, снова созвал к своему королевскому шатру баронов и, точно так же как перед сражением он обратился к ним с речью, чтобы придать им мужества, заговорил с ними после одержанной победы, чтобы поздравить их:

– Сеньоры и друзья, теперь вы можете видеть и понять, какие великие милости ниспослал и продолжает ниспосылать нам Господь, ибо в прошлый вторник, который был кануном Великого поста, мы с Божьей помощью изгнали врагов из их укреплений, где находимся теперь, а сегодня нам, пешим и плохо вооруженным, удалось постоять за себя, обороняясь от их прекрасно вооруженных пехотинцев и конников, да еще в двух местах.

Затем король послал во Францию, которой он не намеревался говорить ничего, кроме правды, следующее послание, простое и возвышенное, как и его душа:

«В первую пятницу Великого поста, когда лагерь был атакован всем воинством сарацин, Господь встал на сторону французов и неверные, понеся большие потери, были отброшены».

Однако, несмотря на эту двойную победу и ниспосланные с Неба милости, Людовик начал понимать, что кампания проиграна: армия лишилась почти всех лошадей, не менее трети рыцарей были ранены, а остальные разбиты усталостью; с другой стороны, численность вражеского войска возрастала с каждым днем. Уже не приходилось помышлять о походе на Каир, а кое-кто даже рассуждал, хотя и с опаской, что оставаться там, где они были, долее невозможно. Пошли разговоры о том, чтобы вернуться в Дамьетту; но возвращение в Дамьетту было равносильно бегству. Да и разве могли французские рыцари, воины Христовы, спасаться бегством от разгромленного врага? Стало быть, этот совет был отвергнут. Лагерь приготовили к обороне, чтобы обезопасить себя от всех неожиданностей со стороны сарацин, и стали ждать нового нападения.

Но ждали его крестоносцы напрасно: сарацины притихли и затаились. Они тоже выжидали и не ошиблись в своих расчетах.

Прошло дней восемь—десять после сражения, и тела, брошенные в канал Ашмун, стали разлагаться и всплывать на поверхность. Течение несло их к морю, но вскоре они натолкнулись на мост, который христиане перекинули через канал, а поскольку вода стояла высоко, то трупы не могли проплыть между опорами, и их скопилось такое множество, что выше моста, на расстояние арбалетного выстрела и даже больше, не стало видно воды. И тогда король отрядил сотню работников, чтобы отделить тела христиан от тел неверных. Первые сносили в огромные ямы, вырытые для того, чтобы они стали общими могилами, а трупы сарацин заталкивали длинными баграми под воду, пока их не подхватывало течение, протаскивая между опорами моста, а оттуда унося в море. На берегу собрались отцы, искавшие сыновей, братья, искавшие братьев, друзья, искавшие друзей. И все то время, пока продолжались эти горестные труды, Дег– виль, камергер графа Артуа, ни на миг не покидал берега, все еще надеясь опознать принца. Однако самоотверженные усилия этого верного слуги оказались напрасными, и тело мученика Мансуры так и не было найдено.

Между тем, как уже было сказано, пошла третья неделя Великого поста, а крестоносцы, хотя и находясь в походе и на войне, точно следовали предписаниям Церкви и говели и постились в назначенные дни, как если бы они пребывали в своих городах или у себя в замках. Ну а поскольку еды крайне недоставало, то вся их пища ограничивалась разновидностью рыбы, которую ловили прямо в канале Ашмун; рыба же эта, прожорливая и плотоядная, питалась лишь трупами, и, когда они всплывали на поверхность воды, было видно, как на них набрасываются огромными стаями эти твари. То ли от отвращения, то ли из-за того, что подобный омерзительный корм и в самом деле сделал мясо этих рыб вредным для здоровья, в войске вскоре началась цинга. Те, кто ел рыбу, а таких было большинство, заболели. Десны у них распухали так, что не видно было зубов; и тогда армейским цирюльникам, одновременно исполнявшим обязанности лекарей, приходилось бритвами удалять эти гниющие наросты, совершая одно из самых болезненных хирургических вмешательств. «Так что, — на своем простом и образном языке говорит Жуанвиль, – слышались лишь крики и стоны, словно все войско состояло из женщин, мучившихся родами».

К этой повальной болезни прибавилась другая, вызванная ядовитыми трупными испарениями. Она могла появиться в любой части тела, но преимущественно поражала ноги, иссыхавшие до костей, причем кожа становилась огрубелой и черной, похожей, как говорит Жуанвиль, на старый сапог, долгое время провалявшийся за сундуком. Так что смерть уже предстала в двух своих обличьях перед христианами, но вскоре два эти призрака призвали себе на помощь третьего, еще более страшного, – голод. Войско Людовика IX получало продовольствие из Дамьетты, и в соответствии с этим основная тактика, которую султан навязал своим солдатам, состояла в том, чтобы впредь они не сражались с христианами, а морили их голодом. Он приказал трем тысячам всадников и шести тысячам пехотинцев спуститься до Шарме– заха и рассредоточиться там по обоим берегам Нила, а реку перегородить флотом, так чтобы ни по воде, ни по суше нельзя было добраться до лагеря. Христиане не могли понять причины затишья и прекращения боевых действий, пока одна из галер графа Фландрского, преодолев препятствия и с боем прорвавшись к своим, не принесла весть об осаде. И тогда пришлось добывать продовольствие у бедуинов – орды дикарей, которые, словно стаи шакалов и гиен, беспрестанно рыскали вокруг обоих лагерей, грабя тот и другой, и были готовы напасть на тех, кто слабее, при первом их крике отчаяния. В итоге возникла такая дороговизна, что, когда наступила Пасха, бык стоил восемьдесят ливров, баран – тридцать ливров, бочонок вина – десять ливров, яйцо – двенадцать денье: это были невообразимые цены, если сравнивать стоимость денег в те времена и сейчас.

Когда король увидел, до какой крайности доведена его армия, у него исчезли последние иллюзии; ему стало понятно, что он провел в ожидании чересчур много времени и необходимо не теряя ни минуты возвращаться в Дамьетту. Он приказал готовиться к переходу через канал, но, справедливо рассудив, что беспрепятственных отступлений не бывает, велел соорудить у подступов к мосту и по обеим его сторонам крытые укрепления, позволявшие даже всадникам пересечь канал, оставаясь под их защитой. И Людовик не ошибся. Едва заметив эти приготовления, сарацины сбежались со всех сторон, непонятно откуда появившись, и перестроили свои отряды, на время исчезнувшие из виду. Но король продолжал отдавать распоряжения к отходу, пребывая в убеждении, что каждый день промедления отнимет у войска силы и тем самым сделает переход еще более опасным и трудным. В итоге голова колонны, состоявшая из раненых и больных, тронулась в путь, в то время как король, два его брата и все те, кто еще мог держаться на ногах, с мечами в руках стояли по обе стороны моста и перед ним, готовые оборонять отступающих и дожидаясь, пока все они вплоть до последнего не перейдут канал. Такой образ действий произвел на сарацин должное впечатление.

Вслед за ранеными двинулся обоз с ратными доспехами и оружием, а затем настала очередь Людовика, который скрепя сердце двинулся вслед за ними. Именно эту минуту и избрали сарацины для начала наступления, ибо они уже поняли, что там, где король, там и победа. Так что Людовик ехал вдоль одного барбакана^[22], а граф Анжуйский – вдоль другого, как вдруг из арьергарда, находившегося под командованием Гоше де Шатильона, послышались громкие крики. Там произошло нападение сарацин, и вновь завязался бой. Граф Анжуйский тотчас же вернулся назад и вышел из укрепления, ведя за собой отряд, все еще грозный, хотя и измученный болезнями и голодом. Он подоспел вовремя: Гоше де Шатильон, которого враги одолевали числом, уже вот-вот должен был потерпеть поражение, ибо он бросился почти один между арьергардом и сарацинами. В плен был захвачен мессир Эрар де Валери, брат которого, не желая оставить его в беде, пешим сражался с сарацинами, утаскивавшими пленника, хотя все, на что он мог рассчитывать, – это убивать или оказаться убитым. Но как только послышался боевой клич графа Анжуйского, появившегося в арьергарде, все воспрянули духом. Сарацины отпустили мессира Эрара, и тот, целый и невредимый, схватил первый попавшийся меч и, в свою очередь, принялся защищать брата, как тот только что защищал его. Гоше де Шатильон, которого целое полчище неверных не заставило отступить хотя бы на шаг, возобновил оборону, едва  увидев, что его поддерживает граф Анжуйский. Воины арьергарда перешли через мост, спасенные самоотверженностью и отвагой двух людей.

На следующий день распространился слух, что король Франции и султан начали переговоры о перемирии. И в самом деле, мессир Жоффруа де Саржин, которого Людовик наделил неограниченными полномочиями, пересек канал, чтобы встретиться с эмиром Зейн ад-Дином, поверенным Туран-шаха. Проблеск надежды забрезжил в сердцах людей, уже считавших себя погибшими, и они с тревогой ждали возвращения посланца. Около пяти часов вечера мессир Жоффруа де Саржин вернулся в лагерь, и по его печальному, а вернее, удрученному виду можно было догадаться, что он принес роковые вести.

И в самом деле, переговоры, которые привели к соглашению по всем пунктам, были прерваны из-за одного– единственного вопроса.

Первое условие заключалось в том, что Людовик возвращает султану Дамьетту, а султан отдает христианам Иерусалим.

Этот пункт был принят.

Второе условие состояло в том, что Людовик получает возможность беспрепятственно вывести всех больных из Дамьетты и забрать из складов города всю солонину, которую мусульмане не употребляют и которая была нужна ему, чтобы прокормить в море свою армию.

Этот пункт тоже был принят.

Чтобы гарантировать выполнение соглашения, Людовик предложил в качестве заложника одного из своих братьев – либо графа Пуатье, либо графа Анжуйского.

И вот тут-то переговоры и оказались прерваны. Эмир Зейн ад-Дин получил от султана приказ взять заложником только самого короля. Услышав это требование, Саржин вскричал от негодования; посланники султана настаивали, и тогда мессир Жоффруа удалился, заявив, что все христианское войско – от первого барона до последнего оруженосца – скорее согласится погибнуть, чем отдать своего короля в заложники. Такова была новость, которую он принес. Отступление назначили на вечер вторника после Пасхальной недели.

Когда это решение было принято, король, который и сам страдал от повальной болезни, поразившей его войско, велел позвать Жослена де Корно, изобретателя огромного метательного орудия, и, назначив его главным производителем работ и начальником инженеров, приказал ему сразу же, как только войско тронется в путь, разрушить мост между берегами Ашмуна, чтобы сарацинам, которые будут преследовать отступающих, пришлось спускаться на два льё к броду, а это даст христианам возможность на несколько часов опередить неверных. Поза– ботясь об этой мере предосторожности, Людовик велел позвать корабельщиков и приказал им снаряжать корабли, чтобы в назначенный час они были готовы принять на борт больных для перевозки их в Дамьетту.

Из этих двух распоряжений было исполнено лишь одно. Когда спустилась ночь, темная и потому благоприятствующая крестоносцам, все стали собираться в путь. Как обычно, на берегу разожгли костры – не только для того, чтобы согреть больных, но и чтобы не вызывать подозрений у сарацин. Жуанвиль поднялся на свою галеру в сопровождении двух рыцарей и нескольких оруженосцев, остатками своей военной свиты, и уже достиг– нул середины реки, как вдруг при свете костров он увидел, что сарацины проникли в лагерь. То ли из-за предательства, то ли из-за невозможности исполнить приказ короля, Жослен де Корно и его работники не разрушили мост, и теперь он оказался в руках сарацин, которые тысячами переправлялись на другой берег и располагались гигантским полукругом, охватившим все французское войско.

Тотчас же все помыслы обратились на короля, и все усилия направились на то, чтобы без промедления поднять его на корабль. Но, даже больной и изнуренный, облаченный в шелковый камзол, а не в доспехи и сидевший верхом на слабосильной лошади, а не на своем боевом скакуне, король остановился при первом же сигнале тревоги, заявив, что он не взойдет на корабль до тех пор, пока больные и солдаты, все до последнего, у него на глазах не погрузятся на суда. Корабельщики, то ли растерявшись, то ли думая лишь о собственном спасении, перерубили канаты, удерживавшие галеры, на которые успело погрузиться не более трети войска, и, подхваченные течением, отплыли от берега, несмотря на возгласы рыцарей, кричавших со всех сторон: «Подождите короля! Спасите короля!» Жуанвиль, находившийся на своем судне, увидел, как прямо на него движется эта обезумевшая флотилия, помышлявшая лишь о бегстве, и оказался зажат и почти раздавлен большими кораблями. Между тем несколько корабельщиков, уступив настояниям рыцарей, вернулись к берегу; но едва они причалили, как Людовик приказал поднять на борт больных и раненых и, когда суда были заполнены до отказа, велел корабельщикам пускаться в путь, а сам остался на берегу, заявив, что он скорее умрет, чем покинет свое войско.

Этот пример душевного величия вернул рыцарям силы, а что касается мужества, то его никто не утратил даже в этих страшных обстоятельствах. Эрар де Валери и Жоф– фруа де Саржин остались возле короля, поклявшись защищать его до последнего вздоха. Случай сдержать эту клятву не замедлил им представиться: сарацины, как стая волков, ринулись на больных и раненых, убивая без разбора и без передышки. Скоро подоспели арбалетчики с греческим огнем. Тысячи горящих стрел прочертили небо, осветив поле сражения и открыв взору творящиеся там ужасы и сумятицу. Стрелы сыпались в таком количестве, что казалось, будто начался звездный дождь. Гибель стала теперь неминуема: галеры отошли далеко от берега, кто-то из раненых и больных, собрав последние силы, ринулся в воду, чтобы плыть вслед за кораблями, тогда как другие встали на колени и ждали смерти. Резня шла повсюду. На пространстве в два льё равнина превратилась в одно огромное смертное ложе; и все же король не желал покидать это страшное побоище; рыдая и воздевая руки к небу, он взывал к Божьему милосердию. Оставалось последнее судно, это была галера папского легата, и все торопили Людовика подняться на ее борт. Но он заявил, что пойдет по берегу, чтобы защищать, насколько это будет в его силах, остатки своего войска, и приказал корабельщикам догонять флотилию. Те подчинились. И тогда Людовик велел своему отряду идти под предводительством Эрара де Валери к Дамьетте, а сам, по-прежнему в сопровождении своего верного Саржина, занял место в арьергарде.

Небольшой королевский отряд шел всю ночь. На рассвете поднялся сильнейший ветер и отогнал всю флотилию к Мансуре. Но, подвергая еще большей опасности тех, кто находился на кораблях, этот ураган в то же самое время давал некоторую передышку тем, кто двигался по берегу, ибо он поднимал между ними и теми, кто их преследовал, такую плотную пелену пыли, что за ней ничего не было видно. И тогда, если верить арабскому историку Салиху, Бог христиан настолько отвернулся от них, что стоило кади Газаль ад-Дину, заметившему, что победа ускользает от сарацин, воззвать к ветру, крикнув ему во всю мочь: «Именем Магомета приказываю тебе направить свое дыхание против французов!», как ветер повиновался.