Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

Микеланджело идет домой; но едва он успевает войти туда, как на пороге появляется Содерини. Гонфалоньер умоляет скульптора не ссорить республику с папой. Если у него есть основания опасаться за свою свободу или жизнь, республика предоставит ему статус посланника.

Наконец, Микеланджело сдается на уговоры и едет к Юлию II в Болонью, которую папа только что захватил.

– Я заказываю тебе мой портрет, – говорит Юлий II, увидев Микеланджело. – Речь идет о том, чтобы отлить колоссальную бронзовую статую, которую установят над порталом церкви Сан Петронио. Вот тебе тысяча дукатов на первоначальные расходы.

– В каком виде я должен изобразить ваше святейшество? – спросил Микеланджело.

– Благословляющим толпу, – ответил папа.

– Прекрасно, теперь я знаю, каким будет положение правой руки, – сказал Микеланджело. – А что мы вложим в левую? Книгу?

– Книгу?! Книгу?! – воскликнул Юлий II. – Да разве я что-нибудь смыслю в сочинительстве? Нет, черт возьми, не книгу, а меч!

Через шестнадцать месяцев статую установили на пьедестал. Юлий II явился взглянуть на нее.

– Послушай, – сказал он скульптору, указывая на правую руку статуи, жест которой выглядел чересчур властным, – послушай, эта твоя статуя, она благословляет или проклинает?

– И то, и другое, – ответил Микеланджело, – она прощает прошлое и грозит будущему.

– Браво! – воскликнул Юлий II. – Люблю, когда меня понимают.

Несмотря на этот ее угрожающий жест, статуя была низвергнута во время народного восстания и разбита на куски; одна только голова этого памятника весила шестьсот фунтов и стоила 5 000 золотых дукатов.

Правитель Феррары Альфонсо д'Эсте купил обломки статуи и приказал отлить из них пушку, которую он назвал Юлия.

Юлий II привез Микеланджело в Рим, сказав, что его ждет большая работа. Микеланджело подумал, что речь идет о завершении работы над гробницей, и последовал за папой.

Пока его не было, Браманте вызвал в город Рафаэля.

И вот однажды Юлий II потребовал к себе Микеланджело, который уже два месяца ожидал его приказаний; Микеланджело поспешил явиться.

– Пойдем со мной, – сказал ему папа.

И он привел его в Сикстинскую капеллу:

– В этой капелле надо расписать стены и потолок. Это и есть работа, которую я обещал тебе.

– Но я не живописец, я скульптор! – воскликнул Микеланджело.

– Такой человек, как ты, может стать кем захочет, – возразил ему Юлий И.

– Но это работа для Рафаэля, а не для меня. Дайте ему расписать эту залу, а мне дайте гору, чтобы я обтесал ее резцом.

– Будешь делать это, или не будешь делать ничего, – со своей обычной резкостью заявил Юлий II.

И он удалился, оставив Микеланджело в полном смятении.

Конечно же, это был результат козней, затеянных его врагами, и чутье подсказывало ему, что один лишь Браманте мог придумать такой хитроумный план. Либо Микеланджело согласится на эту работу, либо откажется от нее; если он откажется, папа прогонит его навсегда; если согласится, то вынужден будет состязаться в непривычном для себя искусстве с царем этого искусства – Рафаэлем!

Но Микеланджело по натуре был борцом. Он готов был одолеть бесконечность, осилить невозможное.

«Ну что ж, – сказал он себе, – я не искал ссоры с Рафаэлем; но, раз он нападает на меня, я сокрушу его, как мальчишку».

И он явился к папе.

– Я возьмусь за эту работу, – сказал он.

– Как будет расписана капелла?

– Пока не знаю, – ответил Микеланджело.

– Когда начнешь?

– Завтра.

– Тебе приходилось раньше писать фрески?

– Нет, не приходилось.

Через полтора года роспись на потолке капеллы была закончена.

За время этой работы нетерпеливый Юлий II десятки раз поднимался на леса к художнику и всякий раз спускался оттуда в еще большем восхищении, чем прежде.

Наконец, потолок был открыт, и весь Рим в ужасе и восхищении склонился перед этим чудом.

В 1511 году, в день Всех Святых, папа отслужил мессу под этим изумительным потолком.

А у Микеланджело за полтора года глаза настолько привыкли смотреть вверх, что, глядя вниз, он теперь почти ничего не видел. Однажды он получил письмо и смог прочесть его, лишь подняв над головой; ему показалось, что он теряет зрение.

Юлий II скончался, вверив заботы о своей гробнице двум кардиналам. Микеланджело поссорился со Львом X, его преемником, и вернулся во Флоренцию. Девять лет он не брал в руки ни кисти, ни резца: живописец и скульптор сделался поэтом.

За эти годы им были написаны два или три тома стихов.

Тем временем Лев X умер от яда, и на Святой престол взошел Адриан VI. От этого папы, который велел разбить Аполлона Бельведерского, посчитав, что это идол, не следовало ждать ничего хорошего.

Артистическая натура римлян не позволила им ужиться с таким папой: через год пронесся слух, будто он отравлен, а вскоре стало достоверно известно, что он умер.

Его преемником стал Климент VII.

От рода Медичи осталось лишь три бастарда: Алессандро, Ипполито и Климент VII.

Флорентийцы воспользовались избранием Климента VII, чтобы восстать и изменить у себя образ правления. Дабы покончить с людскими притязаниями, гонфалоньер предложил провозгласить королем Флоренции Иисуса Христа. Вопрос решили поставить на голосование, и после оживленных дебатов Иисус Христос был избран большинством в пятьдесят голосов.

Двадцать голосов было подано против.

Но случилось нечто парадоксальное: Климент VII не признал результат этих выборов; папа решил свергнуть Христа. Он набрал войско из всех немцев-еретиков, каких только ему удалось найти, и двинул это войско на Флоренцию.

Микеланджело поручили воздвигнуть укрепления вокруг его родного города.

Он спешно отправился в Феррару, чтобы изучить систему городских укреплений и побеседовать с герцогом Альфонсо, который почитался первым тактиком своего времени, о тактике обороны, но, когда художник собрался попрощаться с герцогом, тот объявил, что берет его в плен.

– Смогу ли я откупиться? – спросил Микеланджело.

– Разумеется.

– И какой выкуп вы примете?

– Статую или картину, на ваш выбор.

– Дайте мне кисти и полотно, – сказал Микеланджело.

И он написал «Леду и лебедя».

После одиннадцати месяцев осады Флоренция пала. За несколько дней до капитуляции Микеланджело, понимая, что человеку, чей могучий дух так долго противостоял силе, пощады не будет, договорился, чтобы ему тайком открыли ворота, и с несколькими друзьями, захватив с собой 12 000 золотых флоринов, направился в Венецию.

Алессандро Медичи провозгласили герцогом. Как почти все тираны той славной эпохи, он был неравнодушен к искусству; он потребовал у Венецианской республики вернуть Микеланджело, и венецианцы вернули его. Он заказал Микеланджело статуи для капеллы Сан Лоренцо, и Микеланджело выполнил заказ.

Однажды разнеслась весть, что герцога Алессандро во время любовного свидания убил его кузен Лоренцино. Микеланджело затрепетал от радости: он подумал, что отныне Флоренция свободна.

Преемником Алессандро стал Козимо I – это было примерно то же, как если бы преемником Калигулы стал Тиберий.

Тем временем умер Климент VII, и на папский престол взошел Павел III.

Через неделю после принятия сана новый папа вызвал к себе Микеланджело.

– Буонарроти, – сказал он, – я хочу, чтобы ты работал только на меня. Во сколько ты себя ценишь? Скажи, и я заплачу.

– Я не принадлежу себе, – ответил Микеланджело. – Мною подписан с герцогом Урбинским договор, по которому я обязуюсь завершить гробницу Юлия Второго, не отвлекаясь ни на какую другую работу; и этот договор необходимо выполнить.

– Как?! – воскликнул Павел III. – Двадцать лет я мечтал стать папой исключительно для того, чтобы заставить тебя работать только на меня, а теперь, когда я им стал, ты собираешься работать на кого-то другого? Ну уж нет. Дай сюда этот договор, и я его разорву!

– Рвите, – промолвил Микеланджело, – но я должен предупредить ваше святейшество, что собираюсь уехать в

Геную. Не хочу умирать, не отдав последний долг единственному папе, который меня любил.

– Хорошо! – сказал Павел III. – Переговоры с герцогом Урбинским я беру на себя. Скажу ему, что с него будет довольно трех статуй, и добьюсь, чтобы он сам освободил тебя от твоих обязательств.

Микеланджело приближался к старости и с годами стал осторожнее. Он знал, что такое папский гнев, ибо не раз испытывал его на себе; поэтому он согласился на все, чего требовал от него Павел III.

На следующий день после того, как он дал это согласие, папа в сопровождении десяти кардиналов посетил его мастерскую. Он велел показать ему статуи, выполненные для гробницы Юлия II: одна из них, статуя Моисея, была вполне закончена; за две другие скульптор едва успел взяться.

Затем папа захотел увидеть картон «Страшного Суда».

Месяц спустя в Сикстинской капелле вновь появились леса.

Фреску «Страшный Суд» Микеланджело писал шесть лет. Эта работа стала завершением второго периода его жизни, периода, который продлился почти полвека. То было время зрелости его таланта, время, когда он создал свои лучшие статуи, лучшие стихотворения, лучшие картины. Ему оставалось лишь занять достойное место в истории архитектуры.

За эти годы почти все великое, что он видел вокруг, успело исчезнуть: Италия клонилась к упадку.

Юлий II умер в 1513 году, через год умер Браманте, в 1520 году не стало Рафаэля, в 1521 году скончался Лев X, а в 1534 году – Климент VII; наконец, в 1546 году умер Антонио да Сан Галло. Микеланджело, обломок минувшего, одиноко стоит среди могил своих врагов, покровителей и соперников; он победил людей и время, но эта победа печальна, как поражение: лишившись соперников, гигант лишился и судей.

Однажды его застали в слезах и спросили, о чем он плачет.

– Оплакиваю Браманте и Рафаэля, – ответил он.

Работы в соборе святого Петра прекратились: никто не решался возвести купол, даже Микеланджело. Павел III пришел к нему и молил его во имя неба заставить землю нести бремя, которое она отвергала.

За две недели Микеланджело сделал новый макет собора святого Петра. Макет обошелся в 25 скудо.

Сан Галло на изготовление макета потребовалось четыре года, и стоил этот макет около 50 000 ливров.

Увидев макет Микеланджело, Павел III издал распоряжение, наделявшее художника полной властью над строительными работами в соборе святого Петра.

К тому времени на строительство собора ушло уже двести миллионов.

В 1549 году умер Павел III. При нем у Микеланджело были неограниченные полномочия. Новый папа, Юлий III, вначале как будто не возражал против этого, но однажды Микеланджело был вызван к папе.

Явившись в Ватикан, Микеланджело обнаружил там трибунал, который собрался судить его.

– Микеланджело, – сказал папа, – мы вызвали тебя, чтобы ты ответил на наши вопросы.

– Спрашивайте! – промолвил Микеланджело.

– Интенданты собора святого Петра утверждают, что в церкви будет темно.

– И кто из этих болванов так сказал?

– Я! – произнес Марчелло Червини, вставая.

– Так знайте же, монсиньор, – сказал Микеланджело кардиналу, которому вскоре предстояло стать папой, – что помимо того окна, какое я проделал недавно, в своде будет еще три, а значит, в церкви станет втрое больше света, чем сейчас.

– Тогда почему вы мне этого не сказали? – не унимался Марчелло Червини.

– Потому что я не обязан делиться моими планами ни с вами, ни с кем-либо другим, – ответил Микеланджело. – Ваше дело – беречь деньги от воров и по мере надобности выдавать их мне, а строить церковь – это мое дело.

Затем он обратился к папе:

– Святой отец, вам известно, что, взявшись за строительство собора святого Петра, я первым делом отказался от жалованья. Вы видите сами, как меня вознаграждают за труд. Надо думать, гонения, которым я здесь подвергаюсь, помогут мне попасть в рай: иначе, согласитесь, с моей стороны просто безумие продолжать эту работу.

– Подойдите, сын мой, – обратился к нему Юлий III, вставая с места.

Микеланджело подошел к папе и преклонил перед ним колена. Юлий III возложил ему руки на плечи.

– Сын мой, – произнес он, – ваш труд зачтется вам и на том свете, и на этом. Положитесь на Бога и на меня.

С этого дня никто не осмеливался оспаривать авторитет Микеланджело.

Юлий III умер. На папский трон взошел Павел IV.

Первым делом новый папа вознамерился соскоблить «Страшный Суд», ибо его возмущали изображенные там нагие тела. К счастью, его отговорили от такой крайности, и он лишь изъявил желание, чтобы Микеланджело прикрыл наготу своих фигур. «Передайте папе, – сказал художник, – чтобы он поменьше думал об исправлении картин, ведь это дело нетрудное, и побольше думал об исправлении людей, что гораздо труднее».

Семнадцать лет Микеланджело занимался титаническим трудом. Семнадцать лет вся мощь его гения была сосредоточена на единственной задаче; правда, этой задачей было строительство собора святого Петра.

Семнадцатого февраля 1563 года Микеланджело умер, оставив в качестве завещания всего три распоряжения: «Завещаю мою душу Богу, мое тело – земле, мое имущество – ближайшим родственникам».

Его дом находится во Флоренции, Это не дом, где он родился, не дом, где он умер, – это лишь прибежище, где он укрывался на время очередных гонений; здесь хранятся его резец и палитра, его молоток и кисти; здесь его посетила Виттория Колонна, новая Беатриче этого нового Данте.

Этот дом, который Микеланджело превратил в храм, а его потомки – в музей, находится на Виа Гибеллина.

Сейчас в нем живет кавалер Козимо Буонарроти, глава верховного магистрата Флоренции.

Дом Данте

На этом доме нет даже памятной надписи: мне показали на двери углубление, заготовленное для мраморной дощечки.

Правда, с тех пор, как умер Данте, не прошло и шести веков.

К чему волноваться – время еще есть.

Это дом № 732 по Виа Риччарда, недалеко от церкви Сан Мартино, напротив башни делла Бадиа, которую когда-то называли «Железная Пасть», при том что происхождение этого названия осталось невыясненным.

Из шести человек, биографии которых мы здесь бегло обрисовали, которые родились, жили или умерли во Флоренции и славные имена которых стали достоянием всего человечества, пятеро почти всю жизнь страдали от клеветы, спасались от преследований или прозябали в изгнании.

И только один всегда жил в богатстве и почете, наслаждаясь благополучием.

Этот человек – Америго Веспуччи, укравший у Колумба Америку.

Санта Кроче – Пантеон Флоренции: здесь она чтит после смерти тех, кого подвергала гонениям при жизни. Здесь после всех волнений и невзгод великие изгнанники обрели покой хотя бы в могиле.

В Санта Кроче собралось редкостное общество покойников, и вряд ли найдется в мире церковь, где можно было бы прочесть на надгробиях сразу три имени, сравнимых с именами Данте, Макиавелли и Галилея, и это не считая имен Таддео Гадди, Филикайи и Альфьери.

Санта Кроче была построена в тринадцатом веке; это одна из величественных гор мрамора, отмеченных именем виднейшего архитектора республики Арнольфо ди Лапо. Однажды, около 1250 года, то есть уже после рождения Чимабуэ, но до рождения Данте, в этой церкви собрались флорентийские граждане, которым надоело терпеть наглые выходки аристократов, и решили упразднить подес-тат. Сказано – сделано. Подеста был низложен, и во Флоренции установили республику: в тринадцатом веке республики были в большой моде.

Снаружи Санта Кроче ничем не поражает. Фасад, как у большинства флорентийских церквей, не закончен, и кажется даже грубее, чем у других. Другое дело, если вы подниметесь по ступеням портала и переступите порог: перед вами откроется просторный, сумрачный, суровый, лишенный украшений храм, какой и подобает Богу, умершему на кресте, и гробницам людей, умерших в изгнании.

Первая гробница по правую руку от входящего – это гробница Микеланджело. На надгробии изображены аллегории Живописи, Скульптуры и Архитектуры, оплакивающих своего любимца. К сожалению, поскольку эти три фигуры были созданы тремя разными скульпторами (Живопись изваял Лоренци, Скульптуру – Ноли, а Архитектуру – Джованни делл' Опера) и каждый ваятель стремился произвести впечатление именно своей статуей, а не всей композицией в целом, то между тремя фигурами нет никакой связи, они словно бы незнакомы друг с другом.

Над мраморным гробом, где покоятся останки Микеланджело, возвышается его бюст. Об этом бюсте как-то нечего сказать: он ни хорош, ни дурен и обладает несомненным сходством с оригиналом, что, впрочем, неудивительно, ведь после того, как Торриджани ударом кулака сломал Микеланджело нос, любой бюст и любой портрет этого великого человека просто не могут не быть похожими на него.

По обеим сторонам бюста изваян пышный герб Буонарроти, на котором присутствуют и лилии Анжуйского дома, и шары Медичи.

Над бюстом, на стене, – лепной медальон; внутри медальона – фреска, изображающая знаменитую скульптурную группу Микеланджело «Пьета».

Мы уже упоминали, что Микеланджело умер в Риме. В итоге Флоренция чуть было не лишилась его тела, как это произошло с телом Данте. К счастью, ловкие шпионы, посланные Козимо I в Рим, сумели выкрасть труп у Пия V, который не желал отдавать его и намеревался сделать местом его захоронения собор святого Петра.

Следующая гробница – это гробница Данте. С его телом флорентийцам повезло меньше, чем с телом Микеланджело. Останки божественного поэта бдительно охраняли в Равенне, и выкрасть их оттуда не было никакой возможности; невозможность заполучить его прах стала наказанием, которое понесла Флоренция, mater parvi amoris^[29], как называл ее бедный изгнанник.

Надгробие над пустой могилой решено было воздвигнуть в 1396 году, а воздвигли его то ли в 1812-м, то ли в 1814-м, точно не знаю. Данте изображен сидящим и погруженным в раздумья о каком-то ужасающем эпизоде его ужасающей поэмы. Эпитафия весьма лаконична:

Onorate I'altissimopoeta.^[30]

О художественных достоинствах памятника умолчу. Кажется, его автор еще жив и здравствует. Но я предпочел бы, чтобы памятник над могилой Данте выполнил Микеланджело, сам когда-то предлагавший это сделать.^[31]

Под третьим надгробием покоится Альфьери. Вопреки его желанию, вместо эпитафии собственного сочинения, которая по крайней мере давала представление о его своеобразном характере, на памятнике выбили надпись вполне безобидного свойства:

Vittorio Alfieri astensi Aloisia, e principibus Stolbergis,

Albaniae comitissa.

M. P. C.AN. MDCCCX.^[32]

Этот памятник – произведение Кановы и потому считается шедевром. Тем не менее хотелось бы высказать одно замечание по поводу плачущей статуи. Она изображает Италию, Италию Альфьери, то есть Италию, какой она виделась ему в его страстных мечтах о свободе; эта Италия, мать Сципионов и Каппони, должна плакать как богиня, а не как женщина.

Четвертая гробница принадлежит Макиавелли. Она также воздвигнута в наши дни. Останки автора «Мандрагоры», «Рассуждений о первой декаде Тита Ливия» и «Государя» пролежали в земле триста лет, прежде чем их удостоили памятника. Наконец, в 1787 году такое положение вещей сочли несправедливостью и при поддержке великого герцога Леопольда была открыта подписка. Злые языки, впрочем, утверждают, что эта мысль, при всей своей простоте, пришла в голову отнюдь не землякам великого человека, а лорду Нассау Клеверингу, графу Куперу, издателю сочинений Макиавелли. Возможно, впрочем, что этот слух распустили сами англичане с их бесовской гордыней. Так или иначе, но имя благородного пэра стоит в первой строке подписного листа.

В памятнике есть только два удачных фрагмента: весы, на которых лежит перо, оттягивая чашу книзу, и эпитафия, запоздалое извинение потомков:

Tanto nomini nullum par elogium.^[33]

На родовом гербе Макиавелли изображены крест и гвозди, какими был прибит Спаситель.

После посещения гробницы Альфьери любопытно взглянуть на надгробие графини Олбани, погребенной, как известно, в той же церкви. Найти его труднее, оно находится в капелле Тайной Вечери. На нем, как и на гробнице Альфьери, не нашлось места для эпитафии, сочиненной самим поэтом.

Перейдя на противоположную сторону церкови, вы увидите гробницу Аретино, но не того Аретино, что соразмерял ценность золотой цепи, подаренной ему Карлом V, с масштабом глупости, о которой он, получив этот дар, должен был хранить молчание, а другого Аретино – литератора, историка и немного поэта, но поэта целомудренного, историка честного, литератора благопристойного, что не помешало г-же де Сталь, к величайшему негодованию тени Аретино, спутать этого почтенного человека с его циничным однофамильцем.

Посетив могилу Леонардо Бруни Аретино и направляясь от клироса к дверям, вы увидите гробницу Галилея: она находится прямо напротив гробницы Микеланджело, который умер за два дня до рождения великого математика. Злой рок, преследовавший Галилея при жизни, не оставил его в покое и после смерти. Далеко не все надгробия в Санта Кроче можно счесть шедеврами, но его мавзолей – один из самых неудачных.

Одна деталь, возможно никем до сих пор не подмеченная, привлекла мое внимание: бюст усопшего гения находится как бы между двумя гербами – его собственным, позаимствованным им у неба, и родовым, доставшимся ему от предков. Внизу, под бюстом, на лазурном медальоне светят золотые звезды Медичи, а вверху, над ним, высится красная лестница на золотом поле, эмблема семьи Галилея.

Еще несколько шагов – и вы обнаруживаете спрятавшуюся за дверью гробницу Филикайи, знаменитого правоведа, который, правда, более известен сонетом во славу Италии, чем своими юридическими изысканиями.

Напротив нее, по другую сторону, скромно притаилась еще одна незаметная гробница: здесь покоится Филиппо Буонарроти, скончавшийся в 1733 году. Этот человек, сегодня основательно забытый, в свое время был знаменитым и уважаемым. Разумеется, его известность меркнет в лучах славы Микеланджело, которому он приходился внучатым племянником, и, тем не менее, благодарные современники украсили его надгробие медальоном со следующей надписью:

Quem nulla cequaverit aetas.^[34]

В самом деле, после него остались шестьдесят томов рукописей, которые так и не были опубликованы.

В любую достойную компанию всегда протиснется какой-нибудь нахал. Так, увы, случилось и в Санта Кроче. Недалеко от мавзолея Макиавелли возвышается надгробие Нардини.

«Кто такой этот Нардини?» – спросите вы.

Нардини – это музыкант, он премило играл на скрипке, мог даже пропиликать вальс на одной струне; надо думать, бывший флорентийский посланник при Чезаре Борджа просто в восторге от такого соседства, тем более, что при жизни он совершенно не интересовался музыкой.

А вот еще кое-что, достойное вашего любопытства.

Возле колонны, поддерживающей одну из двух кропильниц, ваш взгляд привлечет едва различимое, но такое знакомое имя:

Буонапарте.

Только оно и осталось от изъеденной временем надписи на могильной плите, и теперь мы ничего не сможем узнать о человеке, который обрел здесь вечный покой.

Это был один из предков Наполеона – вот и все, что о нем известно.

Когда он родился, когда умер, что хорошего или дурного успел совершить с тех пор, как открыл глаза, и до того, как смежил их, навсегда останется тайной.

В другом конце церкви, напротив дверей, в скромной капелле возвышается надгробный памятник.

Этот памятник воздвигнут в наши дни: видно, что мрамор обработан совсем недавно. Эпитафия гласит:

Здесь покоится Шарлотта Наполеона Бонапарту Достойная этого имени.

Родилась в Париже, 31 октября 1802 года.

Умерла в 1839 году.

Про нее мы все знаем: это дочь Жозефа Бонапарта, короля двух королевств, очаровательная принцесса Шарлотта, которую Франция не успела узнать, а Флоренция оплакивала, как свою собственную дочь.

Когда стоишь между двумя этими могилами, на каждой из которых начертано имя «Бонапарт», чувствуешь дыхание истории.

В Санта Кроче есть еще много примечательного.

Есть «Распятие» Джотто и «Коронование Богоматери Христом» его же работы.

Есть «Мадонна» Луки делла Роббиа.

Есть «Благовещение» Донателло.

Есть фрески Таддео Гадди.

Есть капелла Никколини – шедевр Вольтеррано.

И, наконец, на фасаде церкви, над главными дверьми, находится бронзовая статуя святого Людовика, но не подумайте, что она изображает великого короля Франции.

Это другой святой Людовик, хорошо известный на небе, но никому не ведомый на земле: он был всего-навсего епископом Тулузским.

V

САН МАРКО

Выйдя из Санта Кроче, вы оказываетесь в двух шагах от Сан Марко. Перейти от церкви к монастырю несложно, поэтому мы просим читателя следовать за нами.

Первое, что привлекает внимание, когда вы попадаете на площадь Сан Марко, это громадная мраморная колонна, расколотая на три части. У этой колонны есть своя история; она знала дни славы и дни забвения, ее то устанавливали, то сносили, трижды она поднималась и трижды падала вновь.

Великий герцог Козимо I успел уже воздвигнуть в своем славном городе Флоренции две колонны: одну – перед церковью Святой Троицы, в память о взятии Сиены; другую – на Пьяцца Сан Феличе, в память о победе при Мар-чано. Но Козимо, подобно богам, любил число «три»: он решил установить третью колонну на площади Сан Марко, напротив Виа Ларга, однако судьба распорядилась иначе: у камней тоже бывает счастливая и несчастливая звезда.

Двадцать седьмого сентября 1572 года громадный мраморный цилиндр из каменоломен Серавеццы, не ведая своего будущего, триумфально въехал во Флоренцию. Это был камень трех с половиной локтей в диаметре и двадцати локтей высотой – для европейского монолита размеры весьма внушительные.

Колонну привезли к месту установки и временно уложили на деревянные козлы; там она спокойно и терпеливо ждала, когда ее воздвигнут, думая, что этот момент вот-вот настанет, а главное, настанет непременно. Иными словами, она пребывала в розовых мечтах, как вдруг умер Козимо.

После этого события очень многим пришлось распрощаться со своими мечтами – что уж говорить о бедной колонне. Но люди, по крайней мере, могли двигаться; они повернулись к новому солнцу, и новое солнце осветило их. А несчастный монолит был обречен на неподвижность, которая в данном случае выглядела как выражение оппозиционных настроений; он остался в тени, и о нем забыли.

Так продолжалось некоторое время; но вот однажды, когда новый великий герцог проезжал по площади Сан Марко вместе с прекрасной Бьянкой Капелло, та напомнила ему, что именно здесь она встретилась с ним впервые, и спросила, не желает ли он, если его любовь к ней действительно так велика, увековечить это событие каким-нибудь памятником. То, что было нужно, долго искать не пришлось: Франческо I протянул руку к колонне и, как Христос, возвращающий жизнь Лазарю, сказал: «Восстань!»

К несчастью, в отличие от Сына Божьего, Франческо I не обладал даром творить чудеса, и, для того чтобы колонна восстала, пришлось применить обычные средства. Призвали архитектора и передали ему приказ герцога. Архитектор, а это был Пьетро Такка, ученик и преемник Джамболоньи, принялся за работу; через полгода на площади был готов постамент в форме куба, и колонна, приподнимаясь на своем деревянном ложе и считая себя уже воздвигнутой, заранее начала презирать всякую линию, которая не была перпендикуляром.

Но человек предполагает, а Бог располагает, гласит пословица. В это самое время умерла Иоанна Австрийская.

Известно, как подействовала ее смерть на слабого и нерешительного Франческо: у смертного одра супруги он дал клятву порвать с любовницей и, дабы его покаяние стало очевидно всем, пожелал, чтобы колонна напоминала не о начале его греховной любви, как было задумано им прежде, а о ее конце и стала бы символом искупления. Колонна будет воздвигнута, решил он, там, где и предполагалось, но ее увенчает статуя Иоанны Австрийской.

Такка получил приказ отложить подъем колонны и заняться статуей. Монолит, который не был ни на стороне Иоанны Австрийской, ни на стороне Бьянки Капелло и которому, в сущности, было все равно, что именно на него установят, лишь бы там установили что-нибудь, стал терпеливо ждать, когда эту статую изготовят.

Но, пока шла работа над статуей, одна из деревянных подпорок, поддерживавших колонну, сгнила от сырости. Никто этого не заметил, один только бедный монолит почувствовал, что он лишился опоры. Сгнившая подпорка поддерживала колонну как раз посередине, и однажды утром люди увидели, что колонна разломана: она треснула ночью.

Это случилось как нельзя кстати: Франческо I только что вернулся к Бьянке Капелло, в которую он был влюблен сильнее, чем когда-либо, и которую всерьез мечтал сделать великой герцогиней; так что он поспешил использовать происшествие с колонной к своей выгоде. Статуя Иоанны Австрийской, ставшая аллегорической фигурой Изобилия, была перевезена в сад Боболи и установлена за дворцом, рядом с Кавальере. Колонну закопали в землю, и на площади остался лишь постамент в форме куба.

Однако сто лет спустя исчез и он: Флоренция готовилась торжественно встретить супругу Козимо III, принцессу Луизу Орлеанскую, а постамент не давал проехать кортежу.

Злополучный мрамор умер и лежал погребенный в земле, никто уже не думал о нем, да и сам он, по всей вероятности, уже ни о ком не думал, как вдруг великая герцогиня, которую считали бесплодной, внезапно объявила о своей беременности. Поскольку событие это имело все признаки чуда, великий герцог спросил, какого святого он должен благодарить за будущего наследника. По словам великой герцогини, она, устав от напрасных молитв и, равно как и ее августейший супруг, утратив всякую надежду дать флорентийскому трону наследника, решила попросить о помощи святого Антония, который был причислен к лику святых сравнительно недавно и, чтобы обрести влияние, искал возможность совершить какое-нибудь чудо, столь же небывалое, сколь и бесспорное. Святой Антоний воспользовался случаем и выполнил просьбу великой герцогини, лишний раз подтвердив правоту евангельского изречения о том, что последние станут первыми.

Жители Флоренции очень религиозны, особенно когда дело касается семьи, поэтому объяснение герцогини не только было принято на веру, но еще и имело такой успех, что почитание святого Антония в городе приобрело поистине необычайные размеры. Некий священник по имени Филицио Пиццики решил немедленно воспользоваться этим. Он произнес проповедь, в которой безудержно восхвалял блаженного доминиканца, а в конце ее призвал прихожан увековечить память о сотворенном им чуде. Прихожане восприняли этот призыв с огромным воодушевлением. Тотчас же начался спор о том, как должен выглядеть памятник и какой материал следует для него выбрать. Тут священник вспомнил о погребенной колонне и заявил горожанам, что сам Господь в свое время не дал ее воздвигнуть, ибо уготовил ей не мирское, а более высокое предназначение. Эта мысль была столь очевидной, что все с ним согласились. Колонну поспешили выкопать; на фундаменте прежнего постамента соорудили новый и создали барельефы для его украшения; начали высекать из камня статую святого, которая должна была увенчать памятник. Сотни рук взялись за работу, и дело шло так успешно, что можно было подумать, будто уж на этот раз колонна действительно будет воздвигнута и никакая сила этому не помешает, как вдруг по городу поползли слухи о молодом принце Лотарингском и его недавнем визите к прекрасной герцогине. Пожертвования на памятник тут же перестали поступать, а вместе с денежным потоком иссякло и вдохновение художников. Все работы прекратились ввиду недостатка средств, этого худшего из всех недостатков, а колонна и постамент вновь расположились друг против друга – она в горизонтальном положении, он в вертикальном.