Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 34 страниц)

– Юноша, если Богу угодно, чтобы ты встал и исцелился, встань и исцелись.

Юноша тут же встал и бросился в объятия отца, к изумлению и восторгу народа, духовенства и папы: с этой минуты все они стали смотреть на Дзаноби как на святого; папа даже послал его в Константинополь на борьбу с ересями, которые начали тогда возникать внутри Церкви.

Бог, ниспославший Дзаноби дар чудотворца, тем самым приобщил его к своей божественной сущности. И потому Дзаноби, рассудив, что в борьбе с еретиками дела важнее, чем слова, и что увиденное убеждает скорее, чем услышанное, начал с того, что приказал привести к нему двух одержимых, которых врачи так и не сумели вылечить и из которых священники так и не смогли изгнать демонов. Но стоило Дзаноби прошептать им на ухо имя Христово и осенить их крестом, как демоны улетели, издавая ужасающие вопли, а исцеленные упали на колени, вознося хвалу Господу.

Понятно, что после такого начала о Дзаноби узнали вся Церковь и все духовенство Константинополя. Со времен апостолов чудеса стали редкостью, и было очевидно, что те, кого Господь наделил таким даром, были его избранными служителями. А потому все поспешили на проповедь епископа из Флоренции, и ересь, уже начавшая поднимать голову, была изгнана из Церкви если не навсегда, то, по крайней мере, на время.

Но близилась минута, когда Господь Иисус Христос дал святости Дзаноби воссиять во всем ее блеске – позволил ему совершить чудо, подобное тому, какое некогда совершил он сам, воскресив дочь Иаира в стране Гергесинской и брата Марфы в Вифании.

Вернувшись во Флоренцию после своего путешествия на Восток, Дзаноби продолжал, к вящей славе Господней, возвращать зрение слепым, разум – одержимым и способность двигаться – паралитикам, и молва о нем все ширилась. Но вот однажды некая французская женщина, которая, исполняя данный ею обет, совершала вместе с сыном паломничество в Рим, вынуждена была остановиться во Флоренции: юноша, утомленный путешествием, был слишком слаб, чтобы продолжать путь.

Эта женщина была поистине святая душа, исполненная веры и благочестия; она слышала о чудесах Дзаноби и захотела увидеться с ним. Дзаноби предстал перед ней, как и перед всеми прочими, утешителем и опорой скорбящих, и паломница сразу поняла, что в этом человеке пребывает дух Божий. И потому, хотя ее нежно любимому сыну становилось все хуже, она тут же последовала совету святого продолжить путь в Рим, а сына оставить во Флоренции, поручила юношу заботам и молитвам епископа, поцеловала его на прощанье и удалилась, не внимая страдальцу, умолявшему ее остаться.

Бедный ребенок чувствовал, что недуг одолевает его, и не ошибался: на нем уже была печать смерти, и он слабел день ото дня. Он беспрестанно звал мать, и в ответ на уговоры врачей и увещевания епископа лишь кричал: «Матушка моя! Матушка моя!» То ли болезнь была неизлечима с самого начала, то ли состояние больного ухудшилось от мысли, что он остался один в чужом городе, но он стал угасать на глазах, и уже через две недели после отъезда матери скончался, призывая ее и моля Бога, чтобы он дал им свидеться еще раз. Но у Бога были на его счет другие планы, и мольба осталась неисполненной.

В тот самый день, когда несчастный скончался и чужие люди готовили его к погребению, мать, возвращавшаяся из Рима, радостно прибыла во Флоренцию. Она благополучно исполнила обет и всей душой надеялась, что сын ее за это время выздоровел.

Быстрым шагом направилась она к его жилищу. Однако по мере приближения к этому дому она, сама не зная почему, чувствовала, что сердце у нее сжимается. В нескольких шагах от дома ей повстречались две знакомые женщины, которые, вместо того, чтобы поздравить ее с благополучным возвращением, отвернулись и, не останавливаясь, прошли мимо. На пороге дома она ощутила запах ладана и невольно отшатнулась; мгновение она стояла неподвижно, думая, идти ли ей дальше. Наконец, рассудив, что ничего не может быть хуже тревоги, терзавшей ей душу, она стремительно вошла в дом, взбежала по лестнице, увидела, что все двери открыты, и бросилась в комнату сына, крича в свой черед: «Мальчик мой! Мальчик мой!»

Юноша покоился на своем ложе, на голове у него был цветочный венок, в одной руке – пальмовая ветвь, в другой – распятие; он умер тихо, без страданий, поэтому казалось, что он просто спит.

Мать так и подумала, вернее, заставила себя думать. Она бросилась на ложе, сжала сына в объятиях, целовала его закрытые глаза и охладевшие губы, кричала, чтобы он просыпался, что мать вернулась и больше не расстанется с ним. Но юноша спал непробудным сном и не ответил ей.

И тут, по воле Господней, сердце матери, вместо того чтобы предаться отчаянию, открылось для веры; сойдя с погребального ложа, она встала на колени и, подобно сестрам Лазаря, воскликнула: «Domine, Domine, si fuisses hie, filius meus non fuisset mortuus», то есть «Господи, Господи, если бы ты был здесь, мой сын бы не умер».

А затем в ее душе вновь затеплилась надежда. На ее вопли сбежались соседи, и дом наполнился людьми; она обернулась к ним и спросила, не знает ли кто-нибудь из них, где сейчас пребывает святой Дзаноби. Все в один голос ответили, что сегодня праздник блаженных апостолов Петра и Павла и епископ со всем клиром служит мессу в церкви Сан Пьер Маджоре, расположенной за городскими стенами, а после службы, вне всякого сомнения, вернется в церковь Санта Репарата (нынешний кафедральный собор).

И тогда, исполненная той великой веры, какая может сдвинуть горы, она подняла глаза к небу и стала молиться: при этом, как заметили все вокруг, слезы ее понемногу стали высыхать, а лицо прояснилось; закончив молитву, она поднялась, взяла сына на руки и пошла к двери.

– Расступитесь, – сказала она, – и пропустите мальчика, который сейчас воскреснет!

Все подумали, что ее рассудок помутился, и пошли за ней.

С сыном на руках мать шла по улицам Флоренции; дойдя до угла Борго дельи Альбицци, она увидела в конце улицы процессию: это святой Дзаноби со всем клиром возвращался в город. Мать тут же свернула на Борго дельи

Альбицци; за ней шла толпа, почти такая же многочисленная, как та, что следовала за епископом. Поравнявшись с ним в том месте, где сейчас стоит Палаццо Альтовити, она положила ребенка на землю перед святым Дзаноби и рухнула к его ногам:

– Святой человек, избранник Господний! – вскричала мать, лицо которой покрывала смертельная бледность, волосы были в беспорядке, а в голосе слышались рыдания. – Милосердный епископ! Отец обездоленных! Утешитель скорбящих! Ты знаешь: нет страдания горше, чем страдание от утраты того, в ком была вся надежда, вся радость жизни. Так вот, вся надежда, вся радость жизни была для меня в моем сыне, который теперь лежит мертвый у твоих ног. Как жить матери, потерявшей единственного сына? Вспомни, ведь это ты посоветовал мне продолжить путь в Рим, это ты предложил оставить сына на твое попечение, и я тебя послушалась. И как ты теперь мне его вернешь? Смотри, святой человек, он умер, умер! Попроси Бога еще раз повторить чудо, какое он содеял для дочери Иаира и брата Марфы и Марии. Я так же тверда в вере, как эти святые женщины, уповаю на Бога так же, как они. Произнеси же святые слова, я на коленях перед тобой, я верую, я жду.

И бедная мать подняла к небу глаза, полные такой беззаветной надежды, что все вокруг не могли удержаться от слез при виде того, что столь глубокая вера уживается со столь тяжким горем.

А святой Дзаноби застыл на месте, потрясенный тем, что скорбящая мать ждет от него чуда, но в своем обычном смирении сомневался, что Господь пожелает сотворить такое великое дело его недостойными руками. Однако народ, уже не раз видевший, как он творил чудеса, проникся верой несчастной матери и стал кричать:

– Воскреси мальчика, святой епископ, воскреси его!

Тогда святой Дзаноби встал на колени и со слезами, сопутствующими глубочайшему благочестию, попросил Господа дозволить, чтобы небо раскрылось и на сына бедной женщины пала роса Божьей благодати. Закончив молитву, он осенил крестом тело мальчика, поднял его и передал матери.

Мать испустила громкий крик, и в этом крике слышались радость и благодарность: сын ее открыл глаза, а затем повторил те же слова, какие произнес последними: «Матушка моя!»

И народ вознес хвалу Господу: «Benedictus es, Domine Deus patrum nostrorum, et laudabilis, et gloriosus in saecula, qui per sanctos mirabilia operari non cessas». Что означает: «Благословен ты, Господи Боже отцов наших, и хвально и прославлено имя твое вовеки! Благословен ты, вновь и вновь творящий чудеса руками святых твоих!»

Все они – и молящийся народ, и мать, ведущая за руку сына, – последовали за святым до епископского дома. Затем мать с сыном отбыли во Францию, куда они добрались живыми и здоровыми, славя имя Господне, а также имя святого епископа, соединившего их вновь, когда им казалось, будто они разлучены навеки.

На том месте, где произошло чудо, то есть у цоколя Палаццо Альтовити, и сейчас можно увидеть каменную плиту, на которой выбита следующая надпись:

В. Zenobius puerum sibi a matre Gallica Romce eunti Creditum atque interea mortuum,

Dum sibi urbem lustranti eadem,

Reversa hoc loco conquerens Occurrit, signo crucis ad vitam revocat.

Anno sal. CCCC.^[40]

Прожив жизнь, полную добрых дел, святой Дзаноби умер так, как ему и подобало: до самого своего последнего часа утешая и благословляя ближних. Это событие, происшедшее в 424-м или, по другим сведениям, в 426 году, повергло Флоренцию в глубокую скорбь. Его тело, забальзамированное с помощью тончайших благовоний и драгоценнейших ароматов, облаченное в епископское одеяние, было похоронено, согласно его просьбе, в церкви Сан Лоренцо.

Но через три года святой Дзаноби был канонизирован, и его преемник, епископ Андрей, человек глубоко благочестивый, решил воздать ему должные почести – перенести его тело из скромной церкви, где оно было погребено, в собор Сан Сальваторе. Церемония была назначена на 26 января – со дня смерти святого прошло около четырех лет.

Чтобы подготовиться к такому великому торжеству, вся Флоренция несколько дней соблюдала пост. В ночь с 25 на 26 января все колокола в городе звонили не умолкая.

Наконец, примерно в шесть часов утра, епископ и весь его клир явились в церковь Сан Лоренцо, где еще накануне гроб святого установили на великолепный катафалк с покровом, сплошь расшитым золотом и кругом украшенным золотой бахромой.

Диаконы и епископы подняли катафалк на плечи и, предшествуемые епископом Флоренции, который шел в митре и с посохом в руке, а также клиром и певчими, которые распевали гимны, служками, которые махали кадилами, и девушками, которые разбрасывали цветы, торжественно двинулись от церкви Сан Лоренцо к церкви Сан Сальваторе, находившейся на месте теперешнего собора. А за процессией шла огромная толпа, и в ней можно было заметить слепых, которым святой вернул зрение, паралитиков, которые благодаря ему встали на ноги, и одержимых, которым он возвратил рассудок.

И все возносили хвалу Господу.

Столь великому торжеству не могло не сопутствовать чудо. Когда процессия вышла на площадь, с боковых улочек хлынули такие толпы людей, что диаконы и епископы, которые несли тело святого, невольно подались в сторону, и катафалк натолкнулся на огромный вяз, стоявший посреди площади. В это время года (как мы уже сказали, церемония происходила 26 января) на дереве не было ни листочка, и потому оно казалось мертвым и засохшим. Но едва катафалк коснулся его ствола, как на ветвях показались и сразу же лопнули почки, и в одно мгновение дерево покрылось листвой, такой же зеленой, густой и пышной, какая украшала его в мае предыдущего года. В толпе послышались изумленные крики, и каждый бросился к столь чудесным образом зазеленевшему вязу, чтобы сорвать себе листок или отломить ветку. Через несколько минут от дерева остался лишь ободранный ствол, но и этот ствол спилили, а из его древесины сделали доски для алтарных образов; ибо, как мы помним, в те времена почти все картины для церкви писали на дереве. Одна из таких картин долгое время находилась в капелле святого. На ней был изображен святой Дзаноби с его любимыми учениками, святым Евгением и святым Кресценцием, а у ног достопочтенного епископа была надпись, выведенная римскими буквами:

«Facta de ulmo qum floruit tempore bead Zanobbi^[41]>>.

В память об этом вязе, который чудесным образом распустился за одно мгновение и который народ затем ободрал догола, была установлена мраморная колонна. Она и по сей день стоит около баптистерия Сан Джованни, и на ней выбита надпись:

Anno ab incarnatione Domini 408^[42],

Die 26 januarii, tempore Imperatoris Arcadii, et Honorii,

Anno undecimo, quinto mense,

Dum de basilica sancti Laurentii Ad majorem ecclesiam Florentinam Corpus sancti Zanobii, Florentinorum Episcopi, foeretro portaretur,

Hie in loco ulmus arbor Arida tunc existens, quam cum Foeretrum sancti coporis tetigesset,

Subito frondes et f lores Miraculose produxit, in cujus Miraculi memoria Christiani Cives Florentini in loco sublatae Arboris hie hanc columnam Cum cruce in signo notabili erexerunt.^[43]

Прошло около тысячи лет, и за эти годы тело святого Дзаноби еще не раз являло флорентийцам доказательства того, что душа святого по-прежнему оберегает их. Старая базилика исчезла, на ее месте поднялся новый собор. Брунеллески увенчал творение Арнольфо ди Лапо своим знаменитым куполом. Наконец, в 1420 году папа Мартин V сделал Санта Мария дель Фьоре главным храмом Флоренции. И вот архиепископ Флорентийский, падуанец Лудовико Скарампи, бывший лакей и медик папы Евгения IV, возвысившийся до сана кардинала и патриарха, задумал вынести тело святого Дзаноби из катакомб древней базилики и поместить в новую гробницу, достойную его великой славы. Однако при строительстве нового собора надо было основательно укрепить старый фундамент, и катакомбы пришлось потревожить. А с тех пор как Арнольфо ди Лапо заложил первый камень и до того как Брунеллески завершил свод, в городе сменились три или четыре поколения жителей, и теперь никто уже не помнил, в какой части старой крипты покоились мощи святого, перенесенные из церкви Сан Лоренцо в собор Сан Сальваторе в 429 году. Архиепископ собрал капитул, надеясь, что кто-нибудь из самых старых каноников сможет предоставить ему нужные сведения, и на его первом заседании заявил, что перенесение мощей святого Дзаноби должно состояться 26 апреля 1439 года.

Достопочтенный архиепископ не зря выбрал эту дату: как раз тогда во Флоренции заседал Вселенский собор, собравшийся для того, чтобы бесповоротно воссоединить греческую и римскую церкви, и в городе находились самые могущественные люди христианского мира. Там были папа Евгений IV, византийский император Иоанн Палеолог, его брат Деметрий, константинопольский патриарх Иосиф, а также вся коллегия кардиналов, греческие и латинские епископы и архиепископы. Это были бы достойные участники праздника. Потому монсиньор Ска-рампи и решил, что перенесение мощей непременно должно произойти до их отъезда.

Покопавшись в памяти, самые старые каноники заявили, что смогут более или менее точно указать архиепископу место, где, согласно преданию, услышанному ими в юности, находились останки святого. Таким образом, одно затруднение разрешилось. Однако появилось другое: было известно, что много лет тому назад, при закладке нового фундамента, Арнольфо ди Лапо натолкнулся на обильные источники, пробивающиеся глубоко из-под земли, и теперь возникли опасения, что от сырости тело святого могло разложиться. Какой был бы позор для Церкви, если бы мощи, сотворившие столько чудес, при рассмотрении оказались смердящим сгнившим трупом!

Чтобы избежать такого нежелательного поворота событий, было решено заранее выяснить, в каком состоянии находятся мощи, и, если с ними случилось то, чего следовало опасаться, предупредить папу, который в своей мудрости рассудит, как быть дальше.

И вот накануне дня, когда должно было состояться перенесение мощей, церковный служитель Джованни Спи-неллино, основательный и надежный человек, умевший держать язык за зубами, спустился в крипту вместе с двумя причетниками, двумя священниками с факелами в руках и четырьмя рабочими с кирками. Раскопки собирались проводить в двух местах – сначала поднять камень, отмеченный буквой «С», что предположительно означало «Святой», а в случае неудачи посмотреть под алтарем, где, по наиболее распространенному мнению, был погребен святой Дзаноби.

Начали раскапывать. Под камнем с буквой «С» не оказалось ничего, кроме обломков гроба. Когда-то там и в самом деле была могила, но что вышло из праха, в прах обратилось и теперь навеки смешалось с землей. Прекратив эти первые раскопки, решили посмотреть под алтарем.

Здесь все обстояло иначе: как только сняли переднюю часть алтаря, в глубине стал виден мраморный саркофаг. Никто не усомнился, что это гроб святого Дзаноби. Саркофаг вытащили из склепа, в котором он простоял тысячу лет, и вскрыли его.

Никаких сомнений уже быть не могло, более того: святого узнали по новому чуду, которое он сотворил. Тогда, десять веков назад, перед тем, как опустить тело в этот склеп, его покрыли цветами и листьями вяза, ожившего от соприкосновения с ним. И вот тело оказалось нетленным, как в день погребения, а покрывавшие его листья – зелеными и свежими, словно их только что сорвали с дерева.

О чудесной находке тут же дали знать Евгению IV, который в сопровождении коллегии кардиналов, епископов и архиепископов спустился в подземелье собора и увидел, что все, кто там находился, – и рабочие, которые вытащили гроб, и священники с факелами, и церковный служащий Джованни Спинеллино, – стоят на коленях вокруг мощей, не веря своим глазам, и благодарят Господа за то, что он явил им свою милость, в присутствии самого папы дав свидетельство, что дух святого Дзаноби не покинул землю.

На следующий день состоялось торжественное перенесение мощей; неделю гроб стоял на главном алтаре собора, чтобы все могли поклониться святому Дзаноби, а затем был перенесен в предназначенную для него подземную капеллу.

И по сей день, помимо мощей святого, которым поклоняются в соборе, во Флоренции хранятся еще три священные реликвии: его епископский перстень, являющийся собственностью семьи Джиролами, серебряный футляр, где содержится одна из костей его черепа, и шапка, формой напоминающая кардинальскую, – ее обычно носил святой. Шапка хранится в церкви Сан Джованни Баттиста делла Кальца, находящейся недалеко от Порта Романа. Она все еще славится своей чудотворной силой, и каждый день больные посылают за ней, как в Риме посылают за образом младенца Иисуса из церкви Ара Чели.

Футляр содержится в соборе: ежегодно, 25 мая, возле него ставят букеты роз, которые он наделяет своей святостью, и эти цветы весь год служат верным средством от ревматизма, от глазных болезней и особенно от головной боли.

Что же касается принадлежавшего святому Дзаноби перстня, то в конце пятнадцатого столетия, через полвека после описанных нами событий, он проделал путешествие во Францию. Рассказом об этом путешествии мы и завершим легенду о святом Дзаноби.

Однажды наш добрый король Людовик XI сильно заболел, и поскольку в прошлом он слишком часто просил о помощи своих обычных заступников – Богоматерь Амбрёнскую, архангела Михаила и святого Иакова, то у него были опасения, что им уже надоело выслушивать его постоянные жалобы, надоело оказывать ему услуги и получать взамен пустые обещания и на этот раз они могут бросить его на произвол судьбы. Тогда он вспомнил о святом Дзаноби, который, несомненно, меньше о нем наслышан и потому, быть может, согласится оказать ему помощь. И он обратился к Лоренцо Великолепному с просьбой заставить семью Джироламо послать ему перстень святого.

Лоренцо взял на себя это поручение и с успехом провел переговоры: семья Джироламо согласилась на время расстаться с драгоценным перстнем. Доставить реликвию во Францию поручили семейному капеллану, который дал клятву не терять ее из виду ни на секунду и ни на миг не выпускать из рук. Он продел сквозь кольцо золотую цепь, повесил ее себе на шею и во все время пути не снимал ни днем, ни ночью.

У границы капеллан обнаружил эскорт, который должен был сопровождать его по Франции вплоть до замка Плес-си-ле-Тур. В этом замке старый король, не получивший помощи от придворных врачей, не доверявший более французским святым, ждал чудотворный перстень, в котором заключалась его последняя надежда.

Капеллан был привычен к массивным общественным постройкам Флоренции, ему случалось ходить по темным коридорам Палаццо Веккьо, его не пугали толстые стены дворца Козимо на Виа Ларга и Палаццо Строцци на площади Святой Троицы, и все же ему стало не по себе, когда он проезжал по подъемным мостам, под опускными решетками и по крытым галереям, защищавшим подступы к замку Плесси-ле-Тур. Надо сказать, что и все прочее, то и дело попадавшееся ему на пути, тоже не вселяло спокойствия: в лесу на деревьях виднелись скелеты повешенных – их кости лязгали на ветру и за последние клочья их мяса дралось воронье; по нижним залам замка бродил палач Тристан с двумя подручными; у дверей королевской спальни стоял бывший брадобрей Оливье Ле Ден, недавно возведенный в графское достоинство; и наконец, ему предстояла встреча с умирающим старым тигром, который при всей своей немощи мог бросить бедного капеллана в железную клетку вроде той, где сидел кардинал Л а Балю, если перстень святого Дзаноби не принесет долгожданного облегчения.

При виде всего этого благочестивый посланец очень пожалел, что покинул Флоренцию, но отступать было поздно: он приехал, и следовало идти до конца.

Оливье Ле Ден открыл дверь, и капеллан увидел лежащего прямо на полу, на куче золы, и облаченного в монашескую рясу человека с лихорадочно горящими глазами – тот, перед кем трепетала Франция, сам трепетал перед приближающейся смертью. На первый взгляд, могло показаться, что царственный больной доживает последние минуты, такой он был худой, изможденный и бледный. Но Людовик XI был не из тех королей, которые покорно умирают, не считая нужным при малейшей возможности цепляться за жизнь, и покидают землю по первому зову свыше. Нет, он ждал спасения, и ждал его от святого Дзаноби. Двадцать, сто, тысячу раз повторял он в горячечном бреду и в ночных кошмарах, что, если перстень привезут до того, как он умрет, болезнь покинет его тело. А потому, увидев капеллана, он почувствовал, что силы возвращаются к нему, и без чьей-либо помощи сумел приподняться и стать на колени.

– Подойдите поскорее ко мне, отец мой, – сказал он, – подойдите поскорее. Вы достойный человек, а Дзаноби великий святой. Где перстень? Где перстень?

Капеллан, весь дрожа, приблизился к королю и подал ему письмо от Лоренцо Великолепного. Но король ждал не этого; он отшвырнул письмо с такой яростью, что оно отлетело в другой угол спальни, и, вцепившись в руку капеллана, прохрипел:

– Я у тебя перстень прошу. Разве ты не привез его, чертов поп?

– Привез, государь, привез, – поспешил ответить капеллан, вытаскивая реликвию из-под одежды и показывая ее королю, который схватил перстень и принялся с жаром его целовать, в то же время совершая им крестное знамение.

Когда первый взрыв радости утих, Людовик XI попросил капеллана отдать ему перстень, но капеллан сообщил, на каких условиях ему доверили эту реликвию. То же самое пояснял в своем письме Лоренцо Великолепный.

Король велел Оливье Ле Дену подобрать письмо и прочесть его вслух. Оливье повиновался, и король выслушал это послание от начала до конца, кивая в знак одобрения и время от времени поворачиваясь к капеллану, чтобы поцеловать перстень и еще раз совершить им крестное знамение.

Затем короля перенесли в кровать, и при этом цепь была в руках капеллана, а перстень – в руке короля. И поскольку король не хотел расставаться с перстнем, а капеллан не хотел расставаться с цепью, то священник сел у изголовья больного и провел там три дня и три ночи, ел, пил и спал, не вставая с места, ибо на протяжении этих трех дней и трех ночей больной не мог оторваться от перстня, без конца целовал его, совершал им крестное знамение и молил святого Дзаноби об исцелении от недуга.

Через три дня добрый король Людовик XI если и не выздоровел совершенно, то, во всяком случае, был вне опасности.

После этого он вернул капеллану свободу, осыпал его подарками и приказал своему личному ювелиру изготовить для чудотворного перстня один из самых роскошных реликвариев, какие существуют на свете.

И когда капеллан вернулся во Флоренцию, он привез с собой не только перстень святого, так ревностно оберегаемый им, но и реликварий, подаренный добрым королем Людовиком XI, вещь такой ценности, что на деньги, вырученные от ее продажи, семья Джироламо учредила при кафедральном соборе бенефиций каноника.

XI

СВЯТОЙ ДЖОВАННИ ГВАЛЬБЕРТИ

Если вы выйдете из города через ворота Сан Бенито и направитесь по дороге, ведущей в гору, к очаровательной церкви того же названия, то заметите справа, в том месте, где дорога разделяется надвое, маленькую часовенку в виде дарохранительницы. В этой часовенке находится картина: на ней изображен рыцарь, весь закованный в железные доспехи, вооруженный до зубов, с обнаженным мечом, который он заносит над головой безоружного человека, на коленях молящего о пощаде. На втором плане картины возвышается распятие. Вот история этого распятия, безоружного человека и рыцаря в доспехах.

В конце десятого века в окрестностях Флоренции жил один дворянин, которого все называли кавалером ди Пет-ройо, ибо он обитал в замке, носившем такое название. Замок этот, ленное владение империи, жалованное ему и его потомству, находится на дороге в Рим, примерно в десяти милях от города.

Кавалер ди Петройо, чья фамилия на самом деле была Гвальберти, не стал бы затворяться в замке, если бы его не вынудили к тому веские причины, о которых мы сейчас расскажем.

У кавалера ди Петройо было два сына: старшего звали Уго, а младшего – Джованни. На этих сыновей возлагались большие надежды: их семья, и без того весьма влиятельная, должна была достичь еще большего могущества, ибо некая престарелая родственница кавалера, решившая, что однажды Уго и Джованни прославят родовое имя, завещала им все свое громадное состояние, причем в обход одного из своих племянников по имени Лупо, который не казался ей столь же многообещающим.

Однако в завещании было оговорено, что в случае смерти обоих молодых людей наследство перейдет к тому, кто должен был бы получить его изначально. Как бы то ни было, по воле усопшей мессер Гвальберти стал одним из влиятельнейших и богатейших людей Флоренции.

Старшему из его сыновей исполнилось пятнадцать лет, младшему – девять; обоих воспитывали как будущих рыцарей: Уго едва вышел из нежного возраста, но уже было видно, что он не опозорит славы предков – он гарцевал на коне, орудовал мечом и запускал сокола с такой сноровкой, какой могли бы позавидовать многие дворяне вдвое старше его. Ездить верхом, сражаться на турнирах и «сокольничать», как это называлось в старину, он любил больше всего на свете, а отец, мессер Гвальберти, весьма поощрял его к этому, говоря, что если рыцарь овладел этими тремя искусствами и умеет молиться Богу, то, стало быть, он постиг все, что надлежит знать дворянину.

И вот однажды Уго вместе с друзьями задумал поохотиться в Маремме на кабанов. На кабанью охоту обычно выезжали большой компанией, ибо, как известно, дело это сопряжено с опасностью: загнанный, окруженный собаками кабан бросается на рогатину, и тут начинается схватка, в которой человек не всегда выходит победителем.

Юный Уго ожидал этой охоты, как большого праздника, и когда он зашел проститься с отцом, лицо его сияло таким торжеством, что добрый рыцарь улыбнулся. И все же отец решил еще раз объяснить сыну, как надо нападать на зверя или ждать его в засаде; но Уго, уже убивший два десятка подобных чудовищ, слушал отцовские наставления, лишь улыбаясь, а поскольку в руке у него был меч, он сделал им несколько выпадов, тем самым доказывая, что даже самый опытный охотник не смог бы научить его чему-то новому.

Три дня спустя мессеру Гвальберти принесли страшную весть: его сын, погнавшись за громадным кабаном, настиг его и убил, но при этом погиб сам: юношу нашли мертвым рядом с убитым кабаном. Горе мессера Гвальберти было безмерным. Но все же это было горе человека богобоязненного. Он воздел руки к небу и сказал: «Бог дал мне его, Бог и взял… Да святится имя Господне!» Затем он приказал положить тело сына в гроб и отнести в семейную усыпальницу.

Но вскоре в округе пошли странные слухи. Говорили, будто в тот же день по Маремме во весь опор мчались двое всадников в масках, и у одного из них одежда была залита кровью. Причем всадники ехали как раз из того места, где был обнаружен труп юного Уго. Когда они доскакали до окрестностей Вольтерры, раненый всадник ослаб настолько, что вынужден был спешиться у дома одного крестьянина, и тот дал ему стакан вина. Спутник раненого выбранил его за малодушие и заставил вновь сесть на коня; затем они галопом поскакали по дороге, ведущей в Сиену, и вскоре скрылись из виду.

Когда эти слухи дошли до мессера Гвальберти, он вызвал из Флоренции двух врачей, отвел их в семейную усыпальницу и, собственноручно открыв гроб своего первенца, развернул саван, чтобы показать раны, ставшие причиной его смерти.

Врачи исследовали раны и сказали, что одна из них – от меча, а другая – от кинжала. На первый взгляд могло показаться, что это следы кабаньих клыков, но при внимательном рассмотрении причина смерти юного Уго представлялась совершенно иной. Это была не роковая случайность, а злой умысел: юноша погиб не в единоборстве с диким зверем, а от рук убийц.

Но кто были эти убийцы? Мессер Гвальберти терялся в догадках. Кому он должен отомстить? Только чудо Господне могло открыть ему истину, и по воле Господа это чудо свершилось.

Через три месяца после убийства Уго, в тот час, когда мессер Гвальберти прочел вечерную молитву, вверяя Богу судьбу последнего своего сына, в дверь его дома постучали. Слуги пошли открывать и вернулись, ведя за собой монаха. Монах приблизился к мессеру Гвальберти и сказал, что один несчастный, находящийся при смерти, желает сказать ему нечто важное.

Мессер Гвальберти тут же встал и последовал за монахом.

Монах отвел его в одну из тех узеньких флорентийских улочек возле Порта алла Кроче, что упираются в городскую стену. Он открыл дверь бедного с виду дома, поднялся по лестнице на третий этаж и ввел мессера Гвальберти в комнату, стены которой были сплошь увешаны всевозможным оружием, а посредине нее, на залитой кровью жалкой кровати, лежал человек, находившийся при последнем издыхании.