Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 34 страниц)

Услышав шаги монаха и мессера Гвальберти, умирающий встрепенулся.

– Ты привел отца? – спросил он.

– Да, – ответил монах.

– Тогда пускай поторопится, – сказал умирающий. – Вы замешкались, и я не знаю, хватит ли у меня сил рассказать все до конца.

– Господь даст вам силы, – промолвил монах.

И знаком он попросил мессера Гвальберти сесть у изголовья.

Умирающий приподнялся в кровати. Сначала он взял с мессера Гвальберти обещание простить его, что бы он ни рассказал.

И лишь потом он открыл ему во всех подробностях правду о том, как умер его сын: убийцей был родственник, которого тетка лишила наследства и которому в случае смерти обоих сыновей мессера Гвальберти должно было отойти ее громадное состояние. Умирающий же был его сообщником.

Мессер Гвальберти закричал от ужаса и отшатнулся. Но раненый знаком дал ему понять, что он еще не все сказал.

На следующий день вслед за Уго должен был умереть и Джованни; убийца даже успел получить от Лупо половину обещанной суммы в задаток. Но это его и погубило. Он пошел в кабачок, чтобы выпить с друзьями; там завязалась потасовка, и его ударили ножом. Зная толк в ножевых ударах и почувствовав, что клинок проник глубоко в тело, он попросил отнести его домой, послал за монахом и исповедался. «Не я должен отпустить тебе грехи, а отец юноши, убитого тобой», – сказал монах, а затем поспешил к мессеру Гвальберти и привел его к постели умирающего.

Мессер Гвальберти сдержал слово: он обещал простить убийцу и простил его. Правда, ему пришла в голову мысль, что подлинным виновником смерти его сына был не этот наемник, уже понесший наказание за свои грехи, а тот, кто замыслил убийство. И он сказал убийце: «Можешь умереть спокойно, мое возмездие настигнет того, кто могущественнее тебя». Затем, погруженный в задумчивость, он медленной походкой вернулся домой, в то время как монах соборовал умирающего.

Когда-то мессер Гвальберти был могучим рыцарем и не устрашился бы никого на этом свете; но теперь он состарился и его рука потеряла былую силу; ему было понятно, что если он вызовет на поединок убийцу Уго, молодого человека в расцвете сил, то наверняка будет убит и его маленький Джованни останется без защиты. И он решил поступить иначе. Теперь, когда умирающий раскрыл ему намерения убийцы, он понял, что прежде всего необходимо отвести угрозу, нависшую над головой Джованни. Никому не сказав об услышанном, он на следующий же день покинул Флоренцию и вместе с Джованни удалился в свой замок Петройо. Помимо желания спасти сына, у него была еще одна цель – воспитать мстителя, который воздаст за смерть Уго.

К несчастью, по своим природным наклонностям Джованни явно не подходил для такой роли: это был тихий, добрый, терпеливый, мягкосердечный ребенок, о котором, как об Иове, можно было сказать, что сострадание вышло из чрева его матери одновременно с ним. Вместо того чтобы предаваться буйным забавам, которые так любил его старший брат, Джованни с гораздо ббльшим удовольствием проводил долгие часы за чтением, размышлениями и молитвами. Подлинным счастьем для него было зайти в какую-нибудь безлюдную капеллу и там, в тишине и уединении, под взором Божьим, перелистывать часослов с картинками или старую Библию, где Бог Отец был изображен в одеянии императора.

Мессер Гвальберти рассудил, что сын его еще не вышел из того возраста, когда человека можно, так сказать, слепить заново: он отобрал у мальчика книги духовного содержания и дал ему книги о рыцарстве, заменил рассказы о чудесах Господних историями о подвигах людских. Теперь Джованни читал Григория Турского, Лиутпранда и хронику монаха из Санкт-Галлена; и вскоре славные деяния Альбо-ина и Карла Великого взволновали его впечатлительную юную душу так же глубоко, как прежде ее волновали муки Христовы.

Этого и добивался мессер Гвальберти. Увидев, что сын начал проникаться воинственным пылом, он заказал ему полное рыцарское вооружение. Теперь надо было приучить мальчика носить тяжелые доспехи: сначала Джованни надевал их всего на несколько минут, но постепенно он привык ходить в них с утра до вечера. Каждое утро под руководством мессера Гвальберти, непревзойденного наставника в воинских искусствах, он упражнялся с копьем, мечом и боевым топором. Чтобы он освоил верховую езду, отец заставил его кататься на каждом из своих скакунов, начав с самого смирного и закончив самым горячим жеребцом в конюшне. И к пятнадцати годам Джованни не только сравнялся в рыцарских доблестях с братом, но и, благодаря особому ежедневному упражнению, развившему его силу, стал крепким и могучим, как тридцатилетний мужчина.

За все эти годы мессер Гвальберти ни разу не побывал во Флоренции; он покидал замок лишь для того, чтобы вместе с сыном и в сопровождении многочисленной и хорошо вооруженной свиты прокатиться верхом по окрестностям. Местные жители успели забыть его настоящее имя и, как мы уже говорили, стали называть его кавалером ди Пет-ройо.

Кроме того, каждое утро капеллан замка служил поминальную мессу по вероломно убитому мессеру Уго Гвальберти, и каждое утро отец, мать и брат покойного присутствовали на этой мессе, присоединяя свои молитвы к молитвам священника; ну а в годовщину убийства Уго капеллу замка затягивали черной тканью и там совершалась месса с песнопением, на которой присутствовали не только члены семьи, но и все крестьяне из поместья Пет-ройо.

Итак, Джованни исполнилось пятнадцать лет. Отец, наблюдавший за тем, как менялось тело сына, заметил не менее разительную перемену в его душе: по утрам, во время поминальной мессы, юноша погружался в печальные мысли и всякий раз казался более мрачным, чем накануне. Потом он до самого вечера пребывал в задумчивости. Полдня он проводил в оружейной, и нередко отец заставал его там за упражнениями, но не с обычным мечом или с палицей, а с одним из тех громадных боевых топоров, которые, как считалось, некогда принадлежали предводителям варваров, пришедших в четвертом и пятом веках с азиатских плоскогорий по следам Алариха, Гензериха и Аттилы. Лишь немногие шлемы, будь они даже из закаленной стали, не раскалывались надвое, когда Джованни ударял по ним мечом, и не было такого щита, который не разлетелся бы на части под ударом его палицы.

Мессер Гвальберти видел все это и благодарил Бога.

Однако его больше занимало другое: складка задумчивости, с каждым днем все заметнее обозначавшаяся на лбу юноши, трепет, пробегавший по его телу, когда священник утром произносил слова молитвы; бледность, покрывавшая его лицо всякий раз, когда он видел слезы матери, а мать плакала часто, ибо она хороша знала своего мужа, и, хотя он так ничего ей и не сказал, его намерения, скрытые от всех, не были для нее тайной.

Так продолжалось до седьмой годовщины убийства Уго. В то утро Джованни слушал поминальную мессу с еще большим благоговением и грустью, чем обычно. А по окончании службы он попросил мессера Гвальберти не уходить и, когда все удалились, остался в капелле с ним наедине.

Мессер Гвальберти, не сводивший глаз с Джованни в продолжение всей мессы, понял, что сейчас произойдет; отец и сын взглянули друг на друга, и обоим стало ясно: настал час, когда один из них должен был оправдать ожидания другого.

Мессер Гвальберти протянул сыну руку, и Джованни почтительно поцеловал ее; затем, встав с колен, юноша произнес:

– Отец, вы догадыватесь, о чем я хочу вас спросить?

– Да, сын мой, – ответил старый рыцарь, – и я готов ответить.

– Мой брат был вероломно убит? – спросил Джованни.

– Увы! Это так, – ответил отец.

– С какой целью?

– Чтобы завладеть его состоянием.

– Кем?

– Лупо, его и твоим кузеном.

Юноша вздрогнул: ему вспомнилось, что в детские годы лишь один человек внушал ему неприязнь и человек этот был Лупо.

– Так даже лучше, – сказал он, – я рад, что это Лупо, а не кто-то другой.

– Почему? – спросил отец.

– С тех пор, как себя помню, я ненавидел этого человека, хотя у меня никогда не было ненависти к кому бы то ни было еще, и мне будет легче убить его, чем кого-либо другого.

– Значит, ты его убьешь? – с радостью воскликнул старый рыцарь и заключил сына в объятия.

– Разве не для этого вы меня воспитали, отец? – спросил юноша, как будто даже удивленный подобным вопросом.

– Да, да, конечно, но я боялся, что ты не догадаешься об этом.

– Верно: я догадался только год назад. Прежде я не задумывался над своим предназначением. Я смотрел – и не видел, внимал – и не слышал. Не сердитесь, отец: до сих пор я был ребенком, а сегодня я мужчина.

– Так значит, ты убьешь его? – вновь воскликнул старик.

Юноша простер руки к распятию.

– Беспощадно, безжалостно, как он убил твоего брата?

– Да, отец, клянусь на этом распятии! – воскликнул Джованни.

– О! Хорошо, хорошо, – отозвался отец. – Теперь все сказано, и я спокоен: мой сын будет отомщен.

И они вместе вышли из капеллы, на сердце у них было легко, а лица сияли радостью, словно они не совершали кощунства; а ведь обет мщения, принесенный перед алтарем Бога милосердия, был не чем иным, как кощунством. Но в тот железный век законы чести были так суровы, что почти всегда заставляли умолкнуть религиозное чувство.

Однако великая радость мессера Гвальберти тут же сменилась тревогой: Лупо уже исполнилось тридцать восемь лет, это был мужчина в расцвете сил, а шестнадцатилетний Джованни был еще ребенком. Поэтому на следующий день после описанной нами сцены отец пришел к сыну в оружейную, где тот упражнялся, и заставил его пообещать, что месть свершится не ранее чем через год, а до тех пор он ничего не предпримет против Лупо. Вначале Джованни воспротивился, но затем, сдавшись на уговоры отца, обещал на год отложить задуманное.

Этот год прошел, как и предыдущие семь лет: поминальная месса по утрам, ежедневные упражнения с оружием, езда верхом в окрестностях замка. По истечении года юноша напомнил отцу, что стал семнадцатилетним.

Но старик покачал головой:

– Еще не время. Подожди до будущего года.

На этот раз юноша спорил с отцом дольше, чем за год до этого; но, как и год назад, в конце концов сдался и дал обещание выждать.

Миновал еще год, похожий на предыдущие, и Джованни стал таким могучим, что о его силе говорили все кругом. Тем не менее отец все еще боялся за него, и, когда по истечении года Джованни пришел к отцу и стал просить дозволения сразиться с Лупо, старик медлил с ответом. И тогда, догадавшись, какая тревога снедает отца, юноша снял железную латную перчатку, положил руку на глыбу м а ч и н ь о, одной из самых твердых пород гранита, и без видимого усилия надавил на нее: камень^[44] подался легко, словно глина, и на нем остался отпечаток руки.

– Видите? – спросил он, обернувшись к отцу.

Мессер Гвальберти понял, что долгожданный час настал. Он не стал больше спорить, обнял сына и дозволил ему свершить задуманное. Джованни, по своему обыкновению вооруженный с головы до ног, снова надел латную перчатку, приказал привести его лошадь, сел в седло и, дав шпоры, в сопровождении одного лишь оруженосца поскакал по дороге в сторону Флоренции. В тот день исполнилось девять лет со дня смерти его брата Уго.

Доехав до Сан Миньято аль Монте, Джованни вошел в церковь, преклонил колена перед главным алтарем и помолился; выходя из церкви, он задержался на пороге, чтобы взглянуть на Флоренцию, которую он не видел девять лет. Мгновение он благоговейно любовался ею, как сын любуется матерью, а затем снова сел на лошадь и, по-прежнему сопровождаемый оруженосцем, стал спускаться по узкой дороге, ведущей в город.

С другого конца этой дороги навстречу ему двигался человек – верхом на лошади, как и он, но одетый лишь в сукно и бархат и вооруженный лишь обычным мечом. Когда между этим человеком и Джованни оставалось полсотни шагов, юноша поднял голову, взглянул встречному в лицо и внезапно содрогнулся всем телом так, что доспехи его зазвенели. Хотя он не видел Лупо девять лет, ему показалось, что он узнаёт злодея, и, подобно путнику, увидевшему змею, он безотчетным движением остановил лошадь. А Лупо, не имевший ни малейшего представления о том, что за всадник едет ему навстречу, продолжал путь, сохраняя полное спокойствие и не испытывая никаких подозрений. По мере того как он приближался, Джованни все больше укреплялся в мысли, что перед ним тот, кого он ищет, и в душе возблагодарил Бога, ибо в своем ослеплении не сомневался, что Бог помогает ему свершить месть. Наконец, когда между ним и Лупо оставалось всего несколько шагов, последние его сомнения исчезли. Тогда он выхватил меч и, поднявшись на стременах, взмахнул им над головой.

– Сюда, Лупо, ко мне! – вскричал он.

– Кто ты такой и что тебе от меня нужно? – спросил удивленный Лупо и остановился напротив часовенки с распятием внутри, похожим на распятие в капелле замка

Петройо, перед которым Джованни дал обет отомстить за брата.

– Кто я такой?! Кто я такой?! – воскликнул юноша. – Слушай же: я Джованни Гвальберти, брат Уго, которого ты убил ровно девять лет тому назад. Что мне нужно? Отдать мою жизнь либо забрать твою.

С этими словами он пришпорил коня и взмахнул мечом, угрожая Лупо, но тот, оцепенев от страха, не двинулся с места. Джованни мигом очутился рядом с ним, и убийца почувствовал, как острие клинка уперлось ему в грудь.

Лупо соскользнул с седла, повалился на колени, обнял ноги мстителя и стал просить пощады.

– Пощады?! Пощады?! – воскликнул Джованни. – А ты пощадил моего брата, подлый убийца? Нет, нет, ты убил его без жалости, без сострадания; так умри же сейчас без жалости и без сострадания, как умер он!

И Джованни занес меч над головой Лупо. Но тот невероятным усилием отпрыгнул в сторону и, оказавшись у подножия распятия, обвил его руками.

– Пощады! – крикнул он. – Пощады, во имя Христа!

Джованни расхохотался и, указав мечом на распятие,

сказал:

– Что ж! Раз ты просишь пощады во имя Христа, пусть Христос пошлет знамение, что он простил тебя. Тогда и я тебя прощу.

И тогда – да простит Господь всякого, кто усомнится в его всемогуществе! – и тогда голова Христа, поникшая на правое плечо, приподнялась и дважды наклонилась книзу в знак того, что он прощает убийцу.

Увидев это, Джованни на мгновение лишился речи и не мог шевельнуться; меч выпал у него из рук; затем он спешился, подошел к Лупо и раскрыл ему объятия.

– Встань, Лупо, – сказал он ему приветливо, – встань и обними меня, ибо в будущем, раз так угодно Христу, ты заменишь мне моего бедного брата Уго, которого ты убил.

И он прижал к груди убийцу, который, трепеща от страха, никак не решался оторваться от чудотворного распятия и не мог поверить, что столь ужасный гнев вдруг сменился столь великим милосердием. Но вскоре его сомнения рассеялись, ибо Джованни подвел к нему его лошадь и знаком показал, чтобы он возвращался во Флоренцию, а сам направился в сторону Сан Миньято.

Оруженосец заметил ему, что он оставил свой меч на дороге. Джованни велел подобрать его и положить к подножию распятия в знак того, что он не только отказывается от мщения, но и никогда больше не возьмет в руки оружие, несущее смерть.

В самом деле, вместо того чтобы вернуться к отцу, Джованни остановился у монастыря Сан Миньято аль Монте и, попросив настоятеля выслушать его исповедь, поведал ему о случившемся, а в заключение сказал, что на него снизошла благодать и он решил постричься в монахи.

Настоятель тут же отправился в замок Петройо. С той минуты, когда мессер Гвальберти расстался с сыном, он не знал ни минуты покоя, ибо в отцовском сердце любовь к своему чаду господствует над всеми другими чувствами. Увидев настоятеля, он сразу подумал, что тот явился сообщить ему о смерти сына, и едва не лишился чувств. Но настоятель поспешил рассказать мессеру Гвальберти, что его сын встретил убийцу брата и собрался прикончить его, как и обещал, без жалости и без сострадания, однако Христос послал ему знамение, и он простил этого человека.

Мессер Гвальберти жил в святую эпоху, когда люди верили в чудеса; и, хотя рухнула надежда, которую он лелеял полжизни, он вновь повторил те же слова, какие произнес, узнав о смерти Уго:

– Господь велик и милостив! Да будет благословенно имя Господне!

Однако он решил сделать все возможное, чтобы отговорить Джованни от пострижения. Ведь Джованни был его единственный сын и древний род пресекся бы, если бы юноша дал обет безбрачия. И вместе с женой он отправился в Сан Миньято. Но Джованни, на которого снизошла благодать, уже не мог изменить свое решение. Он стал умолять родителей не противиться его призванию; единственное, чего они смогли добиться от него, это обещания не принимать постриг, пока ему не исполнится двадцать один год. Бедный отец надеялся, что за это время его сын сможет передумать.

Но так не случилось: вместо того чтобы поколебаться в вере, Джованни еще более утвердился в своем призвании, и в день, когда ему исполнился двадцать один год, он произнес обет, навсегда отделивший его от мира. Через некоторое время Джованни, ставший образцом христианских добродетелей для всего монастыря, был назначен настоятелем Сан Миньято. Это он основал на месте скита Аква-белла аббатство Валломброза. В этом аббатстве он и скончался, окруженный таким ореолом святости, что Григорий XII канонизировал его, а Климент VIII внес его имя в календарь.

Через несколько дней после описанного нами события все жители Флоренции, которых вел за собой убийца Лу-по, босоногий, подпоясанный веревкой, с посыпанной пеплом головой, явились к часовне на дороге и преклонили перед ней колена. Затем чудотворное распятие перенесли в церковь Святой Троицы, где верующие поклоняются ему до сих пор.

А часовня стояла пустая вплоть до 1839 года, когда великий герцог Леопольдо II заказал для нее картину, которую можно видеть там и сейчас. На ней изображен Джованни с поднятым мечом, собирающийся нанести удар убийце брата. Под этой картиной начертана следующая надпись:

«Quae sacra assumpsit tempus monumenta parentum,

Nunc redimit pietas, reddit et arte color;

Sic tanti vivat Gualberti ut gloria facti Successor reparat quce male tempus agit.

Anno Domini MDCCCXXXW^[45]».

XII

КАРЕДЖИ

Как ни велико было мое желание вернуться из Фьезоле по той живописной дороге, по которой я приехал туда, мне пришлось довольствоваться другой, старой дорогой. Дело в том, что мне хотелось осмотреть камень, освященный мученичеством святого Ромуальда и его товарищей; знаменитую виллу Моцци, где были бы убиты Лоренцо и Джулиано, если бы они приняли приглашение отужинать там; родники Боккаччо, которые больше не дают воды, уж не знаю, под каким предлогом; и, наконец, фонтаны Бач-чо Бандинелли, в которых воды так мало, что о ней и говорить не приходится. Когда он работал напротив постоялого двора «Три девственницы», который существует доныне, над этими фонтанами, изваянными в виде двух львиных голов, к нему явился Бенвенуто Челлини и так напугал его своими угрозами, что пришлось выделить ему охрану, иначе он не соглашался продолжать работу.

Перед церковью Сан Доменико мы обнаружили нашу карету, которая преспокойно спустилась из Фьезоле по дороге Виа деи Нобили и теперь ожидала нас в тени портика. Через минуту мы уже был перед виллой Пальмьери, очаровательным жилищем, куда, как уверяет народная молва, во время чумы во Флоренции удалился Боккаччо, в сопровождении приятнейшей компании благородных синьоров и милых дам, с которыми он познакомился в церкви Санта Мария Новелла во Флоренции и которые в прохладной тени густолиственных деревьев по очереди рассказывали непристойные новеллы «Декамерона».

Я сказал, что на этот дом как на убежище Боккаччо указывает народная молва, потому что мне не хочется брать на себя ответственность за такое утверждение; действительно, долгое время люди так считали, и это придавало дополнительную притягательность и без того живописной вилле Пальмьери. Но это общепринятое мнение не устраивало флорентийских ученых; они пошарили по библиотекам, покопались в архивах, перетряхнули старые манускрипты и в конце концов установили, что во время чумы Боккаччо не было в Тоскане: кто-то из исследователей утверждает, что Боккаччо был в Риме, другие – что он был в Венеции. Правда, сам Боккаччо прямо заявляет, что он был во Флоренции, но, по всей вероятности, Боккаччо ошибся, ведь ученым лучше знать. Так что не верьте, если вам скажут, будто вилла Пальмьери – это вилла «Декамерона».

Решительно, ученые обладают поистине поэтическим воображением.

Хорошо хоть, что по поводу Кареджи не существует никаких сомнений. Именно там скончались Козимо Старый и Лоренцо Великолепный; там прошло детство будущего Льва X, так что виллу Кареджи можно осматривать с полной уверенностью, тем более, что в каждой комнате там имеются пояснительные таблички.

Дом в Кареджи был построен Козимо Старым по эскизам Микелоццо Микелоцци. Тогда во всей Италии необычайно оживился интерес к классической древности, все помешались на латыни и греческом и с негодованием отвернулись от родной литературы. Данте был изгнан во второй раз: такова уж была участь этого властелина – находиться то на престоле, то в ссылке.

Все эти поразительные изменения произвели греки, бежавшие из Константинополя, и статуи, найденные во время раскопок в Риме; началось постепенное развращение нравов: мораль, содержавшаяся в мифах, была удобнее, чем мораль Евангелия, а Леда с лебедем, похищенная Европа и обольщенная Даная, изображенные на стенах спальни, были более снисходительными свидетелями того, что в ней происходило, нежели мадонна у подножия распятия или кающаяся Магдалина.

Итак, старый Козимо задумал сделать Кареджи прибежищем для всех изгнанников-ученых, которым нужны были кров и пища. Данте говорит о крутых ступенях чужой лестницы, но лестница в доме Козимо была пологой, а прием – радушным; он умер, отягченный годами и осыпаемый благословениями. При его содействии живопись и архитектура обрели языческое направление, которое глубоко изменило их характер и заставило их изощряться в подражании, вместо того чтобы, как искони, выражать непосредственное религиозное чувство.

Вместе с богатствами Лоренцо унаследовал от деда и его художественные вкусы; он даже превзошел Козимо в любви к античности: Лоренцо сочинял приятные языческие стишки, которых никогда не позволил бы себе суровый счетовод с Виа Ларга; Лоренцо собрал вокруг себя всех эллинистов и латинистов своего времени, таких, как Эрмолао Барбаро, Анджело Полициано, Пико делла Ми-рандола, Марсилио Фичино, Микеле Меркати; наконец, Лоренцо стал проводить в саду виллы Кареджи заседания Академии; и когда один из академиков выяснил, что 17 ноября ученики Платона праздновали в Афинах день рождения великого философа, Лоренцо также решил отмечать эту дату и каждый год устраивал на вилле Кареджи празднество – с иллюминацией, музыкой и нескончаемыми философскими диспутами.

Во время диспутов часто заходил разговор о бессмертии души, этом извечном предмете философских споров; и, как правило, глубже всего в психологическую бездну погружались Марсилио Фичино и Микеле Меркати; и вот однажды, отчаявшись узнать на сей счет что-либо определенное при жизни, эти двое дали друг другу твердое обещание: тот из них, кто умрет первым, явится рассказать о том, что произошло с его душой, оставшемуся в живых. Уговоришись таком образом, друзья немного успокоились.

Но первым из всех эту великую тайну узнал сам Лоренцо Великолепный. Однажды утром он вдруг ощутил сильное недомогание: это была жестокая горячка, сопровождавшаяся приступом подагры; в это время он находился во дворце на Виа Ларга; он тут же отправился на свою прекрасную виллу Кареджи, захватив с собой знаменитого врача, Пьетро Леони да Сполето.

Врач усмотрел в болезни Лоренцо Великолепного возможность обогатиться. Он заявил, что это особый, редкий недуг, который надо лечить растворенным жемчугом и измельченными в порошок драгоценными камнями. Шарлатану открыли сокровищницу Лоренцо, и он брал оттуда все, что ему хотелось, однако Лоренцо становилось все хуже; видя это, больной начал понемногу забывать об Олимпе, о двенадцати великих богах, о Платоне, Зеноне и Аристотеле, все чаще просил почитать ему Евангелие и стал подумывать о спасении своей души.

Надо сказать, что, слагая легкомысленные стихи о реке Омброне, заказывая статуи Микеланджело и устраивая празднества в честь Платона, Лоренцо Великолепный в то же время совершил сам или позволил другим совершить немало недостойных дел, отягощавших его совесть, и теперь, когда настала пора умирать, он вспомнил о святом человеке, о котором давно позабыл, а если и вспоминал иногда, то лишь затем, чтобы посмеяться над ним вместе со своими друзьями-вольнодумцами. Этот человек был доминиканский монах Джироламо Савонарола.

Лоренцо долго не решался послать за ним, ибо исповедоваться этому человеку ему было особенно трудно. Наши читатели уже знакомы с ним: по своим политическим взглядам это был суровый республиканец, мечтавший восстановить во Флоренции нравы двенадцатого столетия; по религиозным убеждениям это был монах-аскет, который, проводя жизнь в посте и молитве, не был намерен проявлять к другим больше снисхождения, чем к самому себе. Из своей кельи он видел, к чему привело тлетворное воздействие Лоренцо на художественную и общественную жизнь Флоренции; своим гениальным умом он предугадывал в грядущем завоевание Италии и порабощение Флоренции. Таков был человек, за которым послал умирающий Лоренцо.

Монах пришел, суровый и мрачный, ибо он понимал, что сейчас между ним и Лоренцо произойдет одна из тех сцен, от которых зависит не только гибель или спасение одной души, но также рабство или свобода целого народа. Услышав стук его сандалий в прихожей, Лоренцо содрогнулся, а затем попросил Полициано и Пико делла Миран-дола, беседовавших у его постели, перейти в соседние покои, то есть в комнату, где умер его дед, Козимо Старый. Как только они вышли в одну дверь, открылась другая, и на пороге появился монах.

Савонарола приблизился к постели умирающего и устремил на него свой пронзительный взгляд; и в этом взгляде, как в книге, Лоренцо прочел все, что творилось в сердце монаха.

– Отец мой, – сказал он, – я послал за вами, ибо меня коснулась благодать Божия, и я хочу получить отпущение грехов именно от вас.

– Я всего лишь бедный монах, – ответил Савонарола, – но тот, кому Господь сказал: «Что разрешите на земле, то будет разрешено на небе», был еще беднее меня.

– Так я могу надеяться, отец мой, что небо простит меня? – спросил Лоренцо.

– Да, небо простит тебя, – промолвил монах. – И я буду тебе порукой в его милосердии, – добавил пророк. – Но ты должен выполнить три условия, слышишь, Лоренцо?

– Каковы же эти условия? – спросил умирающий.

– Во-первых, перед смертью ты должен произнести исповедание веры.

– О! Со всей охотой, отец мой! – воскликнул Лоренцо. – Будьте мне свидетелем и порукой в том, что я умираю в католической апостолической и римской вере.

– Во-вторых, – продолжал Савонарола, – ты должен возвратить все добро, какое неправедно нажил или награбил банковским делом и ростовщичеством.

Лоренцо несколько минут медлил с ответом, а затем, сделав над собой усилие, произнес:

– Что ж! Пусть будет так, как вы желаете, отец мой; я не успею сделать это сам, но отдам распоряжение, чтобы это сделали после моей смерти.

– И в-третьих, – произнес мечтатель, – ты вернешь Флоренции свободу и оставишь республику в том же состоянии, в каком она была, пока твой дед не пришел к власти.

Лицо умирающего исказилось страшной судорогой, а затем, поборов страх, он воскликнул:

– Никогда! Никогда! Пускай с моей душой станется, что Бог повелит, но я не могу единым словом разрушить дело трех поколений нашей семьи: Медичи будут герцогами Флоренции.

– Ладно, – сказал пророк, – я заранее знал, что ты мне ответишь; ладно, умри без отпущения, и пусть на небе и на земле все будет так, как в мудрости своей замыслил Господь.

Затем он вышел, не прибавив к этой угрозе ни слова, а Лоренцо не сделал никаких попыток удержать его.

Когда Полициано и Пико делла Мирандола вернулись в спальню умирающего, они увидели, что Лоренцо сорвал со стены богато украшенное распятие и, сжав его с неистовой силой, какая бывает при агонии, целует ноги Спасителя.

Два дня спустя Лоренцо скончался; на протяжении этих двух дней он непрерывно молился – с той минуты, когда ушел Савонарола, и до того мгновения, когда испустил последний вздох.

За его кончиной последовало необычайное убийство. Мы уже говорили, что врачом Лоренцо был некий Леони да Сполето. Как только стало известно о смерти Лоренцо, врач, опасаясь расправы над собой, попытался скрыться, но в отношении него уже возникли ужасные подозрения, и по приказу Пьеро деи Медичи, сына Лоренцо Великолепного, слуги схватили несчастного и бросили его в колодец.

Смерть Лоренцо погрузила в глубокую скорбь всю Италию. Макиавелли, которого трудно заподозрить в симпатии к сильным мира сего, рассматривает эту смерть как первое звено в цепи несчастий, обрушившихся затем не только на Флоренцию, но и на весь Апеннинский полуостров, и, как Вергилий во времена Цезаря, рассказывает о сопровождавших ее грозных знамениях.

Одним из таких знамений, бесспорно самым удивительным из всех, стало происшествие, о котором мы сейчас поведаем и которое подтверждается рассказами очевидцев.

Среди домочадцев Лоренцо был некто Кардьере, музыкант и импровизатор. Лоренцо обычно вызывал его по вечерам, когда уже лежал в постели, и Кардьере развлекал его пением и игрой на лютне. Этот человек имел доступ в его покои в любое время дня, но, когда болезнь Лоренцо обострилась, Кардьере удалили от больного, поскольку его рассматривали как шута. В ночь после смерти Лоренцо музыкант, лежа в постели, вдруг услышал, как открывается дверь, и увидел, что к нему приближается призрак, в котором он узнал умершего; призрак был в черной одежде, в рваном плаще, и лицо его было печально. Охваченный страхом, Кардьере открыл рот, чтобы закричать, но призрак знаком велел ему молчать и медленным, глухим голосом, в котором музыкант все же узнал голос хозяина, велел предупредить Пьеро, своего сына, что ему самому и его семье угрожают великие несчастья и среди них – изгнание, к которому следует приготовиться; сказав это, призрак исчез, причем Кардьере не мог объяснить, в какой стороне тот скрылся.

Бедный импровизатор оказался в затруднительном положении: он знал, что молодой Пьеро вспыльчив и скор на расправу. Если музыкант разгневает его своим рассказом, то вполне может последовать за врачом Леони да Сполето. Взвесив все обстоятельства и рассудив, что живой все же страшнее мертвого, он решил до новых распоряжений оставить услышанное им в тайне. К тому же через несколько дней Кардьере сумел убедить себя, что это был обман чувств и призрак существует лишь в его воображении.