Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)

Бонапарт ступил на землю Египта в ночь с 1 на 2 июля, еще до рассвета, без труда захватив перед этим Мальту, словно это была незащищенная деревня, и чудом проскользнув мимо английского флота. На следующий день была взята Александрия, и новый Цезарь обедал у подножия колонны Помпея.

Главнокомандующий вступил в город и двинулся по узкой улице в сопровождении всего нескольких человек и еще пяти или шести гидов. Улочка была так узка, что по ней едва могли пройти рядом двое. Бок о бок с Бонапартом шагал Бурьенн. Внезапно раздался выстрел, и гид, шедший впереди Бонапарта, упал замертво. Стреляла женщина. Как видим, Бонапарта едва не постигла судьба Кира.

Бонапарт оставался в Александрии шесть дней; этих шести дней ему хватило, чтобы навести порядок в городе и в провинции. На седьмой день, оставив раненого Клебера управлять захваченным городом, он направился в Каир, по той же дороге, по которой незадолго до этого прошел Дезе.

Восьмого июля Бонапарт прибыл в Даманхур и развернул свой штаб в доме шейха. Как только все разместились в этом просторном и уединенном доме, перед дверью которого возвышалась раскидистая смоковница, Бонапарт приказал Зайончеку, командовавшему под началом моего отца кавалерийской бригадой, взять сотню егерей и отправиться на рекогносцировку по дороге в Рахманию.

Имя Зайончека достаточно известно, и все же скажем несколько слов об этом генерале, чья судьба была одной из самых блестящих в его эпоху.

Зайончек родился 11 ноября 1752 года; таким образом, в описываемое нами время, то есть в VI году Французской республики, ему было примерно сорок восемь лет. В юности он участвовал в войне за независимость Польши, сражался под началом Костюшко и плечом к плечу с ним; после провозглашения Тарговицкой конфедерации, под актом которой по своему малодушию подписался король Станислав, Зайончек распрощался с польской армией и вместе с Костюшко и Иосифом Понятовским уехал за границу; но, когда в самом начале 1794 года в Польше вспыхнуло восстание, изгнанники вернулись, окруженные еще бблыпим уважением, чем прежде. И началась новая битва за Польшу, столь же героическая, столь же кровавая и столь же роковая для польского народа, какой была минувшая война 1791 года и какой предстояло стать войне 1830 года. 4 ноября Суворов взял Варшаву; генералы Ясинский, Корсак, Павел Грабовский и Квасневский были найдены среди убитых, а Зайончек, которого полуживым унесли с поля боя, заплатил за свое участие в освобождении родины двумя годами пребывания в крепости Йозефштадт, откуда он вышел лишь после смерти императрицы Екатерины.

Изгнанный из Польши, Зайончек приехал во Францию, эту вековечную землю изгнанников, где каждый раз находили пристанище короли и народы, и попросился на службу в армию Республики. Отправившись в чине бригадного генерала в Италию, он вместе с Жубером и моим отцом в 1797 году участвовал в Тирольской кампании.

Когда было принято решение о походе в Египет и моего отца назначили командующим кавалерией, он взял с собой Зайончека в качестве одного из своих бригадных генералов.

Вот какой была до этих пор жизнь польского патриота: жизнь, полная славы, но омраченная гонениями. К тому же, подобно некоторым военачальникам, чья неудачли-вость вошла в поговорку, Зайончек не мог появиться на поле боя без того, чтобы не поймать пулю. Битвы, в которых он участвовал, можно было пересчитать по его шрамам.

Зайончек взял сотню егерей и во главе их отправился по дороге на Рахманию. Не успели они проехать и льё, как он заметил крупный отряд мамелюков численностью около пятисот человек. Зайончек приказал атаковать их, и они рассеялись.

Какое-то время Зайончек преследовал неприятеля, но с тем же успехом можно было преследовать песчаный вихрь или догонять облако: арабов скрыла пустыня, их вечная и верная союзница.

Зайончек со своими егерями проехал еще льё, однако не заметил на дороге ни одного всадника. После этого он вернулся в Даманхур.

Приблизившись к дому шейха, где находился главнокомандующий, он хотел войти туда, но адъютант Круазье и генерал Дезе его не впустили: Бонапарт беседовал там с Красным Человечком.

Зайончек поинтересовался, кто этот Красный Человечек, но Круазье и Дезе знали немногим больше его. Бонапарт сказал им только:

– Я жду Красного Человечка, и, когда он придет, впустите его.

Через полчаса к дому шейха приблизился турок ростом не более пяти футов, с рыжей бородой и рыжими бровями, в темно-красном одеянии; согласно полученному приказу, его тут же впустили к Бонапарту, и он все еще находится там в эту минуту.

К Дезе, Круазье и Зайончеку подошли еще несколько генералов: странное появление незнакомца и его необычный облик поразили всех, кто входил в окружение Бонапарта.

В эту минуту из дома вышел Бурьенн, а поскольку Бурь-енн был тогда личным секретарем Бонапарта, все обступили его и стали расспрашивать о Красном Человечке; но Бурьенн, которому было поручено отправить письмо Клеберу, ограничился тем, что сказал:

– Насколько я понимаю, это турецкий колдун, который пришел предсказать судьбу главнокомандующему.

И он пошел дальше.

Понятно, что такой ответ не мог удовлетворить любопытство присутствующих; о склонности Бонапарта к фатализму было достаточно известно; уже ходили разговоры о том, что в детстве ему напророчили великое будущее, а сам он не раз говорил самым близким к нему людям о своей счастливой звезде. Эту звезду видел он один, но в нее уже готовы были поверить все.

Молодые офицеры, иные из которых в свои двадцать – двадцать пять лет успели стать полковниками, а то и бригадными или даже дивизионными генералами под началом двадцативосьмилетнего главнокомандующего и потому в глубине души тоже мечтали о великом будущем, решили, что не дадут уйти Красному Человечку, пока он не ответит на их вопросы. Они хотели знать, суждено ли им удержаться на сияющей орбите светила, чьими спутниками они стали.

Поскольку их предупредили, что Красный Человечек – колдун, они выстроились полукругом перед дверью, чтобы не упустить его: при такой диспозиции, произведенной по правилам военного искусства того времени, турок мог бы спастись бегством только в том случае, если бы он взлетел под небеса или юркнул под землю.

И вот Красный Человечек появился на пороге дома. Он был в точности таким, как его описали, цвет его одежды и борода вполне соответствовали его прозвищу. Казалось, его нисколько не удивила засада, устроенная перед дверью, и он вовсе не стремится ускользнуть от тех, кто его подстерегал. Напротив, он остановился на пороге и заговорил с ними.

– Граждане, – сказал он, используя обращение, которое тогда еще было принято, – вы ждете меня здесь, потому что хотите, чтобы я рассказал вам о будущем Франции и о вашем будущем. О будущем Франции я только что рассказал вашему главнокомандующему. Что же касается вашего будущего, то пусть трое из вас подойдут ко мне, и я расскажу им о том, что их ждет.

Круазье, Дезе и Зайончек выступили вперед.

Все прочие остались на месте.

– Ваша вера учит, – продолжал Красный Человечек, – что первые станут последними. Позвольте мне перевернуть это поучение и сказать, что последние станут первыми.

И он приблизился к Круазье, который был всего лишь адъютантом.

Круазье протянул ему руку.

Красный Человечек рассмотрел ее и покачал головой:

– Тебя называют храбрейшим из храбрых, и это правда. Но настанет день, настанет час, настанет миг, когда мужество покинет тебя, и за этот миг ты заплатишь жизнью.

Круазье отошел от него, храня на губах презрительную улыбку.

Красный Человечек приблизился к Дезе. Молодой генерал, не дожидаясь его просьбы, протянул ему руку.

– Приветствую тебя, победитель при Келе! – сказал ему колдун. – Не пройдет и двух недель, как твое имя станут связывать с еще одной победой. Три дня принесут тебе бессмертие; но остерегайся месяца июня и страшись священника из Маренго.

– Ты выражаешься туманно, друг мой колдун, – со смехом промолвил Дезе. – А долго ли придется ждать, пока сбудутся твои пророчества?

– Два года, – ответил прорицатель.

– Вот и отлично! – воскликнул Дезе. – Два года пройдут быстро, можно и потерпеть.

После этого Красный Человечек подошел к Зайончеку, который в свою очередь протянул ему руку.

– Ну, наконец-то, – сказал он, – вот такие руки я люблю рассматривать, такие предсказания мне нравится делать: приятно, когда можешь связать воедино славное будущее и славное прошлое.

– Черт возьми! – воскликнул Зайончек. – Многообещающее начало.

– Продолжение будет не хуже, – заверил его Красный Человечек.

– Да, если какая-нибудь пуля или какое-нибудь ядро не помешают этому.

– Верно, – согласился прорицатель, – на поле боя ты уязвим. Если не ошибаюсь, ты был ранен уже семь раз.

– Да, клянусь, у меня было ровно семь ран, – подтвердил Зайончек.

– И у тебя есть основания тревожиться… Ты прав. Однако было бы жаль, если бы так случилось. Тебе предстоит прожить еще тридцать лет, пройти через двадцать сражений, стать вице-королем; но ты верно сказал: шальная пуля или загулявшее ядро могут воспрепятствовать этому. Да, ты прав… Я вижу опасность, грозную, неумолимую… И все же… Послушай: ты один из тех людей, чья жизнь имеет ценность не только для их близких, но и для всего народа. Ты веришь, Зайончек?

– Во что? – спросил генерал.

– В то, что я тебе говорю.

Поляк улыбнулся:

– О прошлом ты рассказал достаточно правдиво. Однако мое прошлое стало достоянием всей Европы, и о нем не так уж трудно узнать. Но раз ты просишь поверить тебе – хорошо, я поверю.

– Верь мне, Зайончек: он же мне верит. – И прорицатель жестом руки указал на дом, где находился Бонапарт.

– И чему я должен верить?

– Моим словам. Я говорил: настанет день, настанет час, настанет миг – и твоя славная жизнь окажется под угрозой. Затем опасность минует, и больше тебе нечего будет бояться. Но сказать, когда придет этот день, этот час и этот миг, я не могу.

– В таком случае, – заметил Зайончек, – от твоего предупреждения, согласись, толку мало.

– Неправда: я в силах защитить тебя от этой угрозы.

– Но каким образом?

– Сейчас увидишь.

Красный Человечек знаком велел барабанщику принести барабан и поставить его за землю. Затем он опустился перед барабаном на колени, извлек из своего пояса чернильницу, перо и клочок пергамента, положил все это на барабан и красными чернилами написал несколько слов на неизвестном языке.

– Вот, – сказал прорицатель, поднимаясь с колен и передавая драгоценный пергамент Зайончеку, – вот талисман, который я тебе обещал. Всегда держи его при себе, не расставайся с ним ни при каких обстоятельствах, и тог-ди пули и ядра будут тебе не страшны.

Все присутствующие, в том числе и Зайончек, расхохотались.

– Так ты отказываешься? – нахмурясь, спросил Красный Человечек.

– Вовсе нет, вовсе нет! – воскликнул Зайончек. – Черт возьми! Я не хотел тебя обидеть! Так ты утверждаешь, дорогой мой пророк, что я не должен расставаться с этим клочком пергамента?

– Ни на секунду.

– Ни днем, ни ночью?

– Ни днем, ни ночью.

– А если я случайно расстанусь с ним?

– Тогда он потеряет силу и не сможет защитить тебя от опасности.

– Спасибо, – сказал Зайончек, вертя в руках талисман. – И сколько с меня за это причитается?

– Верь моим словам, – ответил Красный Человечек, – и это будет мне наградой.

Затем прорицатель знаком попросил, чтобы ему дали дорогу. Присутствующие расступились, ощущая неодолимый суеверный ужас, и провожали его взглядами, пока он не скрылся за углом соседнего дома.

Никто из людей, видевших в тот день Красного Человечка, больше с ним не встречался – никто, кроме Бонапарта.

Но вот что произошло дальше.

На следующий день, когда Бонапарт диктовал Бурьенну очередные приказы, а Круазье готовился доставить их в армию, главнокомандующий увидел в окно небольшую группу арабов, гарцевавших прямо перед его ставкой. Уже во второй раз мамелюки позволяли себе столь дерзкую выходку, и главнокомандующий рассердился.

– Круазье, – обратился он к адъютанту, на мгновение перестав диктовать, – возьмите несколько гидов и прогоните этот сброд.

Круазье тут же вышел, взял с собой пятнадцать гидов и устремился в погоню за арабами.

Услышав удаляющийся стук копыт, Бонапарт встал и подошел к окну, чтобы посмотреть, как будут развиваться события дальше.

– Сейчас увидим, каковы они в бою, эти пресловутые мамелюки, которых английские газеты называют лучшей кавалерией в мире, – сказал он Бурьенну. – Их тут полсотни, и я был бы рад, если бы храбрец Круазье со своими пятнадцатью гидами задал им трепку на виду у всей армии. – И он крикнул, словно Круазье мог его услышать: – Смелей, Круазье! Вперед, вперед!

И в самом деле, молодой адъютант несся вперед во главе своего отряда из пятнадцати гидов; правда, численное преимущество арабов, по-видимому, смутило Круазье и его людей: атаковали они несколько вяло. Тем не менее мамелюки обратились в бегство. Решив, вероятно, что арабы завлекают их в засаду, Круазье, вместо того, чтобы преследовать противника, как подобает победителю, остановился в том самом месте, где он выбил мамелюков с их позиции. Эта его нерешительность придала смелости мамелюкам: они, в свою очередь, атаковали отряд Круазье, и гиды, в свою очередь, пустились в бегство.

Бонапарт при виде этого смертельно побледнел; его тонкие губы сжались и побелели. Безотчетным движением он схватился за рукоять сабли и опять, словно адъютант мог услышать его, глухо выкрикнул:

– Да вперед же, вперед! Да атакуйте же! Да что же они делают?

И в неудержимом порыве гнева он захлопнул окно.

Минуту спустя Круазье вернулся; он пришел доложить Бонапарту, что арабы ускакали прочь, и застал главноко-мандущего одного в комнате.

Как только дверь за Круазье закрылась, послышался пронзительный голос Бонапарта. Никто не знает, что произошло между ними, известно только, что, когда молодой человек вышел из комнаты, на глазах у него были слезы и он воскликнул:

– Вот как! Он усомнился в моей храбрости! Что ж, отлично! Я сделаю все, чтобы погибнуть!

И в течение десяти месяцев, где бы он ни был – в Шуб-рахите, у Пирамид, в Яффе, – Круазье делал все возможное, чтобы сдержать данное им слово. Однако сколько бы молодой храбрец ни бросался, как безумный, навстречу опасности, опасность всякий раз отступала перед ним; сколько бы он ни обхаживал смерть с настойчивостью влюбленного, смерть всякий раз отвергала его.

Но вот, наконец, армия Бонапарта подошла к Сен-Жан-д’Акру; были предприняты три попытки штурма, и во время каждой из этих попыток Круазье, ходивший рядом с главнокомандующим по крытым подступам, рисковал жизнью, как простой солдат; но у него словно был уговор с ядрами и пулями: несмотря на свою отчаянную отвагу, он оставался невредимым.

Бонапарт всякий раз бранил его за это безрассудство и грозил отослать его назад во Францию.

И вот 10 мая начался еще один штурм. В пять часов утра главнокомандующий занял место в крытом подступе; сопровождал его Круазье.

Это был решающий штурм: или к вечеру город должен быть взят, или утром придется снять осаду. У Круазье оставалась последняя возможность погибнуть, и он не хотел ее упускать.

Без всякой к тому необходимости он поднялся на батарею, где ничто не защищало его от неприятельского огня.

И тут же на него посыпался град пуль, ведь эта живая мишень находилась менее чем в восьмидесяти шагах от городских стен.

Бонапарт видел все это. Ему было понятно, что с того рокового дня, когда он, поддавшись гневу, уязвил Круазье в самое сердце, молодой человек мечтает только об одном – поскорее погибнуть. Много раз он видел, как его адъютант ищет смерти, и, тронутый отчаянием этого храбреца, щедро расточал ему похвалы, надеясь таким образом заставить его забыть о своих несправедливых упреках. Но Круазье, понимая, чтб стоит за этими похвалами, лишь горько улыбался в ответ.

Бонапарт, наблюдавший за ведением осадных работ, которые шли с опозданием, обернулся и заметил стоящего на батарее Круазье.

– Круазье, что вы там делаете?! – крикнул он. – Спускайтесь, Круазье, это приказ! Круазье, вам незачем там находиться!

Однако, видя, что упрямец не двигается с места, Бонапарт сам пошел к нему, чтобы силой заставить его спуститься.

Но в то мгновение, когда он протянул руку к Круазье, молодой человек пошатнулся и упал навзничь, успев сказать:

– Наконец-то!

Его подняли: у него была перебита нога.

– Значит, это будет дольше, чем я думал, – сказал он, когда его несли в лагерь.

Бонапарт прислал к нему своего личного хирурга. Врач сказал, что можно обойтись без ампутации, и у товарищей Круазье появилась надежда, что ему спасут не только жизнь, но и ногу.

Когда осада была снята, Бонапарт озаботился транспортировкой раненого и отдал на этот счет точнейшие указания. Адъютанта положили на носилки, и их несли, сменяясь, две команды по восемь человек в каждой.

Но на пути из Газы в Эль-Ариш он умер от столбняка.

Так сбылось первое пророчество Красного Человечка.

Теперь перейдем к Дезе.

Показав чудеса храбрости в битве при Пирамидах, получив от самих арабов прозвище «Справедливый султан», Дезе покинул Египет и прибыл в Европу, где уже находился приехавший туда незадолго до него Бонапарт.

Избранник судьбы следовал своему предназначению: он уже прошел через 18 брюмера, стал первым консулом и теперь мечтал о троне.

Его мечта могла бы сбыться, если бы он одержал победу в каком-нибудь грандиозном сражении. Бонапарт решил, что эта новая Фарсальская битва должна произойти на равнинах Маренго.

Дезе присоединился к первому консулу в Страделле: Бонапарт принял его с распростертыми объятиями, дал ему дивизию и приказал выступить на Сан Джулиано.

Четырнадцатого июня, в пять часов утра, австрийские пушки разбудили Бонапарта, и он отправился на поле битвы при Маренго, которую ему предстояло в течение одного дня сначала проиграть, а затем выиграть.

Всем известны подробности этого необыкновенного сражения; оно было проиграно в три часа дня, а выиграно в пять.

Четыре часа французская армия отступала: медленно, шаг за шагом, но отступала.

Бонапарт часто оборачивался и поглядывал в сторону Сан Джулиано. Все понимали, что он чего-то ждет, но никто не мог догадаться, чего именно.

Внезапно на взмыленном коне подъезжает один из адъютантов и докладывает, что на высотах Сан Джулиано показалась какая-то дивизия.

У Бонапарта вырывается вздох облегчения: это Дезе, и это победа.

Бонапарт выхватывает из ножен саблю, которая за весь день еще ни разу не вынималась оттуда (по завершении кампании эта сабля была подарена им Жерому, обиженному тем, что брат не взял его с собой), и, подняв ее над головой, кричит:

– Стой!

Магическое, долгожданное слово перекатывается по фронту отступающей армии, и она останавливается.

В тот же миг, прискакав галопом и опередив свою дивизию, появляется Дезе; Бонапарт показывает ему равнину, покрытую трупами отступающих солдат, а впереди, в трехстах туазах от них, – консульскую гвардию, которая, повинуясь приказу, застыла на месте, как гранитная стена.

Когда Дезе, осмотрев нашу армию от правого до левого фланга, устремил взгляд на войско неприятеля, Бонапарт спросил своего боевого товарища:

– Что ты думаешь об этом сражении?

– Думаю, это сражение проиграно, – промолвил Дезе, доставая часы. – Но сейчас только три часа, и у нас еще есть время выиграть другое.

– И я того же мнения, – ответил Бонапарт.

Затем, встав перед фронтом армии, среди падающих ядер, которые осыпали землей его и коня под ним, он прокричал:

– Друзья! Хватит пятиться назад! Пришло время идти вперед! Так идем же вперед! И не забудьте: у меня привычка ночевать на поле боя!

Со всех сторон послышалось: «Да здравствует Бонапарт! Да здравствует первый консул!» Эти крики долго не смолкали, но затем их заглушил барабанный бой, звавший в атаку.

Дезе направляется на свои позиции и, расставаясь с Бонапартом, говорит ему: «Прощай».

– Почему «прощай»? – спрашивает Бонапарт.

– Потому что за те два года, которые я провел в Египте, европейские пули и ядра успели по мне соскучиться, – с грустной улыбкой ответил Дезе.

Вслух он сказал только это, а про себя повторил слова Красного Человечка: «Опасайся месяца июня и остерегайся священника из Маренго».

Приказы Бонапарта были исполнены с молниеносной быстротой. Армия тут же перешла в наступление по всему фронту; затрещали ружейные залпы, взревели пушки, и, вторя смертоносной мелодии атаки, зазвучала «Марсельеза». Артиллерийская батарея, незаметно установленная Мармоном, вдруг открывается и начинает изрыгать огонь; Келлерман бросается вперед во главе трех тысяч кирасиров, и под копытами их коней дрожит земля; Дезе, возбужденный грохотом и дымом, перепрыгивает через канавы, перелезает через изгороди и, взобравшись на пригорок возле небольшой рощи, оглядывается, чтобы посмотреть, следует ли за ним его дивизия.

В эту минуту на опушке рощи раздается выстрел, пуля попадает Дезе прямо в сердце, и он, не проронив ни звука, падает мертвым.

Это случилось 14 июня; предание, которое живо и по сей день, гласит, что роковой выстрел был сделан приходским священником из Маренго.

Так сбылось второе пророчество Красного Человечка.

Перейдем теперь к Зайончеку.

Зайончек остался в Египте; он узнал о гибели Круазье под Сен-Жан-д'Акром, узнал о гибели Дезе под Маренго: все произошло в точности так, как предсказывал турецкий колдун, и потому Зайончек, ни с кем не делясь этой тайной, постепенно начал понимать, какой огромной силой обладает его талисман. Он велел пришить с двух сторон этого пергамента черную ленту и с того дня, как пришла весть о гибели Дезе, стал носить этот амулет на шее.

После капитуляции, подписанной с англичанами во имя того, чтобы беспрепятственно выехать из Египта, капитуляции, против которой возражали только Зайончек и еще два генерала, польский патриот вернулся во Францию. В 1805 году он стал командовать дивизией в Булонском лагере, затем – дивизией в составе Германской армии; потом наступил 1806 год, и польские изгнанники со всех концов земли потянулись домой, вновь окрыленные надеждой, которая уже столько раз их обманывала, – вернуть независимость своей родине. И в самом деле, Тильзитский договор собрал несколько обломков былой Польши и слепил из них Великое герцогство Варшавское. При этом и Зайончек удостоился императорского дара: он получил поместье в Калишском воеводстве.

Однако до великого будущего, предсказанного ему в Египте, было еще далеко; Наполеон сделал для Зайончека лишь то, что делал для многих других, и быть владельцем поместья не значит быть вице-королем.

И все же фортуна настолько благоволила к польскому генералу, что Зайончек, который прежде словно притягивал к себе пули и никогда не возвращался невредимым из-под огня, за тринадцать лет, с 1798 года по 1811-й, не получил ни единой царапины.

Из этого следует сделать вывод, что Зайончек, никому не рассказывая о своем талисмане, свято верил в него и никогда с ним не расставался.

Но вот началась война с Россией; были созданы три польские дивизии: первой командовал Понятовский, второй – Зайончек, третьей – Домбровский.

Зайончек участвовал в битвах под Витебском, под Смоленском и на Москве-реке. И повсюду ему сопутствовала все та же удача: хотя пули пробивали его одежду, картечь свистела у него над ухом, ядра взрывали землю под копытами его лошадей, сам он, казалось, был неуязвимым.

Затем началось отступление.

Зайончек участвовал в этом отступлении на всех этапах; не надо забывать, что его солдаты куда лучше наших были приспособлены к русской зиме, которая лишь немногим суровее польской, поэтому холод, голод и всякого рода лишения они переносили значительно легче. Зайончек в свои шестьдесят лет (ибо за эти полные великих событий годы генерал из Даманхура успел превратиться в старика) являл собой пример силы, преданности и доблести; он прошел Вязьму, Смоленск и Оршу, ему нипочем были холод, голод, картечь, пушечные ядра Кутузова и казачьи пики Платова; он словно не испытывал тех страшных лишений, от которых армия несла такие потери, и не получил за это время ни единой царапины; и вот вечером 25 ноября он подошел к берегу Березины.

Там его солдаты – ни у кого в этом чудовищном отступлении уже не было своих солдат, а у Зайончека они еще были – там, повторяем, его солдаты заняли дом в деревне Студёнка. И Зайончек, который до этого более трех недель ночевал на снегу, завернувшись в плащ, смог, наконец, улечься под крышей, на охапке соломы.

Ночь была тревожной; неприятель укрепился на противоположном берегу, переправу защищала целая вражеская дивизия под командованием генерала Чаплица; выбить русских живой силой казалось невозможным; но с самого начала этой злосчастной кампании столько раз приходилось совершать невозможное, что и сейчас все рассчитывали на какое-нибудь чудо.

В пять часов прибыл генерал Эбле со своими понтонёрами и фургоном, полным колесными оковками, которые по его приказу перековали на скобы. Этот фургон заключал в себе единственную и последнюю надежду армии: надо было установить мост через илистое русло Березины, так как уровень воды в реке не позволял перейти ее вброд и к тому же по ней неслись огромные льдины. Только по этому мосту император мог вернуться в империю, а остатки его армии – во Францию.

Одно-единственное пушечное ядро могло разрушить этот мост, и все погибло бы.

А на высоком противоположном берегу стояла батарея из тридцати орудий.

Эбле и его понтонёры зашли в воду по самую шею.

Они работали при свете вражеских костров, на расстоянии ружейного выстрела от русских аванпостов.

Каждый удар молотка могли услышать в ставке Чаплица.

В полночь Мюрат разбудил Зайончека. Неаполитанский король и польский генерал говорили минут десять, затем Мюрат сел на лошадь и галопом ускакал прочь.

Наполеон ждал рассвета в одном из домов на берегу реки: он предпочел не ложиться. Войдя к нему, Мюрат застал его на ногах.

– Сир, – обратился к нему Мюрат, – вы, должно быть, уже изучили позиции противника?

– Да, – ответил император.

– Значит, для вашего величества очевидно, что переправа под огнем вражеской дивизии, по численности вдвое превышающей нашу, совершенно неосуществима?

– Пожалуй, да.

– И каково будет решение вашего величества?

– Надо переправляться.

– Тогда никто из нас не уйдет отсюда живым.

– Может быть, но другого пути для нас нет.

– Для целой армии – нет, а вот для пятисот человек путь найдется.

– Что вы хотите сказать?

– Что я сейчас посовещался с Зайончеком.

– Ну и?..

– Ну так вот: Зайончек отвечает за безопасность вашего величества, если только ваше величество пожелает довериться его полякам. Они знают надежный брод, знают дороги, неизвестные даже русским; через пять дней они вместе с вашим величеством будут в Вильне.

– А как же армия?

– Армия погибнет, но ваше величество спасется.

– Это не отступление, Мюрат, это бегство. Я останусь с армией, потому что армия осталась со мной: у нас одна судьба. Либо я погибну вместе с ней, либо она спасется вместе со мной. Я прощаю вас за это предложение, Мюрат, вот все, что я могу сделать.

И император повернулся спиной к своему зятю.

Мюрат подошел к нему, чтобы в последний раз попытаться уговорить его.

– Я все сказал, – через плечо бросил Наполеон.

Когда император говорил таким тоном, это означало,

что он не потерпит возражений.

И Мюрат удалился.

Однако он забыл передать Зайончеку, что Наполеон отверг его предложение.

Зайончек не спал до трех часов утра; в три часа, видя, что в его штаб не поступает никаких новостей, он бросился на охапку соломы и заснул.

На рассвете в комнату вбежал адъютант и разбудил его.

Зайончек мигом проснулся и вскочил, думая, что на лагерь напали русские; по привычке он поднес руку к шее, чтобы проверить, на месте ли талисман.

Ночью одна из лент, на которых висел талисман, оборвалась.

Зайончек позвал лакея и велел ему пришить ленту снова.

Тем временем адъютант объяснял ему причину своего поспешного прихода.

Как выяснилось, противник отводил войска.

Введенный в заблуждение отвлекающим маневром, который по приказу императора был предпринят в Ухолоде, Чаплиц отводил свои войска, словно желая дать дорогу нашим частям.

В это невозможно было поверить.

И Зайончек, забыв про свой талисман, выбежал из дому и приказал привести его лошадь, чтобы провести рекогносцировку берега реки.

Когда ему привели лошадь, он вскочил в седло и поскакал к дому, где находился император. Через десять минут он был там.

То, что он услышал от адъютанта, оказалось правдой.

Неприятельский лагерь был пуст, а костры там погасли. Виден был лишь хвост длинной колонны, двигавшейся в сторону Борисова. На берегу оставался пока один пехотный полк с двенадцатью орудиями, но и эти пушки, запряженные лошадьми, одна за другой покидали позиции и удалялись вслед за колонной.

Последний орудийный расчет, увидев на противоположном берегу группу каких-то важных лиц, на ходу выстрелил по ней.

Ядро легло прямо в цель, и Зайончек вместе с лошадью повалился к ногам императора.

Все бросились к ним: лошадь была убита, а у Зайончека оказалось раздроблено колено.

Это было первое ранение за четырнадцать лет!

Император послал за Ларреем: он не хотел доверить жизнь своего старого товарища никому, кроме этого прославленного хирурга.

И Ларрей, всегда готовый оказать помощь, как это было при Риволи, у Пирамид, при Маренго, Аустерлице и Фридланде, немедленно явился.

Он и Зайончек были старыми друзьями.

Ларрей осмотрел рану и сказал, что необходима ампутация.

Ларрей не любил долгих разговоров и сразу шел к цели, ведь на поле боя хирургу не до увещеваний: его ждут умирающие, чтобы он не дал им умереть.

Он протянул руку Зайончеку.

– Мужайтесь, старый друг, – сказал он, – и мы поможем вам избавиться от этой ноги, а не то она сама вполне может избавиться от вас.

– И нет никакой возможности сохранить ее? – спросил раненый.

– Взгляните на нее сами и судите.

– Да, выглядит она скверно.

– Но мы отнесемся к вам по-дружески: для всех это делается за три минуты, а с вами мы управимся за две.

И Ларрей стал закатывать рукава своего мундира.

– Минуту, минуту! – остановил врача Зайончек: он увидел, что к нему бежит его лакей.

– Хозяин! Бедный мой хозяин! – со слезами кричал слуга.

– Мой талисман! – приказал Зайончек.

– Ах! Зачем вы только сняли его?!

– Согласен с тобой… Это была большая ошибка, а теперь дай его мне.

– Ну как, генерал? Вы готовы? – спросил Ларрей.

– Еще минуту, дорогой друг.

И Зайончек снова надел на шею талисман, а слуга надежно закрепил его.

– Теперь я готов, – сказал генерал. – Начинайте.

Над раненым пришлось натянуть простыню: с неба сыпалась колючая ледяная крупа, и, когда она попадала ему на кожу, он невольно вздрагивал. Эту самодельную палатку держали четверо солдат.