Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)

Дом Америго Веспуччи

Дом, где жил Америго Веспуччи, является частью монастыря госпитальеров святого Иоанна Божьего. На фасаде дома высечена надпись, увековечивающая память счастливого соперника Колумба:

Americo Vespuccio, patricio Florentine,

Ob repertam Americam Sui ed patriae nominis illustratori,

Amplificatori orbis terrarum.

In hac olim Vespuccio domo A tanto domino habitata Patres Sancti Johannis a Deo cultores,

Gratae memoriae causa.

P. C.

A.S. С1Э ID CCXIX.^[20]

Древние догадывались о существовании Америки. Сенека в своей «Медее» предсказывает ее открытие в самых ясных и точных выражениях:

Venient annis saecula seris,

Quibus Oceanus vincula rerum Laxet, et ingens pateat Tellus,

Tethysque novos delegat orbes,

Nec sit terris ultima Thule.^[21]

Об этом же говорит Данте в «Чистилище»:

Г mi volsi a man destra, e puosi mente A l'altro polo, e vidi quattro stelle Non viste mai fuor ch’ala prima gente.

Goder pareva ’1 ciel di lor fiammelle:

Oh settentrVonal vedovo sito,

Poi che privato se' di mirar quelle!^[22]

Америго Веспуччи родился 9 марта 1451 года; он получил образование под руководством своего дяди по отцовской линии, Джорджо Антонио Веспуччи, который позднее стал доминиканским монахом и обретался в монастыре Сан Марко в одно время с Савонаролой. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, он занялся морской торговлей: таков был обычай во Флоренции, такова была традиция в его семье, именно таким образом и разбогатевшей.

Америго Веспуччи плавал уже семнадцать лет, и его ценили как искусного и смелого моряка, особенно в Испании, с которой его связывали торговые отношения, когда в Европе разнеслась весть, что 12 октября 1492 года генуэзец Христофор Колумб открыл Новый Свет.

Эта новость необычайно воодушевила пылкого и отважного Америго Веспуччи: он явился к Фердинанду и Изабелле, покровителям своего предшественника, и уговорил их снарядить для него корабль.

Десятого мая 1497 года, то есть через пять лет после открытия Черепашьего острова и острова Санто-Доминго, Америго Веспуччи вышел из Кадиса, намереваясь достичь Счастливых островов. Он взял курс на запад и после тридцати семи дней плавания открыл неведомую землю: это был огромный материк, которому впоследствии дали его имя.

Весть об этом вызвала во Флоренции всеобщее ликование; республика почтила путешественника иллюминацией^[23] в течение трех дней и трех ночей.

Затем Америго поступил на службу к португальскому королю Эммануилу и по его приказу совершил еще три плавания в Новый Свет: обо всех трех, как и о самом первом, он составил подробный отчет. Рукописные копии этого отчета были посланы им Пьеро Содерини, пожизненному гонфалоньеру Флоренции, а тот велел сделать еще несколько копий и распространил их по всей Тоскане: вот почему об Америго Веспуччи узнали все и каждый, вот почему его имя взяло верх над именем Колумба.

Королевский совет по делам Индий счел это несправедливым и в 1508 году издал указ, согласно которому новый материк должен был впредь именоваться Колумбией; но было уже слишком поздно – за этой землей закрепилось название Америка.

Последнее путешествие флорентийского мореплавателя состоялось около 1512 года; завершив это плавание, он вернулся в Лиссабон, где и умер, окруженный роскошью и обласканный славой.

А Колумб, которому не было дано наречь своим именем новый мир, часть жизни провел в тюрьме и умер нищим.

Дом Галилея

Если вы пойдете в направлении холма Сан Джорджо, то увидите маленький неказистый дом под № 1600, который на первый взгляд ничем не отличается от домов флорентийского простонародья; но, взглянув на его фасад, вы обнаружите над дверью следующую надпись:

Qui ovo abito Galileo,

Non sdegno piegarsi alia potenza del genio La maesta di Fernando II de 'Medici.

Что означает: «Здесь, где жил Галилей, величие Ферди-нандо II деи Медичи не погнушалось склониться перед мощью гения».

Да, именно в этом доме жил Галилей, здесь он и умер в том самом году, когда родился Исаак Ньютон, как сам он родился в год смерти Микеланджело Буонарроти.

Галилей происходил из патрицианской семьи. Восемнадцать его предков занимали должность приора Флоренции. Первым из них, в 1372 году, был Никколо ди Бернард и.

Удивительным образом судьбу Галилея предопределил его родовой герб – красная приставная лестница на золотом поле. По этой лестнице Иакова великий астроном должен был взобраться на небо.

Галилей родился в Пизе. Отец хотел, чтобы он стал врачом; но у него было иное призвание. Среди книг Галлена и Гиппократа юноша прятал сочинения Евклида, и однажды, расхаживая по величественному кафедральному собору Пизы, шедевру Бускетто, он обратил внимание на светильник, раскачивающийся под сводом собора, рассчитал длительность его колебаний и изобрел маятник.

В другой раз он прослышал, что некий голландец показал графу Морицу Нассау оптический прибор, зрительно приближающий предметы. И Галилей тут же начинает работу над подобным изобретением, рассчитывает прохождение световых лучей через сферические линзы различной конфигурации, добивается желанного результата и вскоре представляет венецианскому сенату, назначившему его профессором Падуанского университета, прибор, который был не чем иным, как телескопом.

С возвышением Галилея у него появилось немало завистников; все сходились в том, что флорентийский ученый усовершенствовал телескоп, но отказывались признать, что это его изобретение. «Хорошо, – ответил Галилей, – не я изобрел телескоп, но я поверну его к небу».

Галилей исполнил обещанное и увидел то, чего никто еще не видел; в небесных глубинах ему открылись мириады доселе неведомых звезд: Туманности, Млечный Путь, Юпитер с его четырьмя спутниками, Венера с ее фазами; наконец, Луна, эта вторая Земля, с озерами, долинами и горами, и даже Сатурн, который иногда можно было различить лишь в виде простого диска, а иногда – в сопровождении двух малых планет; но прибор действовал еще не в полную силу, а потому подвел своего создателя, и открыть таинственные кольца, огненным поясом охватившие Сатурн, было суждено другому ученому.

Когда об этом стало известно, тогдашяя критика ополчилась на Галилея с еще большей яростью; говорили, будто он не мог на самом деле видеть то, что якобы видел; его открытия уподобляли фантастическому путешествию Астольфо, а некий проповедник выбрал для проповеди слова из Евангелия: «Viri Galilaei, quid statis aspicientes in coelum?^[24]» Все близорукие умы аплодировали выпадам критики и насмешкам проповедника, и был вынесен единодушный приговор: Галилей – безумец.

Но однажды Галилей вслед за Коперником отважился выступить с утверждением, что Солнце пребывает в неподвижности, а Земля вертится вокруг него.

Теперь уже не критика обливала его чернилами, не проповедник забрасывал его цитатами: служители Церкви объявили его еретиком. Галилей предстал перед судом, его подвергли пытке веревкой и вынудили признать, что Земля пребывает в неподвижности, а вертится Солнце.

Двадцать второго июня 1632 года миру был явлен ярчайший пример непогрешимости людского суда. Семидесятилетнего Галилея, искалеченного пыткой, с веревкой на шее и свечой в руке приволокли в судилище. Там его заставили опуститься на колени и прочли текст отречения, который он повторил слово в слово:

«Я, Галилей, шестидесяти девяти лет от роду, находясь в заключении, преклонив колена перед вашими высокопреосвященствами, видя перед глазами и осязая собственными руками святое Евангелие, отвергаю, проклинаю и презираю вздорное и еретическое утверждение, будто Земля вертится».

После этого отречения палач сжег книги Галилея; затем его приговорили к пожизненному заключению и, для примирения с небом, которое он оскорбил, велели ему читать раз в неделю семь покаянных псалмов.

Когда оглашали приговор, Галилей не слушал его. Он несколько раз топнул ногой и прошептал: «Е pur si muove!^[25]»

Галилей провел в тюрьме четырнадцать месяцев. Ему был уже семьдесят один год; судьи сжалились над раскаявшимся стариком и позволили ему доживать свой век, где он сам пожелает, с условием, что он больше не будет писать, не будет преподавать, не будет мыслить.

Галилей вернулся во Флоренцию.

Но после людских гонений для него пришел черед испытания Господня. Словно желая покарать его за дерзновение, Бог поразил слепотой орлиный взор, увидевший пятна на Солнце.

Девятого января 1642 года, через десять лет после своего отречения и через шесть лет после наступления своей слепоты, Галилей умер от затяжной лихорадки, обретаясь в маленьком доме на склоне холма, ставшем теперь таким же местом паломничества, как Равенна или Арква.

Правда, через двадцать лет после смерти Галилея было возведено нечто вроде надгробия, притязающего на роль памятника, – мы увидим его при посещении церкви Санта Кроче.

Сделав это, потомки решили, что отдали ему должное и отныне их совесть может быть спокойна.

Дом Макиавелли

На Виа Гвиччардини, под № 454, стоит небольшой четырехэтажный дом, неприметный и скромный с виду, мимо которого приезжий иностранец прошел бы, не остановившись, если бы его внимание не привлекла вдруг надпись на фасаде:

Casa ove visse Niccolo Machiavelli, e vi mori il 22giugno 1527, d'anni 58 mesi 8 e giorni 19.

(«В этом доме жил Никколо Макиавелли, и здесь он умер 22 июня 1527 года, в возрасте 58 лет, 8 месяцев и 19 дней».)

Семья Макиавелли была одной из знатнейших и древнейших во Флоренции; ее происхождение восходит к 850 году, к маркграфам Тосканы. Некогда Макиавелли были владетелями Монтеспертоли, но, рассудив, очевидно, что лучше быть гражданами Флоренции, чем синьорами крохотного княжества, они по доброй воле подчинились законам республики, которая впоследствии могла бы прямо записать в своем уложении, что за такие преступления, как изнасилование, разбой, отравление, кровосмешение и отцеубийство, виновного можно объявить дворянином.

Макиавелли были гвельфами, и после битвы при Мон-теаперти их, как и родителей Данте, изгнали из Флоренции. Но после того, как 11 ноября 1266 года Карл Анжуйский одержал при Чепперано победу над Манфредом, они смогли вернуться на родину. Их полностью восстановили в правах, и среди предков Макиавелли насчитываются шестнадцать гонфалоньеров справедливости и пятьдесят три приора.

Никколо родился во Флоренции 3 мая 1469 года; его родителями были Бернардо Макиавелли, казначей Анконской марки, и Бартоломеа Нелли из семьи графов Борго Нуово. В шестнадцать лет он потерял отца, и мать, женщина образованная, стала лелеять его с еще большей любовью и преданностью и окружила его такой нежной заботой, что плоды ее усилий не замедлили сказаться. В 1494 году Никколо поступил на государственную службу, под начало Марчелло Вирджилио Адриани, и очень скоро стали заметны первые проблески гения, который впоследствии проявил себя во всех областях знаний. Поэт, философ, литературный критик, историк, публицист, дипломат, оратор – не было такой славы, которой он был бы обделен, не было таких лавров, которые не украсили бы его чело. Когда ему было двадцать девять лет, его выбрали из пяти претендентов на должность канцлера Синьории, а месяц спустя он стал секретарем Совета Десяти.

За четырнадцать лет Макиавелли в качестве посланника Флорентийской республики дважды посетил папский двор, дважды – императорский и четырежды – двор короля Франции. Его посылали с деликатными поручениями к Чезаре Борджа, к князю Пьомбино, к графине Фор-ли, к маркизу Мантуанскому, к правительствам Сиенской и Венецианской республик, и всякий раз он заключал выгодные союзы, расстраивал планы заговорщиков, собирал армии. Очень скоро его имя стали произносить с уважением не только во всей Италии, но и за ее пределами. К нему непременно обращались за советом, если надо было принять решение по сколько-нибудь важному делу. Флорентийский секретарь был признан самым искусным и самым опасным политиком своего времени.

Его возвышение было скорым и блистательным, но мало кому довелось пережить столь внезапное и стремительное падение. В 1512 году Медичи вернулись во Флоренцию. Чтобы упрочить свою еще не окрепшую власть, они должны были уничтожить все благородное и великое в республике. Началась расправа, и Макиавелли не избежал общей участи. Его обвинили в заговоре против кардинала Джованни деи Медичи, будущего папы Льва X, лишили должности, заставили тюрьмой и страшными муками искупить все его заслуги перед родиной.

Несмотря на ужасающие пытки, он ни в чем не сознался, ибо ему просто не в чем было сознаваться. Его заточили в С т и н к е. Чтобы понять, сколько он претерпел от жестокости своих врагов, надо знать, что это было за место. Оно представляло собой не одну, а несколько тюрем, каждая из которых имела свое наименование, свое устройство, свое назначение; в этих мрачных и скорбных стенах, как в Дантовом аду, были собраны все преступления, все бесчестья и все людские муки, туда бросали всех без разбора – и буйно помешанных, и продажных женщин, и банкротов (республика, жившая торговлей, не знала жалости к неисправным должникам); и если нужен был палач, а его почему-либо не оказывалось на месте, стражники отправлялись в Стинке, чтобы найти ему замену. Вот там-то, среди лишенных разума горемык, среди потерявших стыд женщин, среди утративших честь мужчин и очутился флорентийский секретарь. Камеры ужасной тюрьмы, выстроенные, а точнее сказать, вырытые по образцу Дзилье в Падуе и Форни в Монце, представляли собой круглые ямы, в которых узник не мог ни сидеть, ни лежать, ни стоять во весь рост. Это жуткое здание, запачканное кровью жертв, было разрушено по приказу нынешнего великого герцога; при сносе стен старой крепости во дворах, отделявших одну тюрьму от другой, были обнаружены глубочайшие колодцы, почти до краев наполненные человеческими костями. Сегодня от этого проклятого места остались лишь печальные и жуткие воспоминания, а еще – два сонета Макиавелли, написанные, или, вернее, продиктованные им в комическом и насмешливом стиле Буркьелло и Берни.

О! Поверьте, страшно читать это и видеть воочию, как великий человек, усмиритель тиранов, мужественный и суровый гражданин переносит пытку, храня улыбку на устах: он не желает оказывать честь своим палачам, принимая их всерьез.

Вот содержание этих сонетов.

О Джулиано! Здесь без солнечного света,

В зловонной яме, я влачу слепые дни,

Исполосованный, избитый. Искони Безрадостен удел гонимого поэта!

Бряцанье кандалов я слышу до рассвета.

Впиваются мне в грудь громадные слепни.

Как в Ронсевале, смрад, и в чаще Сардиньи,

В сопоставленьи с ним, – благоуханье лета.

Грохочет Этна здесь, и будто бы из тучи Средь молний, заревом пылающим объят,

Ниспосылает гром на землю Зевс могучий.

Засовы тяжкие ночь напролет скрипят,

Пронзая сердце мне внезапной болью жгучей.

Отчаянно кричит на дыбе мой собрат.

Но было мне еще мучительней стократ,

Когда я услыхал: «Здесь молятся за вас».

И в сердце робкая надежда вдруг зажглась

На то, что к Небесам молитва вознеслась,

Чтоб вы, отец родной, по милости своей Избавили меня от тягостных цепей.^[26]

Во втором сонете говорится о некоем Д а ц ц о. Кто это был – безумец или злодей?

Стихами звучными и лирой сладкогласной,

Мой герцог, тешить вас я нежных муз просил,

Чтобы смягчить ваш гнев. Вновь из последних сил Прошу простить грехи моей натуры страстной.

От слов одной из муз я стыд познал ужасный:

«Кто смел меня призвать?!» Я имя ей открыл,

Но рот мой был зажат ее рукой атласной.

«Никколо?! Неужель?! Твоя претит мне ложь:

Ты Даццо, ты злодей, чьи связаны колени.

Во тьме, средь нечистот, ты стал бледнее тени И на помешанных, наглец, ты стал похож.

Ничтожество, смешны твои мольбы и пени!

По справедливости ты в кандалах живешь!»

Я тщетно ей твердил, кто я на самом деле.

«Бред, – муза молвила. – Поди, невежа, прочь!»

О Джулиано, мне терпеть хулу невмочь!

Так докажите ей, что я – Макиавелли.^[27]

В этом сонете Макиавелли пожелал напомнить о своих комедиях. В самом деле, величайший политик Италии был еще и величайшим комедиографом своего времени.

Другие наиболее известные сочинения Макиавелли – это «История Флоренции», «О военном искусстве», «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» и «Государь». Наделенный глубоким умом, верным и острым глазом, флорентийский секретарь видел людей и события с высоты своего гения: он не боялся вонзать свой аналитический скальпель в самые неприметные жилы, в самые потаенные уголки человеческого сердца. Рожденный в эпоху разврата, коварства и насилия, он с холодным бесстрастием изучал порок и преступление; он обращался к образам древних героев, чтобы они служили примером для изнеженных и измельчавших современников. В своих трактатах он подробно и с величайшей точностью описал различные формы правления, не отдавая предпочтение ни одной из них.

Он сказал народам: «Вот как нужно основать республику, вот каковы причины ее величия и ее упадка». Он сказал государям: «Вот способ правления, единственно возможный сегодня». Это ужасно, но это неопровержимая истина: надо, чтобы государь всегда оказывался прав в глазах подданных; силу надо побеждать силой, хитрость – хитростью, ложь – ложью. Вы хотите скипетр и пурпур? Возьмите их, но знайте, с чем вы имеете дело: скипетр – это железо, пурпур – это кровь.

Макиавелли подхватил великую мысль о единой Италии, высказанную Данте. Самым серьезным препятствием к объединению страны был папский Рим. Чтобы мечта Данте и Макиавелли, мечта всех великих сынов Италии, могла сбыться, обе власти, духовная и светская, должны были устремиться к единой цели; то есть надо было найти государя, достаточно могущественного, чтобы стать во главе национальной армии, и папу, достаточно тесно связанного с этим государем либо общими интересами, либо узами дружбы, чтобы поддержать его. Дважды в своей жизни Макиавелли приходил к мысли, что он нашел такого государя и такого папу, членов одной семьи: в первый раз это были Александр VI и его сын Чезаре Борджа, а затем Лев X и его племянник Лоренцо Медичи. Им было по силам завладеть Италией и обеспечить ее независимость. Вот почему секретарь республики советовал Лоренцо пойти по пути Борджа, вот почему он обратился к нему с вдохновенным призывом освободить родину от иноземцев:

«Итак, нельзя упустить этот случай: пусть после стольких лет ожидания Италия увидит, наконец, своего избавителя. Не могу выразить словами, с какой любовью приняли бы его жители, пострадавшие от иноземных вторжений, с какой жаждой мщения, с какой неколебимой верой, с какими слезами! Какие двери закрылись бы перед ним? Кто отказал бы ему в повиновении? Чья зависть преградила бы ему путь? Какой итальянец не воздал бы ему почестей? Каждый ощущает, как смердит господство варваров».^[28]

Разве не очевиден ход мыслей того, кто сказал эти слова? Пусть вначале Италия станет единой и могущественной страной, пусть иноземцы уберутся из нашего края, и мы сами сделаемся хозяевами земли, на которой живем; и когда настанет этот день, когда древо, которое мы орошаем нашей кровью и нашими слезами, пустит глубокие корни, довольно будет даже легкого ветерка, чтобы встряхнуть его ветви и тиран, кто бы он ни был, упал, словно спелый плод, и Италия обрела свободу!

Последние годы жизни Макиавелли прошли в горести и одиночестве. Он поселился в деревне Сан Кашано и большую часть дня проводил в обществе дровосеков или за партией в триктрак с каким-нибудь своим гостем. Но вот 22 июня 1527 года он отошел в мир иной, и вместе с ним угасла надежда на независимость Италии.

Дом Микеланджело

Однажды, приблизительно в 1490 году, какой-то мужчина и какой-то мальчик оказались в одно и то же время в садах монастыря Сан Марко, где Флоренция уже начала собирать коллекцию шедевров античной скульптуры, благодаря которой галерея Уффици сегодня может соперничать с галереей Ватикана, а ее музей по своему значению считается вторым в мире.

Мужчине было лет сорок или немногим больше; он был некрасив, мал ростом и дурно сложен; однако в его некрасивом лице таилось необъяснимое обаяние, и когда это лицо освещалось лукавой, благожелательной улыбкой, а так бывало очень часто, неприятное первое впечатление от его наружности мгновенно забывалось. На нем было длинное, просторное одеяние из лилового бархата, отороченное мехом, но отнюдь не роскошное, перетянутое в талии шелковым шнуром, как халат; его шапочка напоминала теперешний жокейский картуз, башмаки были похожи на наши домашние туфли, а за поясом он не носил ни кинжала, ни шпаги, что было большой редкостью по тем временам.

Каждый раз он останавливался перед той или иной статуей и смотрел на нее любовным взглядом художника, как будто вполне понимая ее совершенную красоту.

Мальчику было лет тринадцать-четырнадцать: чувствовалось, что он щедро одарен природой и его ожидает большое будущее. На нем был серый камзол, сильно потертый и весь в пятнах краски; он держал в руке голову фавна и подправлял ее резцом.

Поравнявшись с ним, мужчина остановился.

Мгновение он молча наблюдал за мальчиком, который был так увлечен своей работой, что даже не заметил, как к нему подошли.

– Что ты тут делаешь? – с улыбкой, полной доброжелательного любопытства, спросил мужчина.

Подросток поднял голову и пристально взглянул на незнакомца, словно желая удостовериться, что тот, кто к нему обратился, вправе задавать ему вопросы.

– Вы же видите, я занимаюсь ваянием, – ответил он и снова принялся за работу.

– А кто твой учитель? – поинтересовался мужчина.

– Доменико Гирландайо, – ответил мальчик.

– Но ведь Доменико Гирландайо живописец, а не скульптор.

– Я тоже не скульптор, я живописец.

– Почему тогда ты занимаешься ваянием?

– Мне это нравится.

– А кто дал тебе резец?

– Граначчи.

– А мрамор?

– Каменотесы.

– Ты скопировал античную спульптуру?

– Да, голову фавна.

– Но ведь у нее отбита нижняя часть лица.

– Я сделал ее заново, по-своему.

– Можно взглянуть?

– Держите.

– Как тебя зовут? – спросил мужчина.

– Микеланджело Буонарроти, – ответил мальчик.

Мужчина взял голову фавна и стал разглядывать ее со всех сторон, а затем вернул юному скульптору.

– Мессер ваятель, – произнес он с лукавой улыбкой, – можно сделать замечание?

– Какое?

– Вы хотели изобразить старого фавна?

– Верно.

– В таком случае не надо было изображать его с полным ртом зубов; обычно в таком возрасте нескольких зубов уже недостает.

– Вы правы.

– Неужели?

– Значит, вы скульптор?

– Нет.

– Тогда вы живописец?

– Нет.

– Ну так, наверно, вы архитектор?

– Нет.

– Кто же вы в таком случае?

– Я художник.

– И как вас звать?

– Лоренцо Медичи.

Тут Лоренцо Медичи увидел, что по соседней аллее прогуливаются Полициано и Пико делла Мирандола, и поспешил к ним, а мальчик, оставшись один, задумался о совете, который ему дали, а главное, о том, кто дал ему этот совет.

На следующий день он закончил работу и отнес Лоренцо Медичи голову фавна. Он учел сделанное ему замечание: у фавна не хватало одного зуба.

Это та самая голова фавна, которая находится в наши дни во Флорентийской галерее.

Лоренцо угадал в мальчике мужчину, освободил его от службы в мастерской Гирландайо, куда он подрядился на три года, дал ему помещение в своем дворце, допустил к своему столу и относился к нему, как к родному сыну.

Благодаря этому событию Микеланджело понял свое истинное призвание. Он стал все реже заниматься живописью и все больше времени уделял ваянию, хотя к тому времени успел уже написать две замечательные картины, каких трудно было ожидать от столь юного художника.

Однажды его друг Граначчи, тот самый, у кого он взял резец, подарил ему гравюру Мартина Голландца; на гравюре были изображены демоны, избивающие палками святого Антония, дабы склонить его к греху. Микеланджело пришло в голову написать по этой гравюре картину, где святого окружали бы демоны в виде фантастических зверей или рыб, но он не захотел делать наброски всех этих чудовищ, не изучив прежде в натуре различные части, из которых должны были состоять их тела. И потому каждый день он приходил в зверинец или на рынок и рисовал с натуры животных, сходство с которыми ему хотелось придать своим демонам, и начал работу лишь после того, как тщательно изучил эти эскизы.

Закончив картину, мальчик отнес ее Гирландайо. Учитель удивился правдоподобию, с которым были изображены демоны, и спросил ученика, как ему удалось этого добиться. Тот показал все свои этюды и наброски с натуры. Гирландайо внимательно рассмотрел их одну за другой и покачал головой.

– Придет день, и все мы будем учиться у этого юноши, – пробормотал он, уходя к себе, и в голосе его слышалась зависть.

В другой раз некий живописец заказал Микеланджело копию с портрета, написанного одним из мастеров минувшего столетия – не знаю, кем именно, но это был настоящий мастер. Мальчик выполнил работу, а затем отдал заказчику вместо оригинала свою копию, которую он предварительно подержал над дымом, чтобы она потемнела. Живописец принял ее за оригинал и спросил, где копия.

Микеланджело расхохотался: он задумывал шалость, а создал произведение искусства.

Но, как мы уже говорили, сердце юного Микеланджело было отдано ваянию. По совету Полициано он создает «Битву кентавров» (семьдесят лет спустя, глядя на эту композицию, он скажет, что напрасно потратил столько времени на живопись); он вырезает из дерева большое распятие для церкви Сан Спирито; завершает алтарь в церкви Сан Доменико, начатый Джованни Пизано; создав статую спящего Амура, он выдает ее за античную и успешно продает в Рим; по заказу Якопо Галли он высекает из мрамора скульптуру Вакха, которая находится теперь во Флорентийской галерее; наконец, в это время по заказу кардинала Сен-Дени он создает одно из знаменитейших своих творений – скульптурную группу «Пиета», которую сегодня можно увидеть в первой справа капелле собора святого Петра.

На этом заканчивается первый период его творчества.

За прошедшие десять лет умер Лоренцо Великолепный, его сын Пьеро Медичи был изгнан из Флоренции, французы захватили Неаполь, Чезаре Борджа овладел Романьей, а Савонарола был сожжен на костре.

Раньше в своих произведениях Микеланджело увековечивал нежное, изящное и трогательное; теперь его будет вдохновлять ужасное.

Первое произведение этого нового периода – «Давид» на площади перед Палаццо Веккьо; как мы уже рассказывали, мастер высек эту статую из громадной глыбы мрамора, работу над которой когда-то начал, а потом бросил другой скульптор. Все давно успели забыть про этот мрамор, но Микеланджело отыскал его, отсек от него все лишнее и наполнил его жизнью; и хотя статую нельзя назвать шедевром, этот труд ваятеля остается подвигом.

За «Давидом» последовал бронзовый барельеф, созданный по заказу фламандских купцов и благополучно доставленный в Антверпен; потом – скульптурная группа «Давид и Голиаф», которая была отправлена во Францию, но затерялась в пути; и наконец, знаменитый картон со сценой Пизанской войны: украденный Баччо Бандинел-ли, он кусками разлетелся по всей Италии, и сегодня от него не осталось и следа, если не считать гравюры, сделанной Маркантонио с одного из его фрагментов.

Вскоре после этого Юлий II приглашает Микеланджело в Рим и заказывает ему свою гробницу. Микеланджело без промедления создает план памятника: это будет параллелограмм в тридцать футов длиной и восемь футов шириной, с четырех сторон его будут украшать сорок статуй, не считая барельефов.

Юлий II открывает для него свою сокровищницу, дает ему корабль, предоставляет в его полное распоряжение каррарские каменоломни. Через три месяца площадь Святого Петра будет завалена горами мрамора. Ни одна из римских церквей не сможет вместить подобный памятник – ни Сан Паоло, ни Сан Джованни ин Латерано, ни Санта Мария Маджоре. И Микеланджело начинает работу над памятником в соборе святого Петра, строительством которого он руководил; одной рукой этот гигант поддерживает купол, другой высекает фигуру Моисея.

Но громкая слава Микеланджело начинает беспокоить Браманте – дядю Рафаэля и, подобно всем знаменитым художникам того времени, близкого друга Юлия II. Браманте внушает папе, что заказывать собственную гробницу значит навлекать на себя беду и, когда работа будет закончена, Господь, дабы покарать его за непомерную гордыню, может приказать ему тут же туда улечься. Лицо папы мрачнеет. Гробница Юлия II так и не будет закончена.

Прежде папа приказал Микеланджело, чтобы тот при нужде в деньгах обращался прямо к нему, а не к кому-нибудь другому. И вот однажды, когда на левый берег Тибра выгрузили очередную партию мрамора, Микеланджело приходит в Ватикан попросить денег для корабельщиков. И впервые за все время своего пребывания в Риме он слышит: «Его святейшество не принимает». Микеланджело не настаивает. Возможно, думает он, это распоряжение касается всех посетителей.

Через несколько дней он снова является во дворец и слышит от придверника тот же ответ. В это время из папских покоев выходит кардинал, знающий об особом положении, какое занимает при дворе прославленный скульптор. В удивлении он спрашивает придверника:

– Разве вы не знаете Микеланджело?

– В том-то и дело, что знаю, – отвечает придверник.

– Как это понять? – изумленно восклицает Микеланджело.

Придверник молчит. В этот момент приходит Браманте – и перед ним двери открываются.

– Хорошо, – говорит Микеланджело. – Передайте папе: отныне, если он захочет меня видеть, пускай посылает за мной.

Микеланджело возвращается домой, продает свою мебель, нанимает почтовую лошадь и, проскакав без отдыха двенадцать часов, добирается до Поджибонси, городка за пределами папских владений.

Юлий II узнает о его бегстве. Только теперь папа понимает, кого он потерял. Через каждые полчаса он высылает за беглецом одного за другим пять курьеров: им приказано доставить Микеланджело в Рим живым или мертвым. Курьеры настигают его в Поджибонси; но Поджибонси находится уже на территории Тосканы, власть папы заканчивается в Радикофани; Микеланджело выхватывает шпагу – и пять курьеров возвращаются ни с чем. Они докладывают, что им не удалось догнать скульптора.

Это происшествие становится поводом для раздора между двумя государствами: либо Флоренция вернет Микеланджело, говорит папа, либо Рим пойдет войной на Флоренцию. Юлий II был одним из тех пап, которые умели добиваться своего и оружием, и словом. Гонфалоньер Содерини вызвал к себе Микеланджело.

– Ты поступил с папой так, как не решился бы поступить с ним даже французский король, – говорит он. – Мы не хотим из-за тебя ввязываться в войну: готовься к отъезду.

– Хорошо, – отвечает Микеланджело. – Меня ждет Сулейман: он хочет, чтобы я построил мост через Золотой Рог, и я уезжаю, но не в Рим, а в Константинополь.