Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

II

ПАЛАЦЦО ПИТТИ

Поскольку мы далеко еще не завершили осмотр Флоренции, прерванный из-за праздника святого Иоанна, нам, к сожалению, пришлось остаться в городе. Мы условились встретиться с нашими флорентийскими друзьями на водах Монте Катини и пожелали им доброго пути, а они пожелали нам вдоволь насладиться осмотром.

Прежде всего мы отправились в Палаццо Питти. Палаццо Питти, постоянная резиденция великого герцога, расположен, как и наш Люксембургский дворец (между ними есть некоторое сходство), на другом берегу реки. Чтобы попасть туда, надо перейти Понте Веккьо, следуя по коридору, о котором я уже рассказывал и который великий герцог Козимо, поклонник античности, построил по образцу коридора, соединявшего, если верить Гомеру, дворец Гектора с дворцом Приама.

Понте Веккьо был возведен Таддео Гадди в 1345 году на фундаментах древнего моста, сооруженного еще римлянами. Весь мост, не считая сквозного хода посредине, по обеим сторонам застроен лавками, торговать в которых, согласно указу капитана квартала, обнародованному в 1594 году, позволено одним лишь ювелирам. Указ этот остается в силе по сей день. Только вот беда: вы приходите в эти лавки, помня о том, что в свое время оттуда вышли такие мастера, как Брунеллески, Гиберти, Донателло и Бенвенуто Челлини, а встречаете там их потомков, жалких ремесленников, лишенных вкуса и выдумки, не выдерживающих никакого сравнения со своими великими предшественниками. К счастью, когда вы добираетесь до оконечности моста, взгляд, утомленный видом золотых побрякушек, отдыхает на «Геркулесе и Кентавре», одной из прекраснейших скульптурных групп Джамболоньи. Этот шедевр, созданный в 1600 году, замыкает собой эпоху шедевров – шестнадцатый век.

Сойдя с моста, вы оказываетесь на Виа Маджо, улице, с которой связаны два достаточно любопытных события. Свидетельство о первом из них, историческом, доступно всеобщему обозрению: это прелестный дом, в котором обосновалась Бьянка Капелло, когда великий герцог пожаловал ее мужу должность гардеробмейстера и, чтобы избавить себя от длинных ночных прогулок, которые, как мы помним, вызывали недовольство его отца, решил поселить любовницу поближе к Палаццо Питти. Дом можно узнать по украшающим его очаровательным фрескам, по рельефу с гербом Медичи на фасаде и по надписи, выбитой на доске из белого мрамора:

Bianca Capello,

Prima che fosse moglie a Francesco primo dei Medici,

Avito questa casa, chel ella si edificava nel 1566.^[6]

Второе событие целиком относится к области искусства; свидетельство о нем ушло навеки вместе с его участниками и живет, как легенда, лишь в памяти поэтов. Вот как рассказывают о нем.

Осенним днем 1573 года мужчина лет сорока пяти или пятидесяти стоял на пороге своего дома на Виа Маджо^[7] и вдруг увидел, как к нему приближается красивый молодой человек лет около тридцати, верхом на украшенном богатой сбруей коне, которым он правил с военной сноровкой. Поравнявшись с хозяином дома, всадник остановился и пристально вгляделся в него, словно желая удостовериться, что он не ошибся; затем спешился и подошел поближе.

– Не вы ли Бернардо Буонталенти, чудесный архитектор, чей творческий гений изобрел замечательные театральные машины, с помощью которых в этом городе недавно представляли «Аминту» Торквато? – спросил он.

– Да, – ответил тот, к кому были обращены столь приятные слова, – да, это я. Признаю, что меня зовут Бернардо Буонталенти, но не могу согласиться с преувеличенными похвалами, которыми вы из любезности сопровождаете мое имя.

В ответ молодой человек ласково улыбнулся, подошел к нему, крепко обнял его и прижал к сердцу; потом, заметив, что Буонталенти, удивленный таким изъявлением дружеских чувств, пытается узнать в новом для себя лице чьи-то, быть может, знакомые, но забытые черты, сказал:

– Вы Бернардо Буонталенти, а я Тассо. Я приехал сюда из Феррары только для того, чтобы увидеться с вами и обнять вас. Прощай, брат мой.

С этими словами молодой человек вскочил на коня и, еще раз махнув рукой на прощание, пустился галопом и вскоре исчез за углом Виа Мадзетта.

Это была первая и последняя встреча поэта и архитектора, и, тем не менее, их до конца жизни связывала искренняя дружба.

В нескольких шагах от места, где произошла описанная нами сцена, возвышается скорее поражающий своей массивностью, чем замечательный по своей архитектуре дворец Луки Питти.

Как мы уже рассказывали, Филиппо Строцци Старший выстроил близ площади Святой Троицы дворец, благородством очертаний, массивностью и прочностью которого восхищалась вся Флоренция. Это вызвало зависть у Луки Питти; в те времена он превосходил Строцци богатством, а потому задумал превзойти его и в пышности. Он призвал Брунеллески, создавшего купол Флорентийского собора и поэтому считавшегося лучшим в мире архитектором, и сказал ему, что он хочет иметь дворец, во дворе которого мог бы свободно поместиться весь дворец Строц-ци. Брунеллески взялся за дело и через несколько дней представил своему богатому заказчику план дворца; план был одобрен, и его тут же начали претворять в жизнь.

Эти события происходили около 1440 года. Тогда во Флоренции составилась оппозиция Пьеро Подагрику, и Лука Питти возглавлял ее. Пьеро Подагрик, преемник Ко-зимо Старого, который только что умер, и предшественник Лоренцо Великолепного, который только что родился, промелькнул бледной тенью, зажатый между двумя этими исполинами; он был вечно погружен в расчеты, корпел над банковскими книгами, и вдобавок телесная немощь вынуждала его постоянно пребывать за городом, на одной из его многочисленных вилл: понятно, что находиться в оппозиции к такому правителю было модно, и положение главного оппозиционера обеспечивало Луке Питти весь его кредит, все его состояние и всю его популярность.

И когда он объявил о намерении построить дворец, который затмил бы великолепием все другие дворцы, перед которым померкли бы и прекрасная резиденция Козимо Старого, и сумрачный Палаццо Строцци, все горячо поддержали его. Богачи предлагали ему свои кошельки, бедняки – свои рабочие руки, и оставалось лишь выбрать счастливцев, которым было бы позволено помогать гордецу в осуществлении его причуды; и вот, благодаря неиссякаемой щедрости кредиторов и неисчерпаемой силе рабочих, дивный дворец, возведением которого руководил великий зодчий, стал вырастать с поистине сказочной быстротой.

Но настал день, когда рвение оппозиционера Луки Питти как будто начало ослабевать. Человек, ставший во главе политической партии, уже не принадлежит себе, он превращается в вещь, в собственность, в орудие своей партии. И с этой минуты, если вы не обладаете гением Кромвеля или силой Наполеона, вам необходимо отречься от всякого собственного мнения, целиком отдать себя во власть высшей силы, которая пользуется вами, как тараном для штурма вражеских стен, и либо разрушает преграду на своем пути, либо разбивает вас об нее. У Луки Питти возникло опасение, что он может быть разбит о такую преграду; и вот однажды пошли слухи, будто он предал республику и вступил в сговор с властью, желавшей свергнуть ее.

Это был роковой день для Луки Питти: денежные сундуки, откуда он черпал средства, захлопнулись, а руки, которые ему служили, взялись за оружие, направленное против него. От его банка потребовали незамедлительного расчета по всем займам, и кредиторы проявили ту неумолимую жесткость, какая всегда сопутствует коммерческим спорам. Поступление денег прекратилось, и, хотя актив банка значительно превышал пассив, расплатиться с долгами в срок не удалось. Строительство дворца, который на три четверти уже был готов, замерло. Доверие к банкирскому дому Питти, которое зижделось на том, что он в течение двухсот лет считался образцом честности, внезапно рухнуло, словно этот золотой фундамент оказался глиняным. Потомки Луки Питти впали в бедность, а затем в нищету; и, наконец, его внучатый племянник Джованни был вынужден продать дворец, разоривший когда-то его предка, герцогу Козимо I, который только что взошел на трон; герцог приобрел здание со всеми службами за 9 000 золотых флоринов, то есть примерно за 100 000 франков на наши деньги, объявив его приданым своей супруги Элеоноры Толедской.

С этого момента недостроенный и за шестьдесят лет почти превратившийся в руины дворец Питти начал возрождаться. Работу, которую не успел завершить умерший в 1446 году Брунеллески, продолжил Никколо Браччини, по прозвищу Триболо; близ дворца были разбиты сады Боболи, при создании плана которых использовались неровности почвы – на холмах высадили деревья, в ложбинах устроили водоемы. И в 1555 году, то есть через шесть лет после его перехода в собственность Козимо Великого, Палаццо Питти, сохранивший первоначальное название, смог принять в своих стенах сиенских послов, которые привезли герцогу акт о капитуляции их города.

Козимо придавал большую важность покорению Сиены, этой вечной соперницы Флоренции в искусстве, торговле и политике. Сиена оспаривала у Флоренции честь возрождения живописи; Сиенский собор с фасадом, выложенным красным и черным мрамором, словно бросал вызов творению Брунеллески; Сиена победила в знаменитой битве при Монтеаперти, после которой Флоренция едва избегла уничтожения; наконец, в сиенском Палаццо дель Пополо все еще хранился трофей той битвы – флорентийский кароччо. Но прошлое было перечеркнуто настоящим: теперь Сиена униженно склонила голову и положила к ногам великого герцога золотую корону победителя; владычица превратилась в рабыню, республика – в провинцию; а поскольку в то время в

Европе начали складываться новые государства, Тоскана, благодаря такому территориальному приобретению, уже могла притязать на роль второстепенной европейской державы.

Вот почему капитуляция Сиены стала поводом для грандиозных празднеств в Палаццо Питти.

Три года спустя Козимо, в жизни которого это время было самым счастливым, отпраздновал в Палаццо Питти свадьбу своей дочери Лукреции с принцем Альфонсо д'Эсте, старшим сыном герцога Феррарского.

Это была та самая Лукреция, о которой уже шла речь в нашем рассказе о Палаццо Веккьо: через три года после свадьбы разнеслась весть о ее смерти. Историки утверждают, что она стала жертвой гнилой горячки. Но у народа есть чутье на правду, и оно редко его обманывает: поговаривали, будто Лукрецию убил в припадке ревности муж. Мнение народа возобладало над утверждениями историков.

Следует, однако, сказать, что этот брак, положивший конец давней борьбе за первенство между домами Эсте и Медичи, был заключен при самых счастливых предзнаменованиях; среди пышных балов, данных по этому случаю в Палаццо Питти, был и вечерний маскарад, столь великолепный, что историки не сочли для себя зазорным рассказать о нем подробно; впрочем, всякий раз, когда историки берутся описывать жизнь тиранов, три четверти таких книг почти всегда занимают рассказы о празднествах.

Маскарад представлял собой конную карусель из пяти кадрилей, каждая из которых включала двенадцать всадников; первую кадриль составляли двенадцать индийских владык, вторую – двенадцать флорентийцев в костюмах тринадцатого века, третью – двенадцать древнегреческих вождей, четвертую – двенадцать императоров, а последнюю, пятую, – двенадцать пилигримов: ее приберегли под конец, как самую роскошную. В самом деле, на каждом пилигриме было одеяние из золотой парчи, включавшее короткий плащ, сплошь расшитый серебряными раковинами, в которые были вставлены настоящие жемчужины.

В том же году и в том же дворце состоялась свадьба Изабеллы, другой дочери Козимо, к которой отец испытывал столь пылкую и странную привязанность и которая однажды заснула в большом зале Палаццо Веккьо, что едва не стало причиной гибели работавшего там Вазари. Над Изабеллой, как и над ее сестрой, тяготел злой рок, и ей суждено было быть убитой. Ее муж был Паоло Джордано Орсини, герцог Браччано. Как мы помним, это случилось на вилле Черрето: герцог, вернувшись с охоты, задушил жену веревкой, спрятанной под подушками супружеского ложа.

Примерно в это время, решив сделать Палаццо Питти еще более достойным пышных торжеств, происходивших под его крышей, Козимо поручил Амманати выстроить великолепный внутренний двор, в котором, как заносчиво мечтал первый хозяин этого жилища, мог бы свободно поместиться Палаццо Строцци. В самом деле, каждая сторона этого двора вышла на три фута шире, чем соответствующая стена Палаццо Строцци, который мог бы поместиться там, словно в гранитном футляре.

Элеонора Толедская, на чье имя Козимо купил Палаццо Питти, умерла вскоре после гибели двух своих сыновей: один был убит собственным братом, другой – отцом. (Читателю уже известно, как это произошло.) После этого страшного несчастья Козимо попытался найти утешение в новой любви и, пресытившись властью, устав от политики, передал бразды правления своему сыну Франческо, всегда готовый снова взять их в руки, если тот вдруг чересчур далеко отступит от отцовских заветов.

Первой из его возлюбленных той поры стала Элеонора дельи Альбицци. Сила этой привязанности обеспокоила Франческо, которому вскоре самому предстояло воспылать еще более страстной любовью. Он приставил к отцу шпиона, камердинера по имени Сфорца Альмени, и постоянно получал от него донесения о все более усиливающемся влиянии Элеоноры на герцога. На горе Альмени, старик Козимо заметил, что тот исполняет при нем не только обязанности камердинера. Ненависть у Козимо всегда была беспощадной, а отмщение – скорым: уверившись в предательстве слуги, он позвонил в колокольчик, и, когда лакей явился на зов, герцог, не вставая с кресла, без единого слова, без единого упрека, словно считая, что убийца не должен оправдываться даже перед своей жертвой, знаком велел ему подать кинжал, лежавший на столе; Сфорца Альмени протянул ему кинжал, держа в ладони ножны; Козимо схватился за рукоятку, вытащил клинок и вонзил его в грудь камердинера таким метким и сильным ударом, что тот, не издав ни звука, упал мертвым. Тогда Козимо снова позвонил в колокольчик и приказал убрать труп. Это произошло в Палаццо Питти 22 мая 1566 года.

Между тем, то ли потому, что Элеонора дельи Альбицци перестала нравиться герцогу, то ли потому, что описанный случай привел к некоторому охлаждению между ними, вскоре он выдал ее замуж за Карло Панчатики, а сам обратил взоры на другую юную девицу, по имени Камилла Мартелли.

Она стала для старого Козимо тем, чем была г-жа де Ментенон для старого Людовика XIV. Несмотря на противодействие родни и флорентийской знати, однажды вечером он сочетался с Камиллой Мартелли браком в дворцовой капелле, однако родня и знать вздохнули с облегчением, узнав, что, согласно брачному контракту, заключенному Козимо с новой женой, та не имела права носить титул великой герцогини.

Прожив в этом браке всего четыре года, Козимо скончался в Палаццо Питти 21 апреля 1574 года, в возрасте пятидесяти пяти лет: тридцать семь из них он был на троне.

Едва великий герцог закрыл глаза, как его вдова получила приказ покинуть дворец и удалиться в монастырь Мурате. Но поскольку ей там не понравилось и она с утра до вечера лила слезы, ей позволили выбрать другой монастырь; выбор ее пал на обитель святой Моники, где она когда-то воспитывалась; там же она впоследствии умерла, заплатив двадцатью годами затворничества за то, что имела честь два года быть любовницей Козимо I и четыре года – его женой.

Оба эти монастыря уже не существуют: они были упразднены указом 1808 года и с тех пор так и не открылись вновь.

Став свидетелем смерти Козимо, Палаццо Питти через три года после этого стал свидетелем рождения его внука. 20 мая 1577 года Иоанна Австрийская, супруга великого герцога Франческо, родила сына, которому суждено было прожить всего несколько лет. Появление на свет наследника престола стало поводом для большого торжества: из окон дворца народу бросали пригоршни золотых монет, у террасы перед дворцом поставили такое великое множество бочек с вином, открыв у них краны, что вино не успевали пить: потоки его лились до самого Понте Веккьо.

Захмелев, славные флорентийцы пожелали, чтобы и заключенные разделили с ними их радость. Народ устремился к тюрьме Стинке и высадил в ней ворота. Узники, разумеется, воспользовались этим не для того, чтобы выпить со своими освободителями, а для того, чтобы спешно перейти границу великого герцогства.

Там же, в Палаццо Питти, 10 апреля 1578 года скончалась бедная герцогиня Иоанна, освободив трон для своей соперницы, Бьянки Капелло, которая через год с небольшим, 18 июня 1579 года, сочеталась браком с великим герцогом Франческо в той самой капелле, где Камилла Мартелли венчалась с Козимо.

Вскоре после торжеств по случаю свадьбы великого герцога Франческо состоялась свадьба его дочери Элеоноры с доном Винченцо Гонзага, сыном герцога Мантуанского. На этот раз торжества были столь грандиозными, что даже выплеснулись на улицы. Одним из эпизодов этого праздника стал знаменитый бой с применением камней, который произошел на Виа Ларга и ради которого вся Флоренция разделилась на два лагеря: одним командовал Аверардо деи Медичи, другим – Пьеро Антонио деи Бар-ди. Каждая партия имела своих постоянных трубачей, и под звуки труб бойцы так рьяно взялись за дело, что уже через полчаса многие сражавшиеся, несмотря на защищавшие их железные кирасы, были серьезно ранены. Весть об этом происшествии дошла до Палаццо Питти в разгар развлечений совсем иного рода, которые великий герцог Франческо предлагал своим гостям. По его приказу конный отряд галопом поскакал разнимать дерущихся. Отряд подоспел как раз вовремя: кое-кто, не довольствуясь камнями, уже хватался за шпаги, и конникам с большим трудом удалось выполнить полученный ими приказ. Когда подсчитали потери, у обоих предводителей, Аверардо деи Медичи и Пьеро Антонио деи Барди, оказалось в общей сложности двадцать семь раненых: семеро из них впоследствии скончались от полученных ран. Кроме того, на месте были убиты одиннадцать человек из числа зрителей; но власти не слишком волновались по этому поводу, поскольку погибшие были из простонародья. Как видно, за сто лет республиканская Флоренция далеко шагнула в сторону Флоренции аристократической.

Мы уже рассказывали, что после смерти великого герцога Франческо и Бьянки Капелло, сраженных одним и тем же недугом, трон достался кардиналу Фердинандо, который без сожаления отказался от красной мантии и женился на принцессе Марии Кристине Лотарингской. Новобрачных благословил на супружескую жизнь архиепископ Пизанский, в той самой капелле дворца Питти, которая за полвека повидала столько свадеб и столько похорон, столько радостных торжеств и столько траурных церемоний.

Торжества по случаю бракосочетания нового герцога состоялись 11 мая 1589 года и своим великолепием затмили всё, что когда-либо устраивали его предшественники: готовить эти празднества было поручено Буонталенти, еще не забывшему восторженные похвалы Тассо и пообещавшему превзойти самого себя.

И вот что предстало изумленным взорам гостей на этом необыкновенном вечернем приеме.

Сначала их пригласили в знаменитый внутренний двор: этот шедевр Амманати был, подобно античному цирку, накрыт велариумом из алого полотна и с трех сторон окружен скамьями, поставленными амфитеатром; с четвертой стороны, где был выход в сад, высилась крепость, охраняемая солдатами-турками. Зрители заняли места на скамьях и у окон дворца; раздался пушечный выстрел – это был сигнал, и тут же на ярко освещенную середину цирка выехала огромная триумфальная колесница, на которой восседал некромант. Показав несколько приемов чародейства, он приблизился к великой герцогине и предсказал ей будущее. Как нетрудно догадаться, будущее ее состояло из сплошных радостей и удач, однако, в отличие от предсказаний такого рода другим сильным мира сего, это пророчество сбылось.

Вслед за колесницей некроманта появилась другая, запряженная драконом; с нее съехали два рыцаря в полном вооружении, верхом на конях, покрытых, как и они, железными доспехами; с ними прибыла целая толпа музыкантов, и, пока рыцари готовились к предстоящему сражению, музыканты выстроились под балконом, где находилась великая герцогиня, и дали в ее честь чудесный концерт.

Едва только колесницы отбыли, освободив двор, как появилась театральная машина, изображавшая гору; невозможно было догадаться, что приводит ее в движение, и казалось, будто она едет сама собой; достигнув середины цирка, гора разомкнулась, и из нее вышли еще двое рыцарей в таких же доспехах, как и первая пара: это были герцог Мантуанский и дон Пьетро деи Медичи. Четыре рыцаря начали сражаться друг с другом, но турнир был прерван появлением еще одной горы, запряженной гигантским крокодилом, которым правил маг; за горой следовала античная колесница, на которой стоял дон Вирджинио Орсини в одеянии бога Марса, окруженный восемью красивыми юными девушками в одеяниях нимф и с полными корзинами цветов; девушки забросали цветами герцогиню и ее придворных дам и при этом спели эпиталаму августейшим супругам.

Но вот эта сцена завершилась, и зрители увидели, как к цирку приближается сад; вначале сжатый как можно плотнее, чтобы проехать через ворота, он вскоре расширился на все пространство двора, и, по мере того как он расширялся, глазам присутствующих открывались пруды с плавающими по ним лодками, замки с их обитателями, источники с наядами, гроты с нимфами и, наконец, купы деревьев со стаями прирученных птиц, которые, приняв иллюминацию за солнечный свет, начали петь. Полчаса восхищенные зрители наслаждались этим волшебным зрелищем, а потом сад опять начал сжиматься, и, по мере того как он сжимался, из вида исчезали купы деревьев, гроты, источники, замки и пруды, пока сад не принял прежние свои размеры и не покинул двор через те же ворота, откуда он появился.

Вслед за этим начался турнир, однако через полчаса он вновь, как и в первый раз, был прерван, но теперь его прервал великолепный фейерверк, который пускали из ворот, окон и бойниц турецкой крепости: ее пока еще не штурмовали, а это давало знать зрителям, что развлечения этой ночи далеко еще не были исчерпаны. В самом деле, как только погасла последняя ракета, ряды скамей раскрылись, и внутри них обнаружились лестницы, ведущие в нижние залы дворца, где был накрыт ужин на три тысячи гостей. После ужина, закончившегося около полуночи, приглашенным предложили вновь занять места на скамьях.

Но каково же было изумление гостей, когда они увидели, что двор полностью преобразился: теперь он представлял собой морскую гладь, на которой покачивались восемнадцать галер разной величины, а на галерах плыло целое войско христиан: они отправились в крестовый поход, чтобы захватить турецкую крепость, подобно героям, которых навеки прославил Торквато Тассо в поэме «Освобожденный Иерусалим».

И начался штурм – нападающие прибегали ко всем военным хитростям, какие в этих случаях пускают в ход, а защитники крепости использовали все возможности обороны. И те, и другие были отлично видны в свете беспрерывного фейерверка, а также беспрестанных пушечных залпов. Наконец, после получасового жестокого сражения, в котором обе стороны выказали величайшую доблесть, крепость была взята, и гарнизон, под угрозой быть преданным мечу, вверил свою судьбу дамам, которые испросили и добились для него помилования.

Эти празднества длились около месяца. Целый месяц примерно две тысячи человек жили и кормились в Палаццо Питти; в расходных книгах великого герцога записано, что за этот месяц было выпито 9 000 бочек вина, пущено на выпечку хлеба 7 286 мешков пшеницы, сожжено 778 саженей дров, скормлено лошадям 86 500 буасо овса, сожжено на 40 000 ливров угля и съедено на 36 056 франков варенья.

Одиннадцать месяцев спустя великая герцогиня родила в Палаццо Питти сына, которого нарекли Козимо – в честь его прославленного деда.

При нем и начинается упадок дома Медичи; мы видели, как он стал пользоваться влиянием благодаря Джованни деи Медичи, как он возвысился при Козимо Отце отечества, как он расцвел при Лоренцо Великолепном, как его величие достигло апогея при Козимо I, как он оставался почитаемым и могущественным при Франческо и Фердинандо; теперь мы увидим его неудержимое падение при Козимо II, Фердинандо II, Козимо III и Джованни Гастоне, вместе с которым ему суждено было угаснуть и исчезнуть не только с политического горизонта, но и с лица земли.

Козимо II, старший из девяти детей Фердинандо и Кристины Лотарингской, унаследовал от отца три добродетели, которые, соединяясь в одном государе, приносят счастье его народу: щедрость, справедливость и милосердие. Правда, в этих его качествах не было ничего возвышенного, они свидетельствовали, скорее, о природной доброте, чем о великих замыслах. Герцог безмерно восхищался отцом и потому старался подражать ему во всем; он сделал, что смог, но лишь как подражатель. То есть как человек, который идет по следам другого, а значит, не может ни продвинуться дальше, ни подняться выше, чем его предшественник.

Иными словами, начавшееся царствование оказалось таким же, как недавно завершившееся, – спокойным и счастливым для народа, хотя нетрудно было заметить, что древо Медичи истратило лучшую часть своих жизненных соков на Козимо I и теперь чахнет день ото дня. Все сделанное за восемь лет, пока Козимо II занимал тосканский трон, было лишь бледной копией того, что свершалось за двадцать один год правления его отца: он возводил укрепления вокруг Ливорно, как и отец, покровительствовал искусствам и наукам, как и отец, продолжил работы по осушению болотистых местностей на морском побережье, начатые отцом. Если говорить об искусстве, то Козимо II, как его отец Фердинандо и как его дед Козимо I Великий, сделал все возможное, чтобы замедлить уже ощущавшийся упадок флорентийской школы; превосходно умея рисовать, он поддерживал главным образом то искусство, которым занимался сам; однако он не обделял вниманием ни ваяние, ни зодчество, а напротив, испытывал к ним явный интерес, поскольку всякий раз, проезжая перед Лоджией Орканьи и «Кентавром» Джамболоньи, он приказывал кучеру ехать шагом, ибо, по его словам, не мог вдоволь наглядеться на эти два шедевра. Пьеро Такка, ученик Джамболоньи, закончивший работу над статуями Филиппа III и Генриха IV, которую не успел завершить его учитель, был в большом почете при дворе, равно как и архитектор Джулио Париджи. И все же, повторяем, наибольшим расположением герцога пользовались художники. В кругу близких друзей, с которыми он встречался чаще всего, были Чиголи, Доменико Пассиньяно, Кристофано Аллори и Маттео Росселли. Он также покровительствовал Жаку Калло, выполнившему по его заказу часть своих гравюр, превосходному медальеру Гаспаро Молла и резчику по камню, непревзойденному мастеру инкрустации – Джакомо Ауттети.

Но сколько бы ни поощрял он науки и искусства, все созданное при нем в живописи и в скульптуре было создано живописцами и ваятелями второго разряда, а единственным более или менее крупным научным открытием, ознаменовавшим его царствование, стало открытие Галилеем спутников Юпитера, которые этот великий человек, в благодарность за то, что герцог призвал его в Тоскану, назвал «звездами Медичи». Земля, породившая столько великих людей и великих творений, начинала оскудевать.

Уже страдая тяжким недугом, ставшим причиной его смерти, великий герцог Козимо II захотел сам положить первый камень в фундамент нового крыла, которое он задумал пристроить к Палаццо Питти. Этот камень принесли в спальню герцога и в его присутствии благословили; затем больной, взяв серебряный мастерок, покрыл камень слоем извести, после чего камень был заложен в основание фундамента, вместе со шкатулкой, куда поместили несколько медалей, а также несколько золотых и серебряных монет с изображением умирающего государя и три таблички с латинскими надписями: две из них были сочинены Андреа Сальвадору третья – Пьеро Веттори Младшим. Едва стена, поднимавшаяся над фундаментом, обозначилась, Козимо II скончался: ему было тогда тридцать два года.

Трон унаследовал его старший сын Фердинандо II; но юному герцогу было всего одиннадцать лет, и до его совершеннолетия, то есть до того, как ему исполнится восемнадцать, герцогством должны были управлять две регентши – бабка, великая герцогиня Кристина Лотарингская, и мать, эрцгерцогиня Мария Магдалина Австрийская. За время их регентства в Тоскане не произошло никаких примечательных событий.

Выйдя из-под опеки, Фердинандо II, как подобает христианскому государю и почтительному сыну, прежде всего отправился в Рим, чтобы поклониться главе католической церкви, своему соотечественнику Урбану VIII, а оттуда – в Германию, чтобы получить там благословение от своего дяди по материнской линии.

Вернувшись, он принял власть над своим государством.

Впрочем, в его время, как еще и сейчас, управлять тосканцами было нетрудно. Кипящий страстями город Фа-ринаты дельи Уберти и Ринальдо дельи Альбицци исчез без следа, подобно тем древним городам, которые были погребены под пеплом и на месте которых отстроили новый город, а они из глубины своей могилы не напомнили о себе ни единым движением, ни единым вздохом. Со времени правления Фердинанда I у Тосканы, если можно так выразиться, не было истории. Так Рейн, начав свой бег среди ледников и потухших вулканов, низвергнувшись с огромной высоты в Шаффхаузене, прокатив свои сумрачные, грозные, ревущие воды через теснины подле Бингена, среди крутых утесов Драхенфельса и возле скалы Ло-релей, разливается широкой, спокойной, прозрачной волной на равнинах близ Везеля и Нимвегена, чтобы затем, даже не достигнув моря, затеряться в песках вокруг Горин-хема и Вандрейхема. Надо полагать, что в своем нижнем течении он безопаснее и приносит больше блага; однако люди стремятся увидеть лишь его истоки, его водопад и часть русла между Майнцем и Кёльном, где он с такой неукротимой силой прорывается сквозь сжимающие его берега.

И потому все долгие годы своего царствования сын Козимо II заботился не о том, чтобы сохранить мир в собственном государстве, а о том, чтобы не допустить раздоров у соседей. Он защищает герцога Неверского от гнева императора Фердинанда; пытается помочь герцогу Одоар-до Пармскому сохранить его владения; защищает Лук-кскую республику от посягательств Урбана VIII и его племянников; старается примирить герцога Фарнезе и папу и, наконец, выступает посредником между Александром VII и Людовиком XIV; так что если порою он все же готовится к войне, то лишь с одной целью – любой ценой сохранить мир: только ради этого он восстанавливает военный флот, затевает бесконечные маневры войск и заканчивает возведение укреплений в Ливорно и Порто Феррайо.