Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 34 страниц)

Никто не смог бы сосчитать, сколько бриллиантов и сколько кружев было этим вечером в Перголе. Знатные семьи извлекли из шкатулок и сундуков все дедовское богатство. Зал кругом сверкал драгоценными уборами; но победительницами в этом состязании были княгиня Корсини, княгиня Элиза Понятовская и герцогиня ди Казильяно.

Не знаю, зачем в театральных залах Италии поют: возможно, это один из пережитков старины, от которых трудно отделаться. В течение трех часов, пока длится представление, ни один человек не смотрит и не слушает то, что происходит на сцене, – если только, как я уже говорил, там не идет балет. Каждый занят беседой или кого-то лорнирует, а музыка, понятное дело, только мешает разговору. Вот почему итальянцы отдают предпочтение операм с небольшим инструментальным сопровождением: они не могли простить Мейерберу, что он заставляет себя слушать.

В дни праздничных спектаклей на представлении, как правило, присутствует великий герцог с семьей. Как только он появляется в ложе, все встают, оборачиваются, кланяются и аплодируют; затем опять усаживаются, надевают шляпы – и перестают его замечать. Впрочем, присутствие великого герцога не может ни предотвратить провал представления, ни способствовать его успеху, оно не препятствует ни освистыванию, ни аплодисментам. В Тоскане узнают о присутствии государя так же, как о присутствии солнца – по теплу и благости, которые разливаются вокруг. Повсюду, где он появляется, людям становится еще радостнее, вот и все.

Спектакль обыкновенно заканчивается в половине двенадцатого. Это только в Германии ложатся спать в десять часов, а в половине девятого уходят из театра, чтобы успеть поужинать. В Италии едят немного, а ужинают только во время карнавала; любителей вкусно поесть тут наперечет, на них показывают пальцем и относятся к ним с превеликим почтением.

После пребывания в Перголе начинается раут; вместо того чтобы не мешкая выйти из театрального зала, как это делают у нас, и ожидать свою карету в вестибюле или на лестнице, все переходят в прилегающий к театру большой зал, где летом прохладно, а зимой тепло, и там составляют планы на следующий день. Любопытно посмотреть на происходящее, а главное – послушать имена, которые при этом называют: за десять минут перед вами поочередно предстают Корсини, Пацци, Герардеска, Альбицци, Каппони, Гвиччардини – все блистательные старинные имена, запечатленные в истории с двенадцатого или тринадцатого столетия; вам кажется, будто вы перенеслись в славную эпоху гонфалоньеров и что в дверях вот-вот появится Лоренцо Великолепный.

Примерно час спустя мы вернулись к себе. Колокола все еще трезвонили, но на этот раз я набил уши ватой и заснул как убитый; разбудило меня солнце.

В этот день устраивались гонки колесниц, Корсо, иллюминация на Арно и бал в Казино деи Нобили. Одним словом, было чем заняться. Гонки колесниц начинались в час пополудни на Пьяцца Санта Мария Новелла, и оказаться у окон, выходящих на эту площадь, было мечтой каждого. Хозяевам домов можно было позавидовать, или, вернее, посочувствовать, ведь еще за две недели до гонок они должны были готовить места для всех своих знакомых – от таких хлопот можно потерять голову.

Однако нам не пришлось искать места: иностранец во Флоренции находится на особом положении. Если у него есть нужные рекомендации, он может жить там, ни о чем не заботясь. Его ведут к себе в дом, сажают в свою карету, везут на праздник, берут с собой в театр, а после отвозят в гостиницу. Развлекать приезжего иностранца считается чуть ли не национальным долгом, и люди готовы сделать для этого что угодно. К несчастью, иностранец, как правило, существо угрюмое и неблагодарное; если ему весело, он не желает в этом признаться, а уехав из города, он дурно отзывается о тех, кто его развлекал. Впрочем, эта досадная мелочь не отбивает у флорентийцев желание помогать приезжим; очевидно, они поступают так потому, что считают себя обязанными так поступать; они полагают, что гостеприимство, как и прочие добродетели, несет награду в себе самом.

Князь Иосиф Понятовский предоставил нам свидетельство всегдашней любезности флорентийцев, за которую, увы, многие платят черной неблагодарностью: он позаботился обо всем и дал знать, что отвезет нас в дом синьора Финци, выходящий окнами на Пьяцца Санта Мария Новелла. Он заехал за нами не в условленное время, а на полчаса раньше. Благодаря этому можно было рассчитывать, что нам достанутся места на балконе.

Пьяцца Санта Мария Новелла – одна из красивейших площадей во Флоренции; именно здесь стоит чудесная церковь, которую Микеланджело называл своей супругой. Здесь же по воле Боккаччо встретились семь его героинь, семь юных флорентиек, решивших после чумы 1348 года удалиться в сельскую глушь, чтобы рассказывать там знаменитые новеллы, которые дают весьма своеобразное представление о нравах тогдашних дам, если только верить на слово автору.

Те, кто любуется церковью Санта Мария Новелла снаружи, не будут разочарованы, когда зайдут внутрь. Двери работы Альберти не уступают прекраснейшим образцам этого рода, а внутри храма можно увидеть целую галерею фресок и картин, интересных тем более, что самые ранние из них созданы византийскими мастерами, а самые поздние – современными художниками.

Нам удалось осмотреть все, что осталось от наследия первых, ибо время для такого осмотра оказалось как нельзя более подходящим. Средневековые шедевры находятся в подземной капелле, и обычно к ним невозможно подобраться: путь преграждают деревянные помосты и ступени, которые хранят там триста пятьдесят дней в году, а раз в полгода вытаскивают наружу, чтобы соорудить из них амфитеатр для зрителей на скачках Барбери. А поскольку скачки должны были состояться на следующий день, то капелла была совершенно пуста; правда, я выиграл от этого мало: время и сырость сделали свое дело и от творений византийских мастеров, без которых во Флоренции не было бы Чимабуэ, сохранились лишь жалкие остатки.

Но если фрески учителей можно считать почти утраченными, то картина ученика нисколько не пострадала: я говорю о знаменитой «Мадонне в окружении ангелов», которую Карл Анжуйский не погнушался осматривать в мастерской художника и которую торжественно перенесли в церковь, причем впереди шли трубачи республики, а замыкала процессию вся флорентийская Синьория. Тот, кто, подобно мне, после созерцания византийской живописи перешел к осмотру итальянской, способен понять такой восторг. Иначе было бы трудно поставить себя на место тех, кто восторгался «Мадонной» Чимабуэ в тринадцатом столетии. Если вы хотите проследить, как развивалось итальянское искусство в дальнейшем, идите затем в капеллу Строцци, которую Андреа и Бернардо Орканья, эти великие живописцы-поэты, украсили фресками, изображающими Ад и Рай. В Аду любители занятных историй обнаружат судебного исполнителя, пришедшего описывать мебель Андреа в тот самый день, когда художник получил заказ от Строцци Старшего (чиновника можно узнать по свернутому в трубку документу, торчащему у него из-под шляпы); после этого вы направитесь на поиски фресок фра Липпи, на которых запечатлены апостолы Филипп и Иоанн; обойдя алтарь, вы найдете на клиросе шедевр Гирландайо – капеллу, навеявшую Микеланджело замысел Сикстинской капеллы; свои поиски вы закончите осмотром «Святого Лаврентия» Маккьетти и «Мученичества святой Екатерины» Буджардини – картины, на которой фигуры солдат написал Микеланджело. И под конец вы преклоните колена перед двумя «Распятиями» – работы Джотто и Брунеллески. Первый из этих двух шедевров исполнен простодушного смирения, второй выражает безропотное страдание. Глядя на это творение Брунеллески, Донателло заметил: «Изображать Христа – твое дело, Брунеллески, мое дело – изображать крестьян».

Но это еще не все, что здесь есть: после церкви вам предстоит осмотреть монастырские клуатры, после фресок Орканьи – гризайли Паоло Уччелло; после капеллы Строцци – капеллу Испанцев; после работ фра Липпи, живописца-реалиста, стремившегося показать живую плоть, – живопись благочестивого идеалиста Симоне Мемми; и для того, чтобы увидеть все это – церковь, капеллы, клуатры, фрески и картины, – надо проделать путь не более чем в пятьсот шагов. Такое изобилие красот свойственно Италии, где каждая церковь или монастырь вмещает в себя целую историю искусства.

Когда я заканчивал осмотр, на площади раздались радостные крики: во Флоренции кричат только в знак ликования. Там что-то начинается, подумал я и побежал к двери, выходившей на площадь. Действительно, на площади появились солдаты, которые оттесняли зрителей за пределы круга, предназначенного для состязания колесниц; но любопытно было наблюдать, как солдаты выполняли свою задачу. Мы уже говорили, что народ – властитель Тосканы, и это его, по правде говоря, следовало бы называть «ваше высочество», если уж все расставлять по своим местам; поэтому солдаты, как правило, обращаются к народу с величайшим почтением. Его вежливо просят отойти подальше; объясняют, что побеспокоили лишь затем, чтобы доставить ему удовольствие; заверяют, что если он согласен подчиниться, то его ожидает чудесное развлечение; и добродушный народ, который оттесняют с улыбкой, отступает, улыбаясь и обмениваясь с солдатами множеством веселых, незлобивых шуток. Здесь никогда не бьют по ногам прикладом, не тычут в грудь кулаком; если солдат хотя бы щелчком тронет флорентийца, его на неделю отправят на гауптвахту. Неплохо было бы открыть во

Флоренции школу для французских жандармов, вроде школы для наших художников, которую мы уже основали в Риме.

Я поспешил занять приготовленное мне место на балконе синьора Финци. Мгновение спустя в лоджии Сан Паоло, изящном портике, возведенном Брунеллески напротив церкви Санта Мария Новелла, появились великий герцог и весь его двор; затем с улицы Борго Оньиссанти выехали десятка два всадников, возвещая о прибытии состязающихся. И почти сразу же на площадь выехали крупной рысью четыре упряжки: их возницы были одеты, как древние римляне, а колесницы имели форму античных. Здесь были представлены четыре партии, которые некогда боролись за победу в римских цирках – «красные», «зеленые», «желтые» и «синие». Вполне можно было подумать, что мы перенеслись на двадцать веков назад и присутствуем на празднестве, устроенном Нероном.

К сожалению, флорентийская полиция, озабоченная прежде всего тем, чтобы праздник не сменился бедой и люди, которые пришли на него с улыбкой, не ушли обратно в слезах, определяет победителя заранее. А потому трое возниц должны пропустить вперед четвертого, избранника buon governo^[5], который одерживает победу без всяких усилий, но затем, чтобы утешить потерпевших поражение соперников, ведет их в кабачок. Результаты гонок тем более легко подстроить заранее, что и колесницы, и лошади принадлежат почтовому ведомству, а возницы «красных», «синих», «зеленых» и «желтых» – не кто иные, как перевозчики почты. В этот раз постановили, что приз получит «красный» возница: все было по справедливости, каждые пять лет одному из четверых поочередно выпадет быть победителем, и сегодня настала его очередь.

Но в толпе распространился слух, столь же поразительный, как тот, что дошел до Ахилла перед встречей с Агамемноном: говорили, будто накануне «красный» и «синий» возницы повздорили и «синий» возница прямо заявил «красному», что он не позволит ему одержать победу с обычной легкостью. «Красный» возница, заранее знавший, что в его распоряжение предоставят двух лучших почтовых лошадей, стал насмехаться над соперником; и тогда «синий» возница, дав себе слово выполнить угрозу, высказанную им открыто, предварил состязание тем, что насыпал своим лошадям двойную порцию овса и заставил их выпить фьяску монтепульчано, которую дали ему самому. И теперь лошади «синего» возницы выказывали такой необычайный пыл, что «красный» возница, хотя и был уверен в превосходстве своих скакунов, все же время от времени бросал тревожные взгляды на упряжку соперника.

Наконец, загремели трубы, заплескалось на ветру древнее знамя республики, и в то же мгновение четыре колесницы, которым предстояло трижды объехать кругом площадь (границей служили два обелиска, установленные на противоположных ее сторонах), понеслись вперед с быстротой, делавшей честь почтовому ведомству Тосканы. Но с первого взгляда стало ясно, что за победу поспорят двое возниц – «красный» и «синий»: лошади «синего», воодушевленные двойной порцией овса и бутылкой вина, а еще больше – злобой возницы, которая передалась его хлысту, на самом деле обрели резвость, обещанную ими вначале. Согласно распоряжению полиции, перед началом состязания колесницы выстроились так, что «красному» досталось самое выигрышное место: он должен был проезжать ближе всего к обелискам. Однако на первом же круге «синий» попытался отнять у соперника это преимущество. Судьи, хотя и не сразу, заметили, что на площади развернулось настоящее состязание; это стало для них неожиданностью, однако вмешиваться было уже поздно. На половине второго круга «синий» возница сделал попытку обогнать «красного»; «красный» же, решив подхлестнуть своих лошадей, промахнулся и хлестнул соперника по лицу; соперник ответил ему тем же. После чего они принялись ожесточенно хлестать друг друга, к большой радости лошадей, которые, впрочем, разделяли азарт своих хозяев, а потому неслись во весь дух. Но тут разом произошли два несчастных случая: обмениваясь ударами, возницы до того увлеклись, что забыли о лошадях, и, когда обе колесницы поравнялись с обелиском, «синяя» задела поворотный столб, а «красная» зацепила «синюю». Удар был такой силы, что все четыре лошади свалились наземь, и «синий» возница упал, запутавшись, как некогда Ипполит, в поводьях своих лошадей. «Красный» вылетел из колесницы и упал шагах в десяти впереди нее. «Зеленый» возница решил проскочить между ступенями церковной паперти и «красным» возницей, но его колесница наехала на две нижние ступени и перевернулась. А «желтый» возница, который, согласно программе, должен был прийти последним и поэтому держался на почтительном расстоянии от остальных, сумел вовремя остановиться, вследствие чего и он сам, и его упряжка остались целы и невредимы.

На зрителей, вовсе не ожидавших такого зрелища, оно произвело громадное впечатление. Со времен состязаний Нерона никто не видел подобного. Вся площадь разом зааплодировала. Этот звук, словно по волшебству, вернул силы «красному» вознице, который, в сущности, почти не пострадал от падения: он тут же встал и снова забрался в свою колесницу; ему удалось быстро отцепить ее от экипажа соперника, и она галопом понеслась дальше. В свою очередь, «синий» возница тоже встал на ноги и принялся с упорством отчаяния догонять «красного», однако на этот раз безуспешно – его лошади, отрезвев, охладели к борьбе. «Желтый» возница проехал между перевернувшейся колесницей «зеленого» и обелиском и теперь оказался не четвертым, как было задумано, а третьим; один лишь несчастный «зеленый» возница остался на месте – несмотря на все свои усилия, он не смог поднять колесницу и поставить на ноги лошадей; тем временем «красный» закончил последний круг и выиграл состязание.

Тотчас же заиграли трубы, на колесницу победителя поднялся знаменосец, и «красный» возница отправился получать, уж не знаю где, полагающийся ему приз; три четверти зрителей последовали за ним, еще четверть осталась на площади, чтобы утешить побежденных. Впрочем, замысел buon governo благополучно осуществился: «красный» возница получил венок, сплетенный для него отеческой рукой гонфалоньера, а если в программе и произошли изменения, то публика, как мы видим, от этого только выиграла.

Однако великий герцог и юные эрцгерцогини страшно испугались. Они прислали узнать, не получил ли кто-нибудь серьезных ранений, но, к счастью, упавшие возницы отделались несколькими царапинами. Толпа сразу же разошлась: наступило время ужинать, а с восьми часов вечера до двух часов ночи вся Флоренция собиралась на набережных Арно.

Как мы уже сказали, нас пригласили в Палаццо Кор-сини, чтобы из его окон полюбоваться ночными празднествами. Герцогиня ди Казильяно, невестка князя, одна из самых артистичных и остроумных женщин Флоренции, соблаговолила пригласить нас от имени свекра. Приглашение стало для нас неожиданностью, ибо, по нашим сведениям, князь находился в Риме. Но первый же знакомый, с которым мы об этом заговорили, ответил нам, что князь, по всей видимости, должен вернуться из Рима, чтобы оказать торжественный прием не только соотечественникам, но также и иностранцам, привлеченным во Флоренцию желанием взглянуть на великолепие престольного праздника святого Иоанна. И действительно, в доме у синьора Финци мы узнали, что князь только что прибыл во Флоренцию.

По знатности и занимаемому положению князь Корси-ни – один из первых вельмож в мире; насколько я помню, он потомок брата или племянника Климента XII, которому после его девятилетнего понтификата благодарные римляне воздвигли на Капитолии бронзовую статую. Во время его пребывания на Святом престоле Корсини получили княжеский титул, но историческая известность этой семьи восходит к первым годам существования республики. Гордая женщина, ставшая женой Макиавелли и вдохновившая его на очаровательную сказку «Бельфагор», была из рода Корсини.

Наполеон, отлично разбиравшийся в людях и умевший использовать их таланты к своей выгоде, обратил внимание на князя Корсини. Он вызвал князя во Францию, сделал его государственным советником и офицером ордена Почетного легиона. Чтобы удостоиться таких почестей при Наполеоне, надо было быть не просто достойным человеком, но еще и сильной личностью; князь Корсини был одновременно и тем, и другим. Именно ему Наполеон поручил принцессу Элизу, когда она отправилась во Флоренцию, где ее ждала корона великой герцогини.

Наполеон пал и в падении увлек за собой всю свою семью. Князь Корсини, получивший до этого французское подданство, снова стал итальянцем. И тогда Рим назначил его сенатором, как до этого Франция назначила его государственным советником. Князь Корсини приехал в Рим; у него появилась возможность показать людям блеск своего имени, своего положения, и он не упустил ее, ибо никогда не упускал возможности такого рода. Три дня фонтаны Капитолия изливали вино; три дня на форуме стояли накрытые столы, за которыми могли угощаться все желающие. Со времен Цезаря город не видел ничего подобного: за это было заплачено 45 000 скудо, то есть примерно 270 000 франков на наши деньги.

И потому, когда великий герцог Тосканский задумал посвататься к сестре короля Неаполитанского, именно князю Корсини было поручено вести эти переговоры. Князь согласился исполнить эту миссию, но лишь с условием, что ему будет позволено взять все расходы на себя. Великий герцог оценил этот истинно княжеский поступок и предоставил князю полную свободу действий. И тот прибыл к неаполитанскому двору, словно посланник императора. Зато, когда этот брак был заключен, великий герцог пожаловал князю Корсини звезду Святого Иосифа с бриллиантами.

Раз в два или три года князь Корсини дает бал; этот бал обходится ему в сорок или пятьдесят тысяч франков. За несколько дней до отъезда из Флоренции мне довелось побывать на одном из этих празднеств; там было полторы тысячи гостей. Всю ночь напролет всем без исключения подавался ужин, каждый лакей был в ливрее цветов Кор-сини, а на каждом столовом приборе, каждом канделябре и каждом табурете красовался герб Корсини. Тем не менее говорили, что в старинном дворце князя нашлось бы все для приема еще пятисот гостей.

И потому не стоит удивляться, что князь вернулся из Рима только ради того, чтобы порадовать флорентийцев праздниками: и правда, когда проходишь под его балконом, можно подумать, будто праздники эти устраиваются скорее в его честь, нежели в честь святого Иоанна.

Вход в Палаццо Корсини поистине великолепен; когда поднимаешься по лестнице, которую венчает статуя Климента XII, кажется, что ты попал в Версаль: в вестибюле могли бы свободно поместиться и даже танцевать до тысячи человек. Как только мы вошли, княгиня Корсини, с которой мы еще не были знакомы, приблизилась к нам, выказывая чисто французскую любезность и грацию. Княгиня родом из России: она оставила азиатскую Италию ради Италии европейской, Крым – ради Тосканы, Одессу – ради Флоренции; это молодая красивая женщина с величественной осанкой, и платье из золотой парчи и бриллиантовые ожерелья придают ей сходство с владычицей средневекового замка. Прекрасный дворец, кругом увешанный творениями Тициана, Рафаэля и Ван Дейка, как нельзя лучше соответствует облику хозяйки, словно сошедшей с одного из этих полотен.

В жизни не забуду захватывающего зрелища, которое предстало перед моими глазами, когда я, прогуливаясь по ярко освещенным гостиным, бросил в окно взгляд на Арно: река сплошь была залита ослепительным сиянием. Итальянцы в совершенстве владеют искусством размещать праздничные огни. Множество лодок, расцвеченных флагами, с веселыми компаниями, которые приветствовали друг друга, под звуки музыки скользили буквально между двумя стенами пламени. Повсюду, где только можно было увидеть воду, вода эта отражала огонь: казалось, Арно, словно Пактол, катил потоки золота.

После фейерверка гости стали разъезжаться. В половине десятого начинался бал в Казино, и поскольку туда должен был явиться двор, флорентийская аристократия, по обычаю, должна была принимать его там. К великому моему сожалению, пришлось распрощаться: не с князем и княгиней – с ними мне еще предстояло скоро встретиться, а с их дворцом, который мне не терпелось увидеть снова. Правда, разлука оказалась недолгой: на следующий день мы обедали там у княжеской четы.

Поскольку гости явились к князю Корсини уже в придворных костюмах, всем оставалось лишь переместиться на сотню шагов, чтобы попасть на бал в Казино. Под придворным костюмом я подразумеваю белый галстук, орденские ленты, кресты и звезды. Что касается мундира, то его можно не надевать даже на бал в Палаццо Питти: герцог не настаивает на этом. Мундир необходим лишь на приеме по случаю Нового Года и на концертах во время Великого поста.

Дом, в который мы вошли, составлял разительный контраст с тем, который мы перед этим покинули. Нет ничего богаче и пышнее, чем Палаццо Корсини, нет ничего проще и скромнее, чем Казино. Это небольшое здание, одним фасадом выходящее на набережную, другим – на площадь Святой Троицы и состоящее из четырех или пяти комнат, стены которых попросту выкрашены клеевой краской. Одна из этих комнат предназначена для бала, остальные – для бильярда и виста.

Мы вошли в Казино вскоре после того, как туда прибыл двор. В первой комнате послы иностранных государств ожидали прибывающих соотечественников и одного за другим представляли их дежурному камергеру. Этим и ограничивался церемониал. Выполнив эту формальность, приглашенные могли войти в бальный зал. На балу великий герцог и члены его семьи, по сути, ничем не отличаются от тех, кто их окружает: разница между ними и остальными гостями состоит лишь в том, что для эрцгерцогинь приготовлены кресла, а дочери герцога, вместо того чтобы ждать, когда их пригласят на танец, сами выбирают себе кавалеров, с которыми они желают танцевать, и, чтобы пригласить их, посылают к ним своих камергеров. Выбор кавалеров ограничивается очень узким кругом – обычно это люди, занимающие те или иные должности в Палаццо Питти. Как правило, этой чести удостаиваются сыновья князя Корсини, сыновья графа Мартелли, маркиз Торриджани и граф Челлани. Разумеется, если в зале присутствует какой-нибудь иностранный принц, ему оказывается предпочтение.

В три часа утра двор покинул зал, что не помешало, однако, страстным любителям танцев продолжать бал. Не относясь к их числу, мы незамедлительно откланялись и вернулись к себе в палаццо.

День 25 июня был не так заполнен развлечениями, как предыдущий: нас ожидали только Корсо, скачки Барбери и Пергола. Кроме того, как я уже говорил, мы были приглашены на обед к князю Корсини. Со всем этим еще можно было управиться.

Корсо проходил так же, как и в предыдущие два дня, и мне нечего добавить к тому, что я уже рассказал читателям. В три часа мы явились на обед к князю Корсини; обед был подан на два часа раньше, чтобы мы могли успеть на скачки Барбери.

Французу, оказавшемуся за границей, чрезвычайно редко выпадает случай насладиться живой и непринужденной беседой на парижский лад: по-настоящему начинаешь ценить это удовольствие лишь тогда, когда его лишаешься и остается только мечтать о нем. Помню, однажды некая провинциалка спросила при мне у г-жи Нодье, рассказывавшей о наших вечерах в Арсенале: «Сударыня, будьте так добры, скажите, кто у вас направляет беседу?» – «Бог мой, – отвечала г-жа Нодье, – да никто ее не направляет, дорогая, она идет сама собой». Ответ весьма удивил провинциалку: она полагала, что у беседы, точно у благовоспитанной барышни, непременно должна быть гувернантка.

Ну так вот: подобная беседа, беззаботная, легкомысленная, глубокая, красочная, веселая, поэтичная, этот изменчивый Протей, эта неуловимая фея, эта резвящаяся ундина, которая рождается из пустяка, цепляется за каприз, воспаряет на волне восторженности и вновь снижается, прибитая к земле какой-нибудь шуткой, согревается доверительной близостью, умирает от небрежения, разгорается вновь из крохотной искры и опять блистает, словно пожар, гаснет внезапно, как метеор, а потом, неизвестно почему, вдруг возрождается, – подобная беседа, по которой наш изголодавшийся разум тосковал сильнее, чем самый привередливый желудок томится по хорошему обеду, ожидала нас у князя Корсини. Князь вспоминал Париж, а герцогиня ди Казильяно предвкушала встречу с ним; что касается княгини, то она была русская, а ведь мы знаем, насколько нам самим трудно отличить русскую от француженки. Мы говорили обо всем и ни о чем: о бале, о политике, о жокей-клубе, о туалетах, о поэзии, о театре, о философии, и, когда все встали из-за стола, мы успели обменяться столькими мыслями – хотя никто из нас не смог бы сказать, о чем сейчас шла речь, – что какому-нибудь провинциальному городку этого хватило бы на целый год.

Обед продолжался до половины пятого; в пять часов должны были состояться скачки. Князь Корсини предоставил в наше распоряжение летний дом своего второго сына, маркиза ди Лайатико, губернатора Ливорно. Поскольку начало скачек было у Порта аль Прато, лошади мчались прямо под окнами этого дома: мы покинули одно гостеприимное жилище, чтобы оказаться в другом.

Во Франции летний дом князя Корсини назвали бы дворцом. Мы вошли через главный вход: это немаловажная подробность, если знать здешние обычаи, ибо главный вход открывается лишь для великого герцога, эрцгерцогов и самого князя Корсини. В тот день имелся и еще один повод, чтобы открыть парадный вход. Юные эрцгерцоги должны смотреть на скачки не откуда-нибудь, а именно с балкона летнего дома князя Корсини. Я говорю «должны», так как предполагаю, что между Палаццо Питти и Палаццо Корсини, между одним княжеским родом и другим, существует на этот счет давний уговор. Внук князя Корсини, очаровательный ребенок лет пяти-шести, оказывал достойный прием юным эрцгерцогам – детям примерно того же возраста.

Приближалось время начала скачек; мы заняли места у боковых окон и на боковых балконах: окно и балкон на середине фасада предназначены для эрцгерцогов. Улица несказанно преобразилась. С каждой ее стороны был сооружен амфитеатр из ступеней, поднимавшихся до высоты второго этажа, так что окна во вторых этажах казались верхними ступенями амфитеатра. Поскольку над окнами второго этажа располагались окна третьего, а над окнами третьего – крыша и все ступени, окна и крыши были заняты мужчинами, женщинами и детьми, в целом это составляло пространство высотой около пятидесяти футов, сплошь заполненное зрителями. Добавьте к этой живой картине, шумливой и пестрой, длинные полотнища узорчатого шелка различных цветов, которые в Италии по праздникам принято вывешивать на балконах, – и вы сможете представить себе зрелище, открывшееся перед нами повсюду, насколько хватало глаз.

Вскоре наше внимание сосредоточилось на скакунах: это были пять красивых лошадок небольшого роста, рожденных в Тоскане, ибо за приз на этих скачках могут состязаться лишь тосканские лошади. Часть денежного приза – дар великого герцога, другая часть составляется из сделанных ставок. На бедре у лошадей виднелся номер, под которым они скакали, а на спине и на боках болтались похожие на каштаны железные шарики с острыми, как иглы, наконечниками, предназначенные для того, чтобы придать скакунам резвости. Хозяева вывели лошадей и выстроили их в ряд у натянутой веревки: по сигналу веревка должна была упасть и освободить им дорогу. Дистанция, которую им предстояло преодолеть, составляла приблизительно две мили; начиналась она, как мы уже сказали, у Порта аль Прато и заканчивалась у Порта алла Кроче. О победе и о победительнице должны были возвестить пушечные выстрелы, от одного до пяти, в зависимости от номера выигравшей лошади.

Прозвучал сигнал, веревка упала, пять скакунов понеслись галопом по Борго Оньиссанти и вскоре исчезли из виду. Через пять-шесть минут раздались два пушечных выстрела: выиграла лошадь под вторым номером. И толпа зрителей сразу же растеклась, без всякого шума и гомона, не как струи бурного потока, а как воды тихого озера; тем не менее толпа эта веселилась и радовалась, но той внутренней радостью, что не нуждается в шумливых проявлениях, которые кажутся людям верхом счастья, а на самом деле помогают им забыться. Всякий шумно веселящийся народ – это страдающий народ.

Само зрелище длилось не более пяти секунд, но на него сошелся весь город. Дело в том, что во Флоренции, как мы уже говорили, все служит поводом для зрелища. Люди наслаждаются здесь не столько зрелищем, которое они видят, сколько его предвкушением или воспоминанием о нем.

В конце дня аристократию еще ожидала Пергола, состоятельных горожан – театр Кокомеро, а простой народ – театры на Борго Оньиссанти и на Пьяцца Веккья.

В последующие два дня остатки праздника еще сохранялись – так после землетрясения почва еще продолжает какое-то время колебаться; но вскоре жизнь вернулась в привычное русло, а потом началась нестерпимая июльская жара, и все разъехались на воды – в Лукку, Виа Ред-жо или Монте Катини.