Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)

Но Кардьере не суждено было так легко отделаться: однажды ночью дверь его спальни вновь открылась, тот же призрак бесшумно приблизился к нему и тем же медленным, мрачным голосом, но теперь уже с гневным блеском в глазах повторил прежний приказ. Причем на этот раз, дабы импровизатор не принял увиденное за игру своего воображения, призрак добавил к приказу звонкую пощечину, после чего, как и в прошлый раз, он стал бледнеть и постепенно растаял, словно дым.

Тут до Кардьере дошло, что с его прежним хозяином шутить не надо: он провел остаток ночи в молитвах, а когда рассвело, побежал к Микеланджело Буонарроти, в ту пору семнадцатилетнему юноше, и, зная, что Лоренцо был очень расположен к юному скульптору, а тот, со своей стороны, испытывал к Лоренцо глубокую благодарность, поведал ему о случившемся; Микеланджело посоветовал другу все рассказать Пьеро деи Медичи.

Их разговор происходил во Флоренции; Кардьере без промедления вышел из города и направился к вилле Каре-джи. На полпути ему встретилась кавалькада прекрасных дам и молодых синьоров, среди которых он узнал Пьеро деи Медичи. Тогда он приблизился к юноше и сказал, что, если тот соблаговолит на минуту отъехать в сторону, он сообщит ему нечто очень важное. Но Пьеро деи Медичи решил, что музыкант попросит оставить его в той должности, которую он занимал при Лоренцо, и на тех же условиях, и потому приказал Кардьере говорить при всех, ибо у него нет секретов от присутствующей здесь благородной компании. Кардьере со всем возможным почтением стал настаивать на своем, но, когда лицо Пьеро налилось кровью и он строго приказал музыканту говорить при всех, тот больше не колебался и рассказал о дважды явившемся ему призраке и об услышанных им пророчествах. Однако эти пророчества не вызвали у Пьеро и его спутников ничего, кроме смеха, а Бернардо Довици, будущий кардинал Биббиена, решив, что Кардьере выдумал всю эту историю, чтобы набить себе цену, спросил, почему это Лоренцо не явился прямо к своему сыну, а выбрал в посредники какого-то ничтожного лютниста. Кардьере ответил, что подобное происшествие заведомо необъяснимо, поэтому нечего было и пытаться найти ему объяснение, и что он сказал правду, всю правду, и ничего, кроме правды, а Пьеро, верит он в это или не верит, волен поступать теперь так, как ему заблагорассудится.

Пьеро деи Медичи поехал дальше, сказав Кардьере, что благодарит его за труды и непременно примет к сведению совет, полученный через столь надежного посланника.

Но вечером того же дня, когда разыгралась очередная оргия, Пьеро деи Медичи, разумеется, забыл и о предупреждении, и о том, через кого оно было получено.

Четыре года спустя пророчество Лоренцо Великолепного сбылось: Карл VIII перешел через Альпы и Пьеро деи Медичи вместе с семьей был изгнан из Флоренции. Обратно Медичи вернулись туда лишь в лице герцога Алессандро.

Но это еще не все: раз уж мы завели разговор о привидениях, продолжим историю Микеле Меркати и Марси-лио Фичино с того места, где мы остановились.

Как мы помним, два друга-философа после долгой и углубленной дискуссии о бессмертии души обещали друг другу, что тот из них, кто умрет первым, явится к оставшемуся в живых и расскажет, что такое смерть. Первым извечную дань рода человеческого заплатил Марсилио Фичино: он скончался в 1499 году на вилле Кареджи, где по привычке продолжал жить и после смерти Лоренцо.

В это время Микеле Меркати находился в Сан Миньято аль Монте и заканчивал научный труд, которым он занимался последние три года.

Вечером того самого дня, когда умер его друг, Микеле Мерканти, склонившийся при тусклом свете лампы над рукописью, вдруг услышал быстро приближающийся топот копыт. Возле дома, в котором жил Меркати, топот затих, а затем послышались три мерных удара дверного молотка; при этих звуках, раздавшихся в столь неурочное время, ученый невольно вздрогнул.

Охваченный безотчетным и беспричинным страхом, он встал, подошел к окну и у двери увидел всадника на белом коне: окутанный саваном, словно плащом, и подняв голову, всадник ждал, когда Микеле Меркати откроет окно.

Едва окно открылось, всадник трижды выкрикнул громким голосом: «Она есть! Она есть! Она есть!», а потом пустил коня в галоп и спустя мгновение исчез в конце улицы, противоположном тому, откуда он приехал.

Это был дух Марсилио Фичино, явившегося выполнить обещание и сказать Микеле Меркати, что душа бессмертна.

Сейчас эта вилла, построенная Козимо Старым, любимая резиденция Лоренцо Великолепного, Платоновская академия пятнадцатого века, уже не составляет собственность короны, а принадлежит частному лицу, синьору Орси, однако прежняя планировка в ней благоговейно сохраняется. Когда вы войдете во внутренний двор, обведенный крытыми галереями (Козимо, поклонник античности, не мог обойтись без имплювия), то слева увидите колодец, куда бросился или, вернее, был брошен несчастный Леони да Сполето. На втором этаже, справа от большой гостиной, находится комната, в которой после описанной нами встречи с Савонаролой скончался Лоренцо Великолепный; в соседней комнате умер его дед Козимо Старый; наконец, окруженная колоннами терраса с потолком, расписанным фресками в духе ватиканских лоджий, – это та самая, где происходили собрания Платоновской академии и где блистательный хозяин дома в обществе Полициано, Пико делла Мирандола, Эрмолао Барбаро, Микеле Меркати и Марсилио Фичино праздновал день рождения философа, ставшего их богом.

При входе в сад стоят две статуи карликов: вероятно, те, кто послужил им моделями, должны были вместе с лютнистом Кардьере забавлять высокоученое собрание; один из карликов сидит верхом на улитке, другой – на сове; оба они безобразны по виду: тщедушное тельце увенчано огромной головой, а тонкая шея с трудом выдерживает ее тяжесть.

Сад и его аллеи с их покрытием в виде мозаик, представляющих сцены охоты, которые кое-где перемежаются гербовыми щитами с красными шарами Медичи, сохранили свою классическую планировку и академическую форму. В дальнем конце сада есть две купы густых лавров, под сводами которых устроены беседки, где благодаря фонтанам царит прохлада; правда, в летний зной несчастных наяд постигает та же участь, что и этрусских богинь воды, – питающий их источник пересыхает, и влагу они могут получить лишь от садовника, приносящего ее в ведрах и лейках.

Этот садовник с буколическим именем Николетто – прямой потомок садовника, служившего у Лоренцо деи Медичи.

Вилла Кареджи, с ее полностью обставленными помещениями, с ее богатейшей историей, с ее великолепным видом на Флоренцию и с ее всегда, даже летом, свежим и прохладным воздухом, сдается в аренду за сто цехинов, то есть за одиннадцать-двенадцать тысяч франков в год.

XIII

ПОДЖО А КАЙЯНО

Поджо а Кайяно находится примерно в десяти милях от Флоренции, на самой высокой точке дороги, ведущей в

Лукку, поэтому от каждого из трех ее фасадов открывается прекрасный вид: с одной стороны – на Флоренцию и окружающие ее летние виллы, с другой – на горы и рассеянные по этим горам деревушки, а с третьей – на Прато, Пистойю, Сесто и на всю долину Арно в нижнем течении реки.

Вилла Поджо а Кайяно была построена Лоренцо Великолепным: в главе о Кареджи мы уже рассказывали о его любви к античности и о его странной кончине. Он купил эту землю у семьи Канчельери из Пистойи – семьи, оставившей заметный след в истории гражданских распрей в Италии. Говорят, будто развалины, которые по приказу Лоренцо снесли, чтобы заложить фундамент нынешней виллы, были остатками замка, возведенного римским родом Каев. Отсюда и первоначальное название поместья – Рус Кайянум. Затем оно стало называться вилла Кайяна и, наконец, от своего последнего владельца получило название Поджо а Кайяно.

Лоренцо Великолепный, пленившись изумительным расположением поместья, задумал сделать из него свою любимую резиденцию; он призвал лучших в то время архитекторов и живописцев и попросил каждого разработать план дома; рассмотрев их все, он остановил свой выбор на плане Джулиано Джамберти, именуемого обычно Сангал-ло. Однако Лоренцо захотел, чтобы архитектор добавил к зданию внешнюю лестницу, эскиз которой сделал сиенский художник Стефано д'Уголино и благодаря которой можно было верхом на лошади подъехать прямо к крыльцу. Это было еще не все: Лоренцо пожелал, чтобы потолок в большом зале был не плоский, а куполообразный, что представляло значительную трудность при такой длине и ширине помещения; но Сангалло, одновременно строивший собственный дом во Флоренции, вначале попробовал возвести подобный свод у себя и, когда этот опыт удался, повторил его в большом зале Поджо а Кайяно, причем, как мы можем убедиться, вполне успешно. Позднее, после смерти Лоренцо, по желанию Льва X зал украсили дивные фрески Франчабиджо, Понтормо и Андреа дель Сарто; этими фресками можно полюбоваться и сегодня, и у них есть лишь один недостаток: запечатленные на них сюжеты и аллегории малоинтересны.

Как только строительные работы в Поджо а Кайяно были закончены, Лоренцо Великолепный сразу же перебрался туда вместе со своими придворными поэтами, учеными и философами и стал уделять еще больше времени академическим собраниям и платоновским диспутам. Вскоре ему представился случай проявить свою поэтико-мифологическую фантазию во всем ее блеске. Через сады Поджо а Кайяно протекал один из тех ручейков, какие в Италии пышно именуются реками, хотя летом от них остается лишь влажная полоса на гальке, а зимой они превращаются в мутные потоки. На середине реки находился живописный островок, который стараниями Лоренцо стал совершенно очаровательным и на который в октябре, ноябре и декабре переправлялись на лодке, а в июне, июле и августе без всяких затруднений приходили посуху. Как бы там ни было, эта река и этот остров получили благозвучнейшие имена: река называлась Омброне, а остров назывался Амбра.

Однажды утром острова не оказалось на месте. Ночью прошел сильный дождь, Омброне вздулся, а вздувшись, унес бедную Амбру неведомо куда. Ее долго искали, но так и не нашли, и никто с тех пор ее не видел.

Как мы понимаем, это был превосходный сюжет для буколики, и аркадией Лоренцо просто не мог его упустить. Остров был превращен в лесную нимфу, а ручей Омброне – в похотливого сатира; тридцать строк ушли на экспозицию сюжета, пятьдесят – на борьбу Целомудрия со Сладострастием, десять – на призывы к Диане, в двадцати описывалось превращение Амбры в скалу; четыре были посвящены раскаянию похитителя; и вот, выражаясь языком Академии делла Круска, у Италии появилась еще одна поэма, которой она могла гордиться.

Мы уже описывали смерть Лоренцо, которая, по всей вероятности, была делом рук его сына Пьеро: негодяю хотелось поскорее дорваться до власти, а в итоге он лишь ускорил свое изгнание из Флоренции. Поместье Поджо а Кайяно осталось в собственности семьи Медичи, но семья Медичи была изгнана, и потому Поджо а Кайяно опустело.

Когда в 1536 году Карл V прибыл из Неаполя во Флоренцию, чтобы утвердить там власть герцога Алессандро, незадолго до этого обручившегося с его побочной дочерью Маргаритой Австрийской, он на день остановился в Поджо а Кайяно. За этот день ему постарались показать все достопримечательности виллы; не были забыты ни сводчатый потолок Сангалло, ни фрески Понтормо и Андреа дель Сарто, ни сады, ни Омброне, ни место, где некогда была Амбра. Поскольку со стороны казалось, что император осматривает все это с величайшим интересом, перед отъездом его спросили, какое из этих чудес поразило его более всего.

– То, что стены в этом здании слишком толстые для частного дома, – ответил император.

Через три года двери Поджо а Кайяно отворились перед человеком, который стал бы еще одним Карлом V, будь и у него две империи. Этот человек был Козимо I, взошедший на трон после смерти своего кузена Алессандро; он провел на вилле пять дней с молодой женой, Элеонорой Толедской, сразу после их бракосочетания в Пизе. Эти пять дней прошли в непрерывных празднествах, царицей которых была новобрачная; затем она торжественно въехала во Флоренцию через Порта аль Прато – те самые, через которые двадцать три года спустя провезут ее гроб вместе с гробами двух ее сыновей.

Мы уже рассказывали о том, как кардинал Джованни погиб от руки брата, как дон Гарсиа погиб от руки отца и как Элеонора Толедская, не отходившая от этих двух трупов, уморила себя голодом.

Затем умер и сам Козимо I, и вилла Поджо а Кайяно стала свидетелем если и не новых празднеств, то, во всяком случае, новых развлечений. Славной памяти великий герцог Франческо часто приезжал туда с Бьянкой Капелло; именно там, 7 октября, состоялся ужин, на который великий герцог и великая герцогиня в знак примирения пригласили кардинала Фердинандо и во время которого оба супруга скончались. Мы уже описывали эту сцену и, чтобы никто не мог сказать, что мы повторяемся, позволим себе отослать читателя к нашей книге «Год во Флоренции», где она приводится во всех подробностях.

Несколько ранее вилла Поджо а Кайяно стала свидетелем другого события, не менее трагического: Бьянка Капелло, опытная в таких делах, отравила единственного сына Франческо от его первой жены, Иоанны Австрийской. Помогла ей в этом одна еврейка, имевшая доступ к ребенку. Великий герцог заставил еврейку сознаться в преступлении, а затем собственной рукой вонзил в нее кинжал.

Понятно, что после двух таких происшествий вилла Лоренцо Великолепного попала в своего рода опалу: за следующие полвека историки не упоминают о ней ни разу. Потом о ней заговорят снова, но это случится уже в другие времена, в эпоху, когда события чаще будут приводить не к трагической, а к комической развязке: там, где бушевали шекспировские страсти, мы увидим теперь сцену, достойную Мольера.

Я уже рассказывал о злоключениях несчастного Козимо III и о том, каким неудачным оказался для него брак с сумасбродной Маргаритой Орлеанской, которая успокаивалась лишь тогда, когда во Флоренцию случайно заезжал принц Карл Лотарингский, но после его отъезда тут же вновь принималась за свое – носилась по распаханным полям, чтобы избавиться от будущего ребенка, вступала в сговор с цыганами, – словом, была готова на все, лишь бы не жить со своим супругом в Палаццо Питти. Наконец скандал приобрел такие размеры, что вдело вмешались Людовик XIV и Фердинандо II и непокорную принцессу сослали в Поджо а Кайяно, в надежде, что одиночество расположит ее к раздумьям.

К несчастью, у Маргариты Орлеанской был один из тех премилых характеров, которые заслуживают внимательного изучения тем более, что, хотя и встречаясь у женщин весьма редко (по крайней мере, так хочется думать), они, тем не менее, заставляют своих обладательниц в течение всей жизни не только мучить самих себя, на что эти дамы имеют полное право, но и мучить других, а это уже вступает в противоречие с общим правом. Легко догадаться, что если нежность супруга не тронула сердце молодой герцогини, то его строгость была ей и вовсе безразлична. До сих пор Маргарита Орлеанская была только злой, своенравной и капризной, теперь же она стала почти невменяемой; и когда муж и свекор навестили ее, чтобы лично убедиться, подействовало ли на нее наказание, она пригрозила бедняге Козимо, что бросит в него чем попало, если он еще раз явится ей на глаза. Не отличавшийся храбростью Козимо пулей вылетел за дверь и вместе с великим герцогом Фердинандо вернулся в Палаццо Питти.

Три или четыре месяца, пока Маргарита оставалась в Поджо а Кайяно, она крушила все вокруг, рвала картины, разбивала мебель, разоряла сады, издевалась над слугами. И вдруг в один прекрасный день она успокоилась, лицо ее вновь стало приветливым и радостным, так что на нее приятно было посмотреть. Она попросила герцога Фердинандо о встрече, и он сразу же согласился. Во время этой встречи она так трогательно раскаивалась в прежних своих безумствах, так искренне обещала, что впредь будет вести себя безупречно, и так твердь заверяла, что заставит бедного Козимо забыть тот ад, который он по ее милости испытал еще при жизни, что Фердинандо дал себя обмануть: он пообещал, что уговорит Козимо простить жену. А Козимо был сама доброта – он не только послушался отца, но немедля собственной персоной отправился за изгнанницей в Поджо а Кайяно и, сияя от радости, привез ее во Флоренцию.

Через два дня к Козимо III явился с визитом его кузен Карл Лотарингский. Молодому принцу отвели покои в Палаццо Питти, где он прожил три месяца.

На протяжении этих трех месяцев Маргарита Орлеанская была в превосходном настроении: невозможно было поверить, что этот кроткий ангел и есть тот самый демон, который уже три или четыре года отравлял жизнь в семье; все радовались происшедшей перемене, но вот три месяца пребывания Карла Лотарингского во Флоренции истекли, гость простился с хозяевами и уехал.

Неделю спустя Маргарита Орлеанская снова превратилась в дьявола, а Палаццо Питти – в ад.

Во время ее предыдущего приступа пребывание в Под-жо а Кайяно так благотворно подействовало на герцогиню, что решено было отправить ее туда и на этот раз. Маргарита вновь очутилась на берегах Омброне, и все ждали, что там, над рекой, в тишине, ее вновь посетят целительные раздумья.

Увы, на этот раз вышло иначе: принц Карл Лотарингский вернулся во Францию, и Маргарита Орлеанская решила всеми правдами и неправдами добиться, чтобы ее отослали туда же.

И начались прежние безумства; но теперь уже молодой великий герцог как будто относился к ним не так болезненно, и Маргарита решила привлечь его внимание иным способом: она написала ему письмо. Это послание было передано камергеру, с приказом доставить его в Палаццо Питти, в собственные руки герцога Козимо. Вот оно:

«До сегодняшнего дня я делала все возможное, чтобы заслужить Ваше расположение, но не преуспела в этом, хотя мои нежные чувства к Вам были сильнее презрения, какое Вы мне выказывали. С давних пор я прилагала неимоверные усилия, дабы выдерживать это презрение молча и безропотно, но мое терпение на исходе, и я, наконец, приняла решение, которое не должно Вас удивить, если Вы вспомните о дурном обращении, которому подвергаете меня уже двенадцать лет. Заявляю Вам, что не могу больше жить с Вами; Вы делаете несчастной меня, а я делаю несчастной Вас. Поэтому прошу Вас согласиться на наше раздельное проживание, которое успокоит как мою совесть, так и Вашу. Я пришлю к Вам моего духовника, чтобы он договорился с Вами, и буду ждать решения короля: надеюсь, он позволит мне удалиться в один из французских монастырей – именно такой милости я прошу у Вас и обещаю, если Вы мне ее окажете, навсегда забыть о прошлом. Пусть Вас не тревожит мое поведение в будущем: сердце мое слишком благородно, чтобы Вы могли опасаться с моей стороны каких-либо поступков, недостойных Вас и меня, ведь перед глазами у меня всегда будет пример Божьей любви и людской нести. Предлагаю Вам такое потому, что, как мне кажется, это самое верное средство вернуть нам обоим мир и спокойствие на всю оставшуюся жизнь.

Вверяю Вам заботу о наших детях».

Письмо повергло герцога Козимо в полное смятение: трудно было представить себе более поразительное сочетание вопиющего бесстыдства и немыслимой дерзости. Он еще раз попытался всеми возможными средствами заставить герцогиню внять голосу разума, однако, увидев, что ему это не удается, согласился на ее просьбу, отправил ее в Марсель, назначил ей пожизненную пенсию в восемьдесят тысяч франков и, как она и просила, позволил ей удалиться в Монмартрский монастырь.

Принцесса Маргарита полагала, что, оказавшись во Франции, она сможет легко освободиться от данного ею обязательства уйти в монастырь; поэтому она была неприятно удивлена, когда получила одновременно из Флоренции и из Версаля, от Козимо III и от Людовика XIV, предписание не появляться при дворе и жить в полном уединении. Но не на такую жизнь рассчитывала великая герцогиня. Монастырские стены скоро наскучили ей, и она попросила разрешения перебраться к сестре, в Люксембургский дворец. Однако в этой просьбе ей было отказано.

И тогда у принцессы возник один план, настолько простой, что она даже удивилась, как раньше это не пришло ей в голову.

Она решила поджечь монастырь.

Огонь уничтожил три четверти аббатства, но зато это происшествие подарило бедной затворнице несколько дней свободы, и она воспользовалась ими, чтобы написать мужу еще одно послание. Любители романов в письмах будут признательны нам за эти два образчика эпистолярного стиля дочери Гастона Орлеанского:

«Право же, я не в силах долее терпеть Ваши выходки: Вы всемерно стараетесь очернить меня перед королем Людовиком XIV; запрещаете мне появляться при дворе, и этим не только вредите мне и себе, но еще и губите будущее Ваших сыновей. Вы доводите меня до такого беспросветного отчаяния, что я не только каждый день мечтаю о Вашей смерти, но еще и хочу, чтобы Вы умерли на виселице. Из-за Вас я постоянно пребываю в такой ярости, что даже не осмеливаюсь причащаться: таким образом, Вы будете виновны в погибели моей души, а значит, погубите и свою, ибо тот, кто губит душу другого, не может и не должен надеяться спасти собственную. И однако более всего удручает меня не то, что я попаду в ад, а то, что я окажусь там в Вашем обществе, и, стало быть, после мучений, какие я испытывала, встречаясь с Вами в этом мире, мне предстоят такие же мучения за гробом. Если бы Вы, вместо того, чтобы упорно отвечать отказом на мои просьбы, позволили мне с миром удалиться в Люксембургский дворец, к моей сестре, этой святой женщине^[46], я постепенно обратилась бы к благочестивым помыслам, что было бы нетрудно для меня, ибо ко мне уже пришло понимание нашего общего долга перед Господом Иисусом Христом, когда во время поездки в Алансон вместе с сестрой я уже почти решилась стать монахиней и работать в больнице; любой, кого ни спросите, скажет Вам, что в бытность мою в этом городе я каждое утро проводила в больнице, ухаживая за болящими, а в остальное время дня посещала монахинь ордена Милосердия и делала то же, что и они, без всякого отвращения или скуки. Но сегодня все обстоит иначе: я уже не помышляю о добрых делах, мне хочется творить зло, Вы ввергли меня в такое отчаяние, что, чувствую, не будет мне ни минуты покоя до тех пор, пока я не отомщу Вам. Так перестаньте же воевать со мной, а то будет поздно, предупреждаю Вас; ибо, если бы мне пришлось заключить сделку с дьяволом, дабы заставить Вас потерять рассудок от бешенства, я бы сделала это; я готова совершить все безумства, на которые способна женщина и от которых муж, при всей своей власти над нею, неспособен ее удержать; предоставьте мне самой управлять собою так, как я нахожу нужным, и не пытайтесь управлять мной по-своему, и, дав мне это право, положитесь во всем на мудрость и осмотрительность Его Величества: если Вы поступите так, то я обещаю Вам примириться с Богом; в противном же случае Вы скоро узнаете, на что меня могут толкнуть гнев и жажда мести, ибо я никогда не подчинюсь Вашей воле, даже не мечтайте об этом. Как мне сказали, Вы собираетесь вернуть меня во Флоренцию; если Вы действительно лелеете такую надежду, советую немедленно расстаться с ней; этот план неосуществим, а если бы и удалось его осуществить, то лишь Вам на беду, ибо, клянусь, Вы погибли бы не иначе как от моей руки. Так что в случае успеха Вашего плана готовьтесь убраться вон с этого света, причем весьма быстро. Поверьте: если и стоит что-либо менять в наших с Вами отношениях, то лишь с целью улучшить мое положение так, как я говорю, чтобы после Вашей смерти, а она, надо думать, уже не за горами, я смогла бы хоть иногда молиться о Вашей душе и хлопотать перед королем о будущем Ваших сыновей, которое Вы загубили. Итак, призываю Вас одуматься; ибо если, как Вам кажется, Ваша цель – не дать мне оступиться, то все кончится тем, что это я заставлю Вас вести себя безупречно; и с Вами будет, как бывает с людьми, которые хотят устроить шум и гвалт под чужими окнами, а вместо этого слышат его под своими. Я Вас предупредила, и теперь за последствия отвечаете Вы, а не я. Мне терять нечего: я давно уже ни в чем не нахожу отрады».

Надежды принцессы Маргариты не сбылись: после этого письма Козимо III прожил еще сорок два года, а вот его супруга отправилась в мир иной двумя годами раньше.

Мы уже рассказали выше, как Господь простер свою десницу над родом Медичи в знак того, что время их владычества близится к концу: раздор, беспутство и бесплодие поразили эту злосчастную семью. Фердинандо, сын Козимо III, взял в жены Виоланту Баварскую, но когда через несколько лет выяснилось, что принцесса не сможет стать матерью, супруг проникся к ней отвращением и, чтобы отдалиться от нее, переехал жить в Поджо а Кайяно. Там он окружил себя фаворитами и любовницами; среди этих фаворитов и любовниц были один сопранист и одна примадонна, которых он удостаивал особого расположения: сопраниста звали Франческо де Кастрис, а примадонну, молодую и красивую венецианку, – Виттория Бам-баджа.

Таким образом, вилла Поджо а Кайяно, видевшая катастрофы, которыми завершилось царствование Франческо I, а затем супружеские неурядицы, которыми было омрачено правление Козимо III, снова стала тем, чем она была во времена Лоренцо Великолепного и Козимо I, – местом празднеств и увеселений. Каждый день там давали балы, концерты, спектакли, и, к несчастью, все эти развлечения все больше отдаляли молодого герцога Фердинандо от его супруги. И вот великий герцог Фердинандо твердо решил положить этому конец, ибо Виоланта Баварская беспрестанно выводила его из терпения своими ревнивыми упреками.

Некий приближенный, имя которого неизвестно, подал герцогу мысль: стравить между собой его любимцев и сделать так, чтобы они по возможности устранили друг друга.

Это было не таким уж трудным делом. Существует яблоко раздора, которое, если его подбросить в круг артистов, всегда производит желаемое действие: это уязвленное тщеславие. Великий герцог устроил так, что во время трех или четырех концертов и двух или трех театральных представлений Бамбаджа сорвала неимоверные аплодисменты, а Франческо де Кастрис был освистан. Как и следовало ожидать, сопранист обвинил примадонну в интриганстве, и однажды, когда эти две знаменитости ужинали за одним столом, они принялись спорить, чей талант выше; Бамбаджа отпустила язвительное словцо, и в ответ Кастрис запустил ей в лицо караваем хлеба весом в три или четыре фунта, который лежал перед ним на столе. Понятно, певица не могла снести такое оскорбление: с залитым слезами и кровью лицом она выбежала из зала и бросилась к ногам Фердинандо, а тот, увидев ее в таком состоянии, пообещал в самом скором времени восстановить справедливость. Он попросил артистку удалиться в ее покои, а затем, сделав вид, будто ему ничего не известно, через час после описанной нами сцены вызвал к себе виновного и, не выказывая гнева, велел ему немедленно ехать во Флоренцию, в Палаццо Питти, и вручить письмо великому камергеру Торриджани. Сопранист, не знавший о содержании письма, ничего не заподозрил и не мешкая отправился в путь. Прибыв во Флоренцию и желая в точности исполнить приказ государя, он поспешил вручить письмо великому камергеру. Торриджани распечатал его и, к своему глубочайшему удивлению, прочел, что герцог приказывает связать синьора Франческо де Кастриса, бросить его в телегу и тотчас вывезти за пределы Тосканы, запретив ему под страхом смерти когда-либо возвращаться обратно. Великий камергер не привык обсуждать приказы герцога: он вызвал двух солдат и передал им певца; надежно связав ему руки и ноги, его доставили к границам Папского государства и уведомили, что он волен двигаться вперед так далеко, как только пожелает, но ни в коем случае никогда не должен возвращаться назад. Наставление звучало недвусмысленно; на бедного сопраниста, у которого храбрость не была главным достоинством, оно произвело такое впечатление, что он бежал, не останавливаясь, до самого Рима, а через несколько дней умер от страха.

На этом заканчивается политическая, яркая и скандальная хроника Поджо а Кайяно; когда род Медичи пресекся, поместье, как и вся собственность короны, отошло к Лотарингскому дому.

Сейчас оно принадлежит его высочеству великому герцогу Леопольду; герцог проводит в нем месяц или два в году, а в остальное время, по неизменной доброте своей, предоставляет его в распоряжение любопытствующих иностранцев, которые ищут там следы различных событий, описанных нами.

XIV

КВАРТО

Кварто – это не дворец и не замок, а просто поместье. С Кварто не связаны древние предания, у него нет своей мрачной легенды. Кварто прославился уже в нашем веке и хранит воспоминания, относящиеся к современной эпохе. Кварто – это резиденция брата Наполеона, принца Жерома де Монфора, бывшего короля Вестфалии.

Однажды Наполеон пожелал покарать Гессен, наказать Брауншвейг и навсегда отделить Ганновер от Англии. Он объединил эти три владения, составил из них королевство и позвал к себе младшего брата, которому тогда едва исполнилось двадцать шесть лет.

– Жером, – сказал он, – Жозеф – испанский король, Луи – голландский король, Мюрат – неаполитанский король, Евгений – вице-король Италии; пора и тебе взойти на трон: я делаю тебя королем Вестфалии.

И новый король отправился в свою столицу, город Кассель.

Королевство Вестфалия, придаток империи нового Карла Великого, прекратило свое существование вместе с этой империей, в 1814 году. Наполеон стал государем острова Эльба, а король Вестфалии превратился в принца де Монфора.

В бытность свою королем принц де Монфор женился на благородной, святой женщине: она делила с ним могущество, а потом разделила изгнание. Эта принцесса, дочь старого вюртембергского короля, известна по загадочной истории с кражей бриллиантов, жертвой которой она стала и всю вину за которую возложили на Мобрёя, хотя он был только одним из участников преступления.

Принц де Монфор и его супруга находились в Триесте, под бдительной охраной австрийской полиции, когда

Европу повергла в изумление весть о высадке императора в заливе Жуан. Понятно, что после этого за супругами стали следить еще тщательнее.

Однажды, когда принц меньше всего этого ожидал, к нему явился его бывший адъютант, барон фон Гайл. Барон прибыл из Парижа и привез письмо от Наполеона, а также паспорт от Фуше. За двадцать шесть дней император проделал путь от Порто Феррайо до Тюильри.

В этом письме принцу Жерому предлагалось как можно скорее приехать к брату; вдобавок там было сказано, что в Неаполь направлен фрегат, чтобы отвезти его во Францию.