Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 34 страниц)

Такое же письмо в то же самое время было послано Евгению.

Евгений ответил, что у него есть обязательства перед союзными державами и он не может принять приглашение отчима, но как только Наполеон перейдет Рейн, сразу же присоединится к нему.

Принц Жером ответил только, что приглашение брата для него приказ и он в тот же вечер отправится в путь.

Однако это легче было сказать, чем сделать: новости, поступавшие из Франции, заставляли полицию все строже и строже следить за изгнанниками, а потому все приготовления к отъезду надо было держать в полнейшей тайне. Принц решил дождаться визита неаполитанского консула, имевшего привычку навещать его каждый день в два часа, и попросить о помощи.

Консул явился в обычное время: это был г-н Аббатуччи, чья преданность семье Наполеона была известна принцу Жерому; поэтому принц рассказал ему о своем намерении покинуть Триест и откровенно признался, что больше ему не на кого рассчитывать; в ответ г-н Аббатуччи предоставил в распоряжение принца канонерскую лодку «Везувий», входившую в состав военно-морских сил Мюрата и в данный момент стоявшую в порту Триеста. Принц согласился.

И тут же командиру канонерской лодки был отправлен приказ поднять паруса и выйти из порта, а в полночь выслать шлюпку в условленное место на берегу.

В этот план были посвящены только двое, королева и г-н Аббатуччи; даже командир лодки не знал, кого он должен взять на борт.

В полночь принц, сопровождаемый королевой, вышел из дома через черный ход. На краю города их ждал г-н Аббатуччи; он присоединился к ним и проводил их к условленному месту на берегу. Там их уже ждала шлюпка. Нельзя было терять ни минуты: прощание было недолгим, принц обнял королеву и сел в шлюпку. Королева и консул оставались на берегу до тех пор, пока во тьме роскошной итальянской ночи можно было разглядеть шлюпку, но вот суденышко растворилось во мраке: теперь принц был во власти судьбы, столь благосклонной к его брату.

На следующий день принц был уже в виду Сенигаллии. К его несказанному удивлению, он заметил там значительное развертывание войск: вдоль берега, повторяя его извилистые очертания, продвигалась великолепная армия; принцу показалось, что он узнаёт неаполитанские мундиры, и он велел командиру «Везувия» высадить его на берег.

Принц направился к дому, который он увидел невдалеке: это была почтовая станция под названием Каза Бруча-та. Когда он приблизился к дому, у дверей остановилась карета, запряженная шестеркой лошадей, и оттуда вышел человек: это был Мюрат.

Для обоих эта встреча была неожиданностью, однако шурин и зять мгновенно узнали друг друга. Мюрат рассказал принцу Жерому подробности триумфального шествия императора по Франции, которых принц еще не знал.

Это грандиозное предприятие, которое Мюрат позднее попытался повторить – так ворон пытается подражать полету орла, – вскружило ему голову: он говорил, что хочет прогнать австрийцев из Италии и через Альпы протянуть руку императору.

Принц Жером узнал от неаполитанского короля, что фрегат, посланный за ним из Франции, еще не прибыл, и он по собственному почину последовал за армией своего зятя. Через два дня они достигли Болоньи.

В Болонье к Мюрату явился высокопоставленный английский офицер, имевший секретное поручение от своего правительства. Мюрат предложил офицеру остаться на ужин, однако, узнав об этом, принц Жером велел передать Мюрату, что не будет ужинать у него, поскольку не хочет мешать предстоящим переговорам. На следующий день, несмотря на возражения Мюрата, принц Жером отправился в Неаполь.

Туда только что прибыл французский фрегат. По странному совпадению, он носил то же название, что и судно, которое под командованием принца де Жуанвиля впоследствии отправилось на остров Святой Елены за прахом Наполеона: сорокачетырехпушечный фрегат назывался «Красотка».

Незадолго до этого в Неаполь приехали императрица-мать и кардинал Феш; принц пригласил их на борт и вместе с ними отплыл во Францию.

Неподалеку от Корсики с фрегата заметили парус. При ближайшем рассмотрении это оказался семидесятичетырехпушечный английский корабль. Принц не имел ни малейшего представления о том, каковы на данный момент отношения между Францией и Англией. Принять бой при таком преимуществе противника было бы безрассудством, а ускользнуть от него, если бы он пустился в погоню, было бы невозможно. И тогда по приказу принца фрегат зашел в Бастию.

На следующий день английское судно стало крейсировать вблизи порта.

Принц тут же направил на корабль одного из своих адъютантов, чтобы узнать, каковы намерения англичан, явились ли они как друзья или же как враги. Английский капитан велел сказать, что правительства их стран еще не обменялись нотами об объявлении войны, а потому принц может без всяких опасений выйти из порта. Принц тут же приказал поднять паруса, и капитан английского корабля, верный своему слову, без каких-либо проявлений враждебности пропустил французский фрегат.

Вечером следующего дня принц высадился во Фрежю-се, а через три дня прибыл в Париж.

Наполеон готовился к торжественной церемонии на Марсовом поле. Принц Жером был рядом с ним во время этого празднества. Он один представлял всю семью. Никто из всех этих королей, принцев и великих герцогов, обязанных своими титулами империи, не поверил в «Сто дней» и не пожелал присоединиться к отважному завоевателю с острова Эльба.

Европа встретила его враждебно. Ни один монарх не ответил на его циркуляр, исполненный братских чувств. Пруссия, Голландия, Англия выдвигали войска к границам; весь остальной мир вооружался.

Еще долго Франции придется выдерживать противостояние со всей Европой, пока, наконец, не настанет время, когда вся Европа будет на ее стороне.

С каждым днем надежда на мир становилась все более призрачной. Наполеон, с самого начала не веривший в возможность мира, уже на другой день после прибытия в Тюильри стал готовиться к войне.

Он выехал из Парижа к ожидавшей его армии. Это было ровно двадцать семь лет назад. Я тогда был совсем ребенком и видел, как он проезжал: это было 12 июня 1815 года, в половине пятого. На нем был зеленый мундир гвардейских егерей, из орденов – офицерский крест, знак ордена Почетного легиона и орден Железной Короны.

До конца жизни мне не забыть этот благородный профиль, словно отчеканенный на медали, эту голову, прекрасную, как античные изображения Александра Македонского и Августа, но устало склоненную к плечу Начальник почтовой станции открыл дверцу кареты и спросил императора, какие будут приказания. Рассеянный, отсутствующий взгляд Наполеона устремился на него – и вмиг стал пристальным и цепким.

– Где мы? – спросил император.

– В Виллер-Котре, сир.

– Это в шести льё от Суасона, верно? – Затем, не дав собеседнику ответить, он продолжал: – Здесь есть замок, построенный Франциском Первым; его можно превратить в казарму.

– Горожане были бы очень довольны, сир, ведь это лучше, чем дом призрения, который располагается там сейчас.

– А еще тут есть большой лес на дороге к Лану. Благодарю вас, господин начальник станции; мы готовы?

– Да, сир.

– Едем.

И эта голова, знавшая все и не забывавшая ни о чем, вновь склонилась к плечу, утомленная целым миром мыслей, который заполнял ее.

Кучер погнал лошадей галопом, и карета унеслась вдаль.

Слева от императора сидел принц Жером, а напротив него – генерал Бертран.

Хотя мое внимание было поглощено императором, лицо его брата тоже произвело на меня впечатление, притом настолько сильное, что, увидев принца двадцать пять лет спустя, я сразу узнал его.

В 1815 году это был красивый молодой человек тридцати одного года, с черными волосами и черной бородой, с открытым, приветливым лицом; казалось, в ту минуту он гордился своим мундиром дивизионного генерала гораздо больше, чем в прежние времена – своей королевской мантией.

В Авене принц Жером расстался с императором и принял командование своей дивизией: под его началом был полковник Кюбьер, который всего два дня как женился, а теперь должен был вместе с Неем идти на Катр-Бра, в то время как император двинулся на Флёрюс.

Вечером 15 июня принц ужинал с полковником Кюбь-ером, генералом Жираром и еще двумя или тремя бригадными генералами, когда вошел адъютант Наполеона и вручил Жирару и его дивизии приказ идти на Флёрюс, чтобы присоединиться там к императору.

Получив этот приказ, генерал Жирар, который был одним из храбрейших солдат армии и до этой минуты находился в самом веселом расположении духа, побледнел так сильно, что принц, повернувшись к нему, спросил, не заболел ли он.

– Нет, монсеньер, – ответил генерал Жирар, поднося руку ко лбу. – Но у меня сейчас появилось странное предчувствие: завтра меня убьют.

– Будет тебе! – рассмеялся принц Жером. – Уж не сошел ли ты с ума, старый друг?

– Нет, монсеньер; но скажите, разве вам не приходилось слышать о людях, которые получали предупреждение о своей близкой смерти?

– Сколько раз ты был ранен, Жирар? – спросил принц.

– То ли двадцать семь, то ли двадцать восемь, монсеньер, я уже сбился со счета. Я весь в дырах, как шумовка.

– Так вот: если человек, который служит Франции, получил двадцать восемь ран, он уже стал бессмертным. До свидания, Жирар.

– Прощайте, монсеньер.

– До свидания.

– Нет-нет, прощайте.

И Жирар вышел из комнаты. Все остальные, эти воины, привыкшие видеть смерть каждый день, с улыбкой переглянулись; но, хотя ни один из них не поверил в зловещее предчувствие Жирара, они ощутили на душе какую-то тяжесть.

Вечером следующего дня, ровно через сутки после того, как Жирар поднялся из-за стола, стало известно, что храбрый генерал был убит в Линьи первым же пушечным выстрелом.

День выдался тяжелый: это был день сражения при Катр-Бра. С утра и до самого вечера принц Жером лично командовал своей дивизией; это он совершил прорыв через лес Ле-Боссю. Там в него попали две пули: одна разбила гарду его шпаги, другая, уже на излете, лишь контузила его в бедро.

Когда принц во главе своей дивизии вышел на опушку леса, от неприятельских рядов отделился всадник, галопом поскакал к французским колоннам и в полсотне шагов от них остановился; на нем был английский мундир, вся его грудь была в орденских звездах и крестах. В какой-то момент все даже подумали, что это сам Веллингтон. Но зачем он здесь? Этого никто не мог понять.

Офицер поднял саблю в знак того, что он сейчас будет говорить. Все решили, что это парламентер, и приготовились слушать.

– Французы! – крикнул он. – Не надо поднимать на нас оружие, давайте обнимемся по-братски. Ваш настоящий король, ваш законный властитель находится среди нас.

– Этот человек пьян, – сказал принц, – выстрелите несколько раз в его сторону, и пускай идет, откуда пришел.

После этих слов грянуло десятка два выстрелов, и офицер упал. Французы подбежали к нему, и тут выяснилось, что это был правящий герцог Брауншвейгский. Его отец и дед, как и он, были убиты на поле сражения: в фамильной усыпальнице еще сохраняются три залитых кровью мундира.

Что за судьба! В прошлом принц Жером отнял у него герцогство, а теперь, не зная, кто перед ним, отнял и жизнь.

Как мы уже сказали, день выдался тяжелый: одна только дивизия принца Жерома потеряла убитыми три тысячи человек, в том числе двух бригадных генералов и трех полковников. Полковник Кюбьер был трижды ранен в голову; принц дважды предлагал ему передать командование подполковнику, и дважды Кюбьер отвечал:

– Монсеньер, пока я могу держаться в седле, я сам буду командовать полком.

Там же, в грязи и в крови, войска расположились на ночлег. На следующий день, 17-го, с самого утра французы преследовали под проливным дождем отступающих англичан, а вечером, около семи часов, заняли позиции у деревни Планшенуа.

В восемь часов прибыл император, и братья встретились. Наполеон уже знал, как принц вел себя накануне.

– Берегись, Жером, – сказал он, смеясь. – Я дал тебе дивизию, а не взвод; если ты так стремишься быть солдатом, я пришлю тебе кого-нибудь в генералы.

– Надеюсь, ваше величество даст мне еще один день, – ответил Жером.

– Ты думаешь, они станут нас ждать? – спросил император.

– По всей видимости, да, – произнес принц. – Вы, ваше величество, должно быть, заметили, что они заняли позиции.

– Они там переночуют, – сказал император, – но завтра, на рассвете, ты увидишь, как они снимутся с лагеря. Веллингтон не настолько глуп, чтобы дать мне сражение при такой невыгодной для него позиции.

Однако, против всех ожиданий, рассвет застал обе армии на прежних позициях. Наполеон не мог поверить в такую неосмотрительность противника и выслал на рекогносцировку генерала Гаксо.

Вернувшись, генерал Гаксо заверил императора, что английская армия занимает позиции у холма Сен-Жан.

– Это невозможно, – дважды повторил император, – вы ошибаетесь, Гаксо, это невозможно.

– Но это так, сир, – ответил генерал.

– У них за спиной – горные ущелья, – промолвил император. – Если я разобью их, им конец: ни один не вернется в Англию. Удостоверьтесь еще раз в том, что вы мне сказали, Гаксо.

Генерал Гаксо снова отправился на разведку и на этот раз приблизился к англичанам на расстояние ружейного выстрела. Вернувшись к императору, он высказал то же мнение, но с еще большей уверенностью.

– Хорошо, – произнес император, – Веллингтон, очевидно, сошел с ума. Ну что ж, надо воспользоваться его безумием.

Тут же был составлен план сражения: в половине девятого утра армии был зачитан распорядок дня, подписанный маршалом Сультом.

Принц Жером должен был начать атаку на левом фланге; он отправился на пост. Его дивизия стояла напротив фермы Угумон, которую англичане за ночь постарались укрепить всеми доступными средствами.

В половине первого началась перестрелка: открыл ее первый пехотный полк. Одна из первых пуль, выпущенных в ответ неприятелем, прострелила шею лошади, на которой сидел принц; как видно, он не внял советам брата.

Про этот день известно все, вплоть до мельчайших подробностей; эту битву гигантов каждый знает назубок: англичане держались так, будто вросли в землю, будто застыли среди камней, которые они защищали. Достаточно взглянуть на то, что осталось от фермы Угумон: крыша и чердак срезаны, как бритвой, изрешеченные пулями стены местами обвалились, повсюду борозды от пушечных ядер и воронки от бомб. С тех пор, как там побывал принц Жером, ничего не изменилось. Разрушения были такими, что двадцать семь лет мирной жизни не смогли изгладить следы одного дня сражения.

В половине четвертого прибыл адъютант с сообщением, что император вызывает принца Жерома к себе. Принц передал командование дивизией генералу Гильемино, взял свежую лошадь и, пробравшись тылами, приехал к императору.

Император стоял на вершине невысокого холма, откуда можно было видеть поле битвы. Рядом с ним находился маршал Сульт.

В этот момент подошла колонна вестфальских пленных. Они узнали своего бывшего короля, а принц Жером узнал двух или трех офицеров, служивших в его гвардии. Пленные стали кричать: «Gott erhalte den Koenig!», то есть «Боже, храни короля!» (Этот девиз был выбит на вестфальских монетах.)

Принц направился к ним.

– Друзья мои, – сказал он, – вы храбро сражались, но вы сражались против меня!

– Это правда, государь, – последовал ответ, – но ведь вы сами приучили нас при любых обстоятельствах выполнять наш долг.

– В таком случае, – промолвил принц, – не хотите ли вы снова поступить ко мне на службу? Если прежде вы были мной довольны, сейчас самое время доказать это.

– Да здравствует король Жером! – в один голос воскликнули солдаты и офицеры.

– Хорошо, – распорядился император, – отведите этих храбрецов в тыл, верните им оружие, составьте из них воинские подразделения и присоедините их к первой дивизии.

Первой дивизией командовал принц. Солдаты удалились, выкрикивая: «Да здравствует император! Да здравствует король Жером!»

Какое-то время император провожал их взглядом, а затем, повернувшись к брату, велел ему отчитаться за день. Доклад принца он выслушал с рассеянным видом, так как в этот момент вместо первоначального плана сражения вырабатывал новый.

Вместо того чтобы атаковать правый фланг англичан, а затем, развернувшись, обрушиться на пруссаков, как было задумано вначале, он решил прорвать ряды противника в центре, затем одну или две дивизии послать на правый фланг, который начнет отступать в направлении Брюсселя, и силами остальной армии разгромить англичан на левом фланге и корпус пруссаков.

Тем временем к армии присоединился маршал Ней. Увидев, что он весь в поту и в грязи, император подал ему руку и велел принести вина. Жарден, личный конюх императора, принес бутылку бордо и стакан. Император сначала выпил сам, потом передал стакан принцу Жерому, а тот, выпив, в свою очередь передал его Нею.

– Послушай, мой храбрый Ней, – произнес император, достав часы и показывая их маршалу, – сейчас половина четвертого; ты возглавишь основную часть кавалерии, это двенадцать тысяч отборных солдат, лучших из лучших, с ними можно пройти везде, и в половине пятого нанесешь сокрушительный удар. Я на тебя рассчитываю.

Результат этой страшной атаки известен всем. Я уже рассказывал в другом месте о разгромленных, растерзанных, уничтоженных английских частях, об отчаянии побежденного Веллингтона, который подсчитывал, сколько времени понадобится нашим, чтобы добить его отважных солдат, умиравших, но не помышлявших об отступлении, и призывал на помощь единственного человека либо единственное явление природы, способных ему помочь: Блюхера либо темноту.

И Блюхер, и темнота пришли ему на помощь почти одновременно. Битва уже была выиграна – генерал Фриан и принц Жером только что захватили последнюю английскую батарею, – когда к ним во весь опор примчался генерал Лабедуайер с известием, что артиллерийский огонь, перемещавшийся с нашего правого фланга к нашим тылам, был огнем прусской артиллерии.

И тогда император приказал отступать. Прихотью судьбы, которая одним дуновением низвергает царства, победитель в мгновение ока превратился в побежденного.

Более того: побежденный понял, что ему отрезан путь к отступлению.

И тогда он стал искать смерти. Он бросился в каре Камбронна, под огонь английской батареи, выбивавший целые ряды солдат, он пытался гнать вперед свою лошадь, которую принц Жером придерживал за повод и старался повернуть назад, в то время как старый генерал-корсиканец Кампи, тяжело раненный и с трудом державшийся в седле, прикрывал собой и принца, и императора.

– Кампи, – спросил его принц, – ты хочешь, чтобы тебя убили?

– Да, если только моя смерть спасет императора, – ответил генерал.

Так прошло три четверти часа: Наполеон надеялся, что его убьют, просил, молил об этом, но неприятельские ядра и пули пролетали мимо, не задевая его. Наконец, присущий ему фатализм одержал верх над отчаянием.

– Бог не хочет этого, – промолвил он, а затем обратился к тем, кто окружал его: – Есть тут кто-нибудь, кто возьмется отвести меня к Груши?

На этот призыв откликнулись сразу десять офицеров. Один из них взял повод лошади императора, чтобы увести его из этого гибельного места; но император знаком показал, что он хочет сказать еще несколько слов, и, повернувшись к принцу Жерому, произнес:

– Брат, передаю вам командование армией. Соберите ее и ждите меня под стенами Лана.

И, протянув ему руку, добавил:

– Жаль, что я узнал вас так поздно.

В его гениальном уме зародилась еще одна комбинация, способная изменить ход событий: он задумал соединиться с Груши и с его свежими войсками численностью в тридцать пять тысяч солдат. Затем, в то время как Жером, собрав армию, будет сдерживать уставших англичан и пруссаков, он нанесет им удар в тыл, и тогда в самом сердце Франции Веллингтон и Блюхер окажутся между двух огней.

Что помешало этому новому плану осуществиться? Никто не знает, это осталось тайной для всех, кроме узника Святой Елены и Господа Бога. Быть может, императору не удалось среди общей сумятицы прорваться сквозь ряды пруссаков? Быть может, его проводник сбился с дороги или же у него самого недостало сил на это грандиозное предприятие?

Я был на той самой почтовой станции, где за неделю до этих событий проезжал Наполеон и где мы все ждали новостей из армии, как вдруг послышался быстрый стук копыт: это был курьер, мчавшийся на взмыленном коне.

– Шестерку лошадей для императора! – крикнул он не останавливаясь и исчез вдали.

Мгновение спустя издалека донесся глухой шум катящейся кареты, но она приближалась с такой быстротой, что сразу стало ясно, кто в ней едет; когда карета остановилась у почтовой станции, лошади были уже приготовлены. Все жители города высыпали на улицу: приехал император.

Он сидел на том же месте, в том же мундире, у него было то же лицо мраморной статуи, что и неделю назад.

Потом все с такой же рассеянностью в голосе он спросил:

– Это Виллер-Котре?

– Да, сир.

– Как далеко отсюда до Парижа? Двадцать льё?

– Восемнадцать, сир.

– Хорошо… Скачите во весь дух!

Форейторы щелкнули кнутами, и он исчез из виду, словно подхваченный вихрем.

Это был второй и последний раз, когда я видел императора.

Принц Жером выполнил приказ: ему удалось собрать из уцелевших солдат боеспособную армию в двадцать восемь тысяч человек и привести ее к стенам Лана. Там он получил депешу от императора, в которой ему приказывалось передать командование армией маршалу Сульту, а самому без промедления отправиться в Париж.

Наполеон хотел проститься с единственным из своих братьев, решившим разделить с ним до конца его изменчивую судьбу. Не сообщая принцу о собственных намерениях, император спросил, что тот собирается делать.

– Оставаться с армией, сир, пока хоть где-нибудь во Франции будет развеваться обрывок трехцветного флага, – ответил принц.

Три дня принц провел с братом в Елисейском дворце; затем он узнал, что армия отходит за Луару.

Принц поступил так, как и обещал: он вернулся в армию и оставался в ней, пока ее не распустили.

После этого ему надо было проехать через всю Францию: один начальник станции выдал ему паспорт, и он прибыл в Париж.

К этому времени на троне уже месяц восседал Людовик XVIII. Принц Жером предупредил Фуше о своем приезде; Фуше велел передать ему, чтобы он уезжал сию же минуту: было известно, что он во Франции, его повсюду искали и были бы не прочь отыграться на нем за смерть герцога Энгиенского. Ему следовало как можно скорее добраться до границы. Фуше заверил принца, что приказ о его аресте будет подписан не раньше, чем через двенадцать часов.

Принц без промедления выехал в Страсбург. Прошло четырнадцать часов после его отъезда из Парижа, когда по телеграфу был послан приказ арестовать его, как только он появится в Страсбурге.

Исполнить этот приказ должен был самый старый из офицеров гарнизона. По странному совпадению, этот офицер-старейшина оказался не кем иным, как полковником Готье, бывшим начальником топографической службы короля Жерома.

Вскоре после того как полковник Готье получил приказ, он увидел на улице слугу принца, его старшего камердинера, который садился в карету, и направился прямо к нему.

– Трико, – обратился он к камердинеру, – мне приказано арестовать его величество. Нельзя терять ни минуты: сейчас же предупреди его. Я отправлюсь его арестовывать, но устрою так, чтобы не успеть вовремя.

– Хорошо, – ответил камердинер, – я предупрежу короля.

Это было нетрудно: король сидел в той же карете и все слышал.

Карета стремительно помчалась к границе. Поскольку паспорт у принца был выправлен по всей форме, его не остановили; он был уже на середине Келье ко го моста, когда на французской стороне появились преследующие его солдаты во главе с полковником Готье.

Честный полковник сдержал слово. А на противоположном конце моста принца встретил полк вюртембергской армии, посланный его тестем. Принц вышел из кареты, вскочил на коня и махнул на прощание рукой полковнику Готье, который с сокрушенным видом человека, упустившего превосходный случай стать генералом, вернулся в Страсбург.

Он остался полковником, полковником он и умер. На свете бывает немало подлых измен, но встречаются и проявления истинной преданности.

С тех пор для принца Жерома началась жизнь преследуемого изгнанника, жизнь, которую он ведет уже двадцать семь лет.

Сначала его тесть, король Вюртембергский, держал его почти что в заключении в своем замке Эльванген, откуда ему удалось выйти, лишь получив паспорт, подписанный г-ном Меттернихом, и позволение жить в Шёнау, близ Вены. Но как только принц поселился в этом замечательном месте, забеспокоился австрийский император, которому не нравилось, что брат Наполеона живет так близко от него, ведь в Шёнбрунне жил герцог Рейхштадтский и между дядей и племянником могла возникнуть связь. И принц Жером получил приказ покинуть Вену.

Он направился в Триест, но через некоторое время в Триесте случилось то же, что и в Шёнау: принцу было приказано покинуть город, и он уехал в Рим.

Но в 1831 году грянула революция в Романье. В этой революции участвовал старший сын Луи Бонапарта, короля Голландии, и за его неосторожность пришлось расплачиваться всем Бонапартам.

Вынужденный покинуть Рим, как прежде Триест, принц попросил убежища в Тоскане, надеясь, что в этом оазисе посреди Италии он сможет наконец обрести покой.

И он не обманулся в своих надеждах. Великий герцог Леопольд II обещал приютить его и не изменил своему слову. Великий герцог Леопольд был сыном изгнанника, сам провел юность на чужбине и знал, каково быть гонимым и бесприютным.

Сегодня принц де Монфор живет в Кварто, очаровательном поместье, расположенном между Петрайей и Ка-реджи. Его деятельность ограничена рамками частной жизни. По субботам он принимает у себя цвет флорентийского общества, а также известных иностранцев, которые приезжают в город и просят представить их ему.

Здесь, среди свидетельств об эпохе Наполеона, хранимых с благоговейным почитанием, принц де Монфор, не примкнувший ни к одной из партий, которые десять лет сотрясают Париж своими распрями, ожидает, когда его устанут преследовать. Когда прах Наполеона вернули во Францию, он подумал, что этот час настал. Ему показалось, что под триумфальными арками, воздвигнутыми в честь мученика Святой Елены, должны пройти и члены его семьи, виновные лишь в том, что они носят ту же фамилию. Но принц де Монфор ошибся, и для бедного изгнанника это стало горьким разочарованием.

Право же, странно и дико, что Палата депутатов единогласно постановила выплачивать вдове короля Мюрата, дважды предавшего Францию, пенсию в сто тысяч ливров, но никто не подумал хотя бы запечатлеть на Триумфальной арке имя единственного брата Наполеона, который остался верен ему до конца и который, смешав свою кровь с кровью мучеников Ватерлоо, еще нашел в себе мужество и присутствие духа, чтобы спасти остатки разгромленной армии!

Мы знаем, придет день, когда История исправит ошибку Франции, но История обычно не торопится возмещать ущерб и редко успевает сделать это еще при жизни потерпевшего.

Свидетельства об эпохе Наполеона, среди которых, как мы сказали, живет принц де Монфор, – это огромное количество семейных портретов, скульптурных и живописных, а также сабля, которую император носил при Маренго, меч, который Франциск I отдал в Павии, попав в плен, и который Мадрид вернул Наполеону; и наконец, сабля, которую Стефан Баторий оставил в наследство Яну Со-бескому и которую впоследствии поляки принесли в дар Наполеону.

У принца де Монфора хранится также серебряный орел, который увенчивал супницу императора и которого император прислал ему с острова Святой Елены перед тем, как расплющить и продать свое столовое серебро.

Еще у него есть полная форма национального гвардейца, с серебряными пуговицами и серебряными эполетами, которую три или четыре раза надевал император.

У него хранится также табакерка, которую 19 марта 1815 года король Людовик XVIII забыл в своем кабинете и которую нашел на его письменном столе Наполеон, когда он на следующий день вошел в Тюильри.

И наконец, в этой коллекции есть другая, более ценная табакерка, которую, умирая, Наполеон держал в руке и на крышке которой изображен портрет римского короля.

Портрет, на который с отеческой любовью смотрел император в то время как угасал его орлиный взор, некогда обнимавший весь мир.

У принца де Монфора есть два сына и дочь.

Эти два сына – принц Жером и принц Наполеон.

Его дочь – это очаровательная принцесса Матильда, чей приезд в Париж произвел такую сенсацию в фешенебельных кругах.

Я имел честь сопровождать принца Наполеона в паломничестве на остров Эльбу, а это значит, что вскоре мои читатели смогут больше узнать об этом благородном молодом человеке, поразительно похожем на императора.

XV

КРАСНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК

По субботам я обычно проводил вечер у принца де Монфора, в единственном истинно французском доме, какой существует во Флоренции, в единственном истинно парижском салоне, какой существует в Италии.

Однажды вечером у нас зашел долгий разговор о той стороне жизни императора, какая была скрыта от чужих глаз, – о его привычках, его причудах, его суевериях, и я спросил у принца, стоит ли верить рассказам о Красном Человечке.

– В доме брата мне часто приходилось слышать эту удивительную историю, – сказал принц, – но, разумеется, сам я никогда не видел странное существо, которое будто бы трижды являлось императору: в первый раз – в Даманхуре, в Египте; во второй раз – в Тюильри, когда решено было начать злополучную русскую кампанию, и в третий раз – ночью, накануне сражения при Ватерлоо. Однако, – добавил он со смехом, – вместо меня ваше любопытство может удовлетворить княгиня Голицына. Ведь ее старый друг Зайончек рассказывал ей о нем нечто невероятное.

Все взгляды устремились на княгиню.

Прежде всего следует сказать (я обращаюсь к тем, кто не имеет чести знать княгиню), что княгиня Голицына, полька по происхождению, а стало быть, соотечественница знаменитого генерала, чье имя назвал принц, – одна из самых обаятельных и остроумных женщин, каких я знаю. Когда мы проводили вечера у нее и у ее сына, князя Владимира, о котором я расскажу в другое время и в другом месте, беседа принимала такой необычный оборот и так увлекала нас, что мы забывали о времени и засиживались до трех или четырех часов утра, думая, что еще только полночь. Итак, княгине Голицыной, вообще превосходной рассказчице, пришлось без промедления поведать нам все, что ей было известно о Красном Человечке и о ее соотечественнике Зайончеке.

Хотел бы я сохранить неповторимый колорит, который княгиня придала своему рассказу и который, быть может, составлял его главную ценность; но это совершенно невозможно, и читатели должны будут удовлетвориться моей тусклой прозой.