Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 34 страниц)

Задержанным оказался Анджоло Геттини, который, таким образом, будет судим здесь не только за предумышленное убийство, но еще и за вооруженное сопротивление полиции».

Итак, согласно обвинению, за один только вечер Чол-ли, Геттини, Меллини, Чентини и Бьянкини совершили целый ряд преступлений, а ведь народная молва успела приписать им за полтора года еще и многие другие.

Я не смог дальше следить за ходом процесса, ибо мне нужно было совершить несколько поездок по окрестностям Флоренции, и знаю только, что вначале подсудимые полностью отрицали свою вину, но под конец один из них, Чентини, вероятно надеясь таким образом заслужить снисхождение, рассказал все.

Как и предупреждал прокурор, в суде рассматривались лишь преступные деяния, совершенные вечером 18 января. Подсудимые были признаны виновными по всем пунктам и, поскольку смертная казнь в Тоскане отменена, приговорены к пожизненной каторге.

Однако, поскольку ежедневные кровавые злодеяния на улицах Ливорно прекратились, народ с присущим ему безошибочным чутьем, заставляющим сравнивать его суд с судом Божьим, окончательно укрепился в мысли, что в руках правосудия оказались истинные виновники этой бойни и проявления lascivia di sangue отнюдь не исчерпываются жуткими событиями 18 января.

Когда официальное следствие было закончено, народ провел собственное расследование, и выяснились удивительные подробности. Мы приведем лишь два факта, которые в Ливорно считаются абсолютно достоверными.

Чолли был женат и, по-видимому, очень любил свою жену. Однако, поскольку самой сильной его страстью была жажда крови, случилось так, что однажды вечером, когда члены банды то ли из страха, то ли от усталости, не учинили ежедневного кровопролития, они, дабы не нарушать принятую им клятву, решили нанести легкую рану жене Чолли: тот, кому в этот день надлежало пролить кровь (ибо у каждого был для этого свой день), притаился за углом улицы, а Чолли велел жене пойти в аптеку и принести унцию касторового масла, поскольку, по его словам, на следующий день ему хотелось прочиститься. Ничего не подозревавшая женщина вышла на улицу, а минуту спустя ее принесли обратно: она была без чувств и вся в крови; впрочем, хотя рана в верхней части бедра обильно кровоточила, сама по себе она не была опасной. Но бедная женщина так испугалась, что решила, будто ей пришел конец. Вслед за ней в доме появился тот, кто нанес ей удар, и вместе с Чолли и всеми остальными своими приятелями принялся хлопотать вокруг раненой. В полночь пятеро друзей расстались, вполне довольные: благодаря уловке, придуманной Чолли, день прошел не зря.

Возможно, впрочем, тут была иная причина: Чолли устроил нападение на собственную жену, чтобы отвести от себя подозрения.

Банда сложилась не сразу: вначале в ней было только два человека, потом их стало трое, затем – четверо и, наконец, пятеро. В тот день, когда был принят пятый, сообщники решили устроить ему проверку: приказали выйти на улицу и убить первого же прохожего, который попадется ему навстречу. Ночь выдалась темная, а убийца был еще неопытен; он вышел на улицу и, когда к нему приблизился какой-то человек, отвернулся в сторону и нанес удар, не видя лица своей жертвы. Тем не менее удар оказался смертельным, и на следующий день раненый скончался.

Это был его отец.

Вы не найдете этих историй в судебных протоколах: повторяю, следствие передало в суд только материалы по событиям 18 января 1840 года, видимо, не желая приподнимать завесу над еще более ужасными злодеяниями. Но на улицах Ливорно можно услышать намного больше. Народ был в таком гневе, что, когда убийц выставили на позор на том самом месте, где они совершали свои преступления, пришлось дать им охрану в четыре раза больше обычной, иначе бы их растерзала толпа.

После этого власти не решились оставлять этих людей в городе, и их отправили на каторгу в Порто Феррайо, где они пребывают и сейчас. Я видел их там: они ходят в желтых блузах, какие носят приговоренные к вечной каторге, а на их спине видна страшная надпись: «Lascivia di sangue».

Во Франции прокурор не преминул бы приписать современной литературе причину падения этих честных граждан, которые, несомненно, оставались бы украшением общества и образцом добродетели, если бы не начитались романов господина Виктора Гюго и не насмотрелись постановок пьес господина Александра Дюма.

Я мог бы еще рассказать историю сбира, который убил жену и, не найдя другого способа избавиться от трупа, засолил его и скормил своим детям. Но мне не хочется оставлять лазейку для оправдания Ласенера.

IX

ИППОЛИТО И ДИАНОРА

Если вы, будучи во Флоренции, окажетесь перед маленькой церковью, называемой Санта Мария сопр'Арно и находящейся на Виа леи Бард и, то вы несомненно заметите гербовый щит с двумя книгами по бокам: на щите изображен герб флорентийского народа, сопровождаемый загадочным девизом: «Fuccio mi feci». А если вы спросите, кто построил эту церковь и что означает эта надпись, вам сообщат, что церковь построил Ипполито деи Буондель-монти, и расскажут легенду, раскрывающую значение девиза.

В 1225 году, то есть в то самое время, когда разразились первые жестокие распри между гвельфами и гибеллинами, во Флоренции жили две семьи, поклявшиеся в вечной ненависти друг к другу: Буондельмонти и Барди.

Но, как известно, при любой кровной вражде, разделяющей отцов, всякий раз случается так, что между их детьми вспыхивает тайная любовь, исполняющая роль голубки, которая принесла в ковчег оливковую ветвь. Пирам и Фисба жили по соседству и были знакомы с детских лет. Ромео и Джульетта встретились на балу и в тот же день поклялись любить друг друга всю жизнь либо умереть вместе. Пирам и Фисба, Ромео и Джульетта сдержали клятву: они любили друг друга всю жизнь и умерли вместе, более того – умерли друг за друга.

Ипполито и Дианора встретились однажды утром в баптистерии Сан Джованни. Еще на улице Рондинелли молодой человек заметил эту девушку с исполненной благородного изящества походкой и шел за ней до дверей баптистерия; она вошла в храм, он вошел следом; она подняла покрывало, чтобы взять святой воды из кропильницы, Ипполито увидел ее, она увидела Ипполито – и все было сказано; молодые люди прочли в глазах друг друга чувство, которое охватило их обоих: они смогли обменяться лишь двумя словами, назвать свои имена. Их встреча произошла 13 января, в день, который во Флоренции называют днем всепрощения.

С этой минуты Ипполито думал лишь о том, как ему снова увидеть любимую: он без конца проходил под ее окнами; куда бы она ни пошла, он оказывался там же; вооружившись терпением, он заранее приходил туда, где надеялся ее застать, и проводил в ожидании целые часы, чтобы увидеть ее хоть на несколько секунд; и чаще всего он получал в награду лишь приветственный жест, выразительный взгляд, одно-единственное слово. На большее рассчитывать не приходилось: семья Дианоры придерживалась очень строгих нравов, и девушку тщательно стерегли.

Однажды дуэнья Дианоры заметила немую беседу влюбленных: она рассказала об этом отцу Дианоры, и девушке было велено не покидать дома. И вот тогда после всех надежд, после сладких грез начались истинные муки любви. Но Ипполито не сразу узнал о своем несчастье: он думал, что Дианора на время уехала куда-то или внезапно заболела и разлука продлится недолго. Он продолжал прохаживаться под ее окнами, посещать места, где надеялся ее встретить; но все было напрасно, девушка не показывалась.

Проходили дни, проходили ночи: днями он спешил из одной церкви в другую; ночами, спрятавшись за стеной, ждал, когда в неприступном дворце Барди откроется окно. Наконец, однажды ночью решетчатые ставни приоткрылись, показалась чья-то рука, и к ногам Ипполито упала записка. Он подбежал к лампаде, горевшей перед статуей мадонны, и, не сомневаясь, что это послание написано Дианорой, несколько раз поцеловал его; сердце у него билось так сильно, а в глазах так потемнело, что ему не сразу удалось разобрать написанное. Наконец, он прочел:

«Отец узнал, что мы любим друг друга. Он запретил мне видеться с Вами. Прощайте навсегда».

Ипполито показалось, что он умирает; он вернулся к дворцу Барди и до рассвета простоял под окнами Дианоры, надеясь, что ставни откроются еще раз; но ставни оставались закрытыми. Когда рассвело, Ипполито пришлось вернуться домой.

Пять или шесть ночей провел он в ожидании у дворца Барди и каждое утро уходил ни с чем. Юноша все больше мрачнел; он едва отвечал, когда его о чем-то спрашивали, и не желал говорить даже с матерью. Наконец, долгое страдание сломило Ипполито, силы его оставили, и он тяжело заболел.

Призвали лучших врачей Флоренции, но ни один из них не смог распознать причину его недуга. Какие бы вопросы ни задавали Ипполито, в ответ он лишь качал головой и грустно улыбался. Врачи могли с уверенностью сказать лишь одно: у юноши жестокая горячка и, если не удастся остановить развитие болезни, через несколько дней она его погубит.

Мать Ипполито не отходила от сына: не отрывая от него взора и без конца обращаясь к нему с расспросами, она молила его, чтобы он назвал ей причину своих страданий. Безошибочное чутье, присущее женщинам, подсказало ей, что это не простая болезнь и что телесный недуг вызван какой-то душевной раной. Ипполито хранил молчание; но вскоре у него начался горячечный бред, и в бреду он заговорил. И мать Ипполито узнала все: узнала, что ее сын любит Дианору той любовью, которая завершается либо счастьем, либо смертью. В полном смятении она отошла от постели больного. Бедная женщина понимала, что нельзя ждать милости от отца Дианоры; она знала, какая смертельная ненависть разделяла два семейства; знала, как непоколебимы и безжалостны в своем упорстве политические партии. Ей даже не пришло в голову поговорить с мужем; вместо этого она поспешила к своей подруге, которая была вхожа в оба дома. Эта подруга, по имени Контесса деи Барди, жила в полумиле от Флоренции, в поместье, которое носило название вилла Монти-челли.

Контесса поняла все; в ненависти к собственным врагам женщины нередко бывают беспощадны, но в их сердцах всегда найдется место для жалости, если речь идет о муках чужой любви. Она пообещала несчастной, безутешной матери устроить так, чтобы Ипполито и Дианора увиделись снова.

Мать Ипполито возвратилась во дворец Буондельмонти. Сын ее все еще лежал на одре болезни, глаза его были бессильно закрыты, а рот открыт: он бредил. Склонившийся над ним врач удрученно качал головой, видимо считая, что надежды больше нет. Мать улыбнулась. Затем, когда врач вышел, она села на его место, в свою очередь склонилась над постелью сына, поцеловала его в лоб, покрытый холодным потом, и тихо произнесла:

– Ипполито, скоро ты увидишь Дианору.

Молодой человек открыл глаза, взгляд его лихорадочно блуждал; затем с тревогой осужденного, который, уже стоя на эшафоте, вдруг слышит о помиловании, он посмотрел на мать и, обвив руками шею бедной женщины, воскликнул:

– Матушка, матушка! Воздержитесь говорить такое!

– Я говорю тебе правду, сын мой. Ты ведь любишь Дианору, не правда ли?

– Ах, матушка, вы еще спрашиваете!

– Ты думал, что потерял ее навсегда?

– Увы! Так и есть.

– И поэтому ты хочешь умереть?

Ипполито, подавив рыдание, прижал мать к сердцу.

– Так вот, ты не умрешь, – сказала мать, – ты снова увидишь Дианору, и, если она любит тебя, вы еще будете счастливы.

У Ипполито не было сил ответить: он залился слезами. Казалось, сердце его, надорванное долгими страданиями, от радости вот-вот разорвется. Потом он заставил мать снова и снова повторять ему радостную весть, а сам без устали внимал ей; он упивался надеждой, которую она заронила в нем, как поникший от зноя цветок упивается вечерней прохладой, как иссохшая земля упивается утренней росой.

Наконец он приподнялся на локте, взглянул на мать и, словно не веря своему счастью, спросил:

– А когда я ее увижу?

– Когда достаточно окрепнешь для того, чтобы поехать на виллу Монтичелли, – ответила мать.

– О матушка! – воскликнул Ипполито. – Поедем сейчас же!

Он попытался встать, но не смог и, обессиленный, снова опустился на постель. Бедная мать, стоя на коленях, умоляла его поберечь себя, набраться терпения, и, наконец, вняв ее мольбам, он как будто успокоился.

На следующий день врач, который шел к Ипполито, опасаясь застать его в агонии, обнаружил, что жар у больного спал. Почтенный лекарь был в полном недоумении, он сказал, что Бог сотворил чудо и одного лишь Бога следует за это благодарить. Мать Ипполито возблагодарила Бога, ибо в своей искренней вере полагала, что все исходит от него; но она знала, в чем причина этого чуда и каким образом оно совершилось.

Силы возвращались к Ипполито не так быстро, как ему хотелось; и все же на следующее утро он встал, а уже через три дня окреп настолько, что смог выйти из дома.

Тем временем в городе разнеслась весть, что на вилле Монтичелли будет пышное празднество; семья Барди, состоявшая в родстве с хозяйкой поместья, была приглашена полностью; однако, во избежание раздоров между гостями, не был приглашен никто из гвельфов, а уж тем более – никто из Буондельмонти, ибо Буондельмонти были вождями гвельфской партии.

Вначале Дианора деи Барди не хотела ехать на праздник, поскольку она тоже чувствовала себя слабой и разбитой. Но кузина Контесса проявила настойчивость и стала уверять Дианору, что приготовила ей чудесный подарок, который ее очень обрадует, и Дианора, с сомнением покачав головой, в конце концов дала согласие. На всякий случай она нарядилась, ибо, даже если сердце женщины исполнено печали, облик ее всегда должен быть прекрасен, и отправилась на виллу Монтичелли. Праздник был великолепен. На вилле Монтичелли собрались все наиболее влиятельные гибеллинские семьи. Дианора долго осматривалась в поисках обещанного ей подарка. Наконец, так и не обнаружив его, она прямо спросила кузину, что это за подарок, который должен так обрадовать ее.

Контесса знаком велела Дианоре следовать за нею, провела ее по длинному коридору и вошла с ней в комнату, прилегающую к домовой капелле. Затем она попросила Дианору минуту подождать и вышла, закрыв за собой дверь. В комнате было две двери: одна вела в небольшой кабинет, другая – в капеллу. Через мгновение Дианора услышала какой-то шум; она повернула голову в ту сторону, откуда донесся этот шум: дверь кабинета открылась, и на пороге появился Ипполито.

В первую минуту Дианору охватил страх, она вскрикнула и хотела убежать. Но дверь была заперта; девушка обернулась и увидела, что Ипполито стоит на коленях, смертельно бледный и с таким умоляющим видом, что она невольно протянула ему руку. Схватив эту обожаемую руку, Ипполито прижал ее к сердцу и стал осыпать поцелуями. Затем влюбленные пролепетали друг другу слова любви, бессвязные и бессмысленные слова, которыми, однако, можно сказать так много, и упали в объятия друг друга. В эту минуту отворилась дверь капеллы и в комнату вошел капеллан: он собирался запереть там ключи от дарохранительницы. Когда священник так неожиданно появился перед влюбленными, они увидели в нем посланца небес и, не сговариваясь, упали к его ногам.

За стеной находилась капелла; капеллан застал молодых людей в объятиях друг друга; зная о смертельной вражде между их семьями, служитель Господа подумал, что Провидение руками детей открывает отцам путь к примирению, и, когда они попросили соединить их браком, у него не хватило сил отказать им. Но он взял с них обещание не называть его имени, кроме как в самом крайнем случае: вражда между Буондельмонти и Барди пока еще была столь ожесточенной, что за свою доброту бедный капеллан мог получить удар кинжалом. А потому никто не должен был узнать об их браке, даже мать Ипполито, даже кузина Дианоры. Влюбленные поклялись в этом на Евангелии. Священник совершил брачный обряд, а затем удалился.

Новобрачные решили, что они будут встречаться каждую ночь. Дом, где жила Дианора, находился на одной из самых отдаленных и малолюдных улиц Флоренции; окно ее спальни выходило как раз на эту улицу; из окна будет свисать шелковая нить, к которой Ипполито привяжет веревочную лестницу, Дианора прикрепит эту лестницу к оконной раме, и таким образом муж сможет проникнуть к своей жене.

Едва они успели договориться об этом, как вернулась Контесса: Ипполито услышал приближающиеся шаги и скрылся в кабинете. Так что Контесса застала Дианору одну; но ей не пришлось спрашивать, виделась ли девушка с Ипполито. Зардевшись, Дианора бросилась в ее объятия и прошептала ей на ухо: «Благодарю тебя, благодарю!» Затем она вернулась в праздничный зал, трепеща от страха и в то же время сияя от счастья.

Следующая ночь должна была стать их первой брачной ночью; для Ипполито этот тайный брак нес в себе безграничное блаженство. Он знал, что любим, ведь Дианора решилась ради него на шаг, грозивший ей тяжкими последствиями, она все принесла ему в жертву, а он, со своей стороны, готов был отдать за нее жизнь. Юный Буондель-монти с нетерпением ждал этой ночи, когда он, втайне от всех, насладится ангельским блаженством. Утром он купил веревочную лестницу, а потом весь день целовал ее, представляя, как вечером она приведет его в рай. Наконец, вечер наступил, и Ипполито, вне себя от нетерпения, ждал, когда пробьет одиннадцать. Это был условленный час: через несколько минут после одиннадцати Дианора должна была открыть окно.

Ипполито перешел Понте Веккьо и свернул на Виа деи Барди. Улица была темна и пустынна; ни одна живая душа не нарушала ее безмолвия, и только звук осторожных шагов Ипполито слышался в ночной тиши. Юноша остановился под заветным окном; он пришел раньше времени, но Дианора давно уже ждала его; из окна тут же свесилась шелковая нить: она подрагивала, словно ей передалось волнение державшей ее руки. Ипполито привязал к нити веревочную лестницу; Дианора прикрепила лестницу к окну. Но едва Ипполито поставил ногу на первую перекладину, как на улице появился дозор барджелло. Увидев человека, собирающегося залезть в окно, дозорные крикнули:

– Эй, кто тут?

Ипполито спрыгнул на землю, быстро отвязал веревочную лестницу от гвоздя, к которому она была прикреплена, и побежал по направлению к Понте Веккьо. К несчастью, на полпути ему встретился еще один дозор, что заставило его повернуть обратно; тогда он спрятался под аркадой дворца Барди; но к месту, где он укрылся, с двух сторон одновременно двигались два дозора, и в конце концов беглеца обнаружили и арестовали.

В то время Флоренция еще не была Флоренцией шестнадцатого века, которую Медичи за сто лет своего господства превратили в гнездо разврата и тирании: это была исконная Флоренция, с нравами чистыми и суровыми, как Рим во времена Лукреции и Корнелии. Вместо того чтобы освободить Ипполито, как было бы при Лоренцо Великолепном или герцоге Алессандро, его отвели к подеста. Там от него потребовали признаться, что ему понадобилось делать на улице в столь поздний час и для какой цели при нем была веревочная лестница, по которой, как доложили дозорные, он пытался влезть в окно дворца Барди. Ипполито ответил, что во дворце Барди хранится частица Животворящего Креста, подаренная императором Карлом Великим одному из предков теперешнего главы этого рода. А поскольку, объяснил Ипполито, Барди недавно одержали победу над Буондельмонти в нескольких стычках, он приписал это силе священного талисмана и вознамерился завладеть им.

– Значит, вы хотели проникнуть во дворец Барди, чтобы совершить кражу? – спросил подеста.

– Да, – ответил Ипполито, кивнув для большей убедительности.

– Но этого не может быть! – воскликнул подеста.

– И все же это так, – сказал Ипполито.

– Вы понимаете, какие последствия будет иметь для вас это признание?

– Да, – с печальной улыбкой ответил Ипполито. – Да, я знаю, что во Флоренции кража карается смертной казнью.

– И вы не отказываетесь от ваших показаний?

– Нет, не отказываюсь.

– Уведите задержанного, – приказал подеста.

И стражники, арестовавшие Ипполито, препроводили его в тюрьму.

Вскоре начался суд над Ипполито, повергший в изумление весь город: людям не верилось, что этот добрый и благородный юноша, прямодушие которого было известно всем, вдруг дал втянуть себя в такое бесчестное дело; однако даже самые недоверчивые вынуждены были сдаться, когда на суде Ипполито деи Буондельмонти во всеуслышание повторил то, что он уже сказал подеста: его намерением было проникнуть во дворец Барди, чтобы украсть там драгоценную частицу Животворящего Креста. Немногим ранее подобный случай произошел в Риме; некая женщина, ведомая ложно понятым чувством веры, украла из церкви Ара Чели чудотворный образ младенца Иисуса. Ради того чтобы обеспечить победу своей семье, Ипполито, действительно, мог пойти на кражу – тогда, в эпоху непримиримых распрей и горячей веры, это казалось вполне правдоподобным. Флорентийцы понемногу стали склоняться к мысли, что Ипполито деи Буондельмонти и в самом деле виновен в этом преступлении. И, поскольку вместо того, чтобы отрицать свою вину, он признавал ее, поскольку на все вопросы судьи он давал один и тот же ответ, трибуналу пришлось вынести соответствующее решение: Ипполито деи Буондельмонти был приговорен к смертной казни.

Хотя все во Флоренции знали закон о воровстве, никто не ожидал такого приговора. Люди надеялись, что судьи оправдают обвиняемого. И в самом деле, какое-то мгновение судьи колебались, но признания Ипполито не оставляли им выбора. Если бы Ипполито был оправдан, то как они смогли бы в будущем осудить настоящего вора, который отрицал бы свою вину?

Оставалась надежда, что Ипполито откроет правду священнику, который придет исповедовать его перед казнью; но осужденный сказал только, что он великий грешник, и просил молиться за него.

Мать попросила о свидании с ним: несчастная женщина без конца повторяла, что ее сын невиновен и, если ее допустят к нему, она сумеет добиться от него правды. Однако Ипполито, опасаясь, что он не сможет устоять перед мольбами матери, отказался от свидания и велел передать ей, что они увидятся на небесах.

У него была лишь одна просьба: поскольку за воровство вешали, он, желая избежать этой позорной казни, просил, чтобы ему отрубили голову. Синьория согласилась оказать осужденному эту последнюю милость.

Накануне казни, в десять часов вечера, ему сообщили эту роковую новость. Он поблагодарил секретаря суда, который пришел известить его об этом, и, заметив, что за спиной вошедшего стоит еще один человек, выше его на целую голову и облаченный в одежду красного и черного цветов, спросил, кто это; ему сказали, что это палач. Тогда он снял с шеи золотую цепь и передал палачу, в благодарность за то, что лезвие меча избавит его от позора виселицы. Затем он помолился и лег спать.

Наутро, проснувшись, Ипполито позвал тюремщика и попросил его отправиться к подеста с мольбой исполнить последнее желание приговоренного: чтобы на пути к эшафоту его провели мимо дома Барди. Ипполито утверждал, будто он хочет в последние мгновения жизни простить своих врагов и получить прощение от них. На самом деле просьба его объяснялась тем, что перед смертью он хотел еще раз увидеть Дианору. Обстоятельства, при которых

Ипполито выразил эту просьбу, придавали ей особую важность и не позволяли отказать ему. Ипполито было позволено пройти мимо дома Барди.

В семь часов утра траурная процессия двинулась в путь; на улицах, по которым должен был пройти осужденный, теснились толпы людей; площадь, где стоял эшафот, еще с вечера была заполнена народом. Все остальные кварталы Флоренции обезлюдели.

Процессия перешла Понте Веккьо, который едва не обрушился, настолько он был заполнен людьми, а затем двинулась по Виа деи Барди. Впереди шли стражники, расчищая путь; за ними – палач, несший на плече обнаженный меч; и, наконец, Ипполито, весь в черном, без шляпы и с расстегнутым воротом: в осужденном не замечалось ни малодушия, ни гордыни, он шел неторопливым, но твердым шагом и время от времени оборачивался, чтобы сказать несколько слов духовнику. Процессию замыкали члены братства кающихся, они несли гроб, в который после казни должны были положить тело Ипполито.

Все семейство Барди выстроилось перед входом во дворец, чтобы получить прощение от Буондельмонти и в ответ даровать ему свое. Дианора, одетая, словно вдова, в черное платье, стояла между отцом и матерью. Когда осужденный приблизился, все Барди опустились на колени. Одна лишь Дианора осталась стоять, недвижимая и бледная, словно изваяние.

Поравнявшись с дворцом, Буондельмонти остановился и негромким спокойным голосом стал читать «Отче наш», от самого начала до слов «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». «Аминь», – отозвались Барди и встали. Тогда Буондельмонти в свою очередь опустился на колени. Но в это мгновение Дианора отошла от родителей и стала на колени рядом с Буондельмонти.

– Что вы делаете, дочь моя? – в один голос воскликнули родители Дианоры.

– Жду от вас прощения, – ответила девушка.

– За что нам тебя прощать? – спросили родители.

– За то, что я выбрала супруга из семьи ваших врагов: Буондельмонти мой супруг.

У всех присутствующих вырвался крик изумления.

– Да, – продолжала Дианора, и голос ее зазвучал громче, – да, и пусть все, кто собрался здесь, слышат: Ипполито совершил лишь одно преступление, и в этом преступлении я была его сообщницей. Когда он взбирался по лестнице к моему окну, он делал это по сговору со мной. Он направлялся к своей жене, а я ждала своего супруга. Теперь скажите, виновны ли мы? Если да, то пусть мы умрем вместе. Если нет, простите нас обоих.

Все объяснилось: Ипполито решил взять на себя позорное преступление и умереть на эшафоте, лишь бы не выдавать Дианору. Десять тысяч голосов одновременно закричали: «Помиловать, помиловать его!» Толпа бросилась к влюбленным, разметала стражу, прогнала палача, разбила гроб; затем, подхватив Ипполито и Дианору, с ликованием повлекла их к подеста, кого в эту минуту бедная мать все еще умоляла помиловать ее сына.

Нечего и говорить, что в ту же минуту приговор был отменен. Затем Синьория собралась на совещание и постановила направить двух своих представителей к Барди и к Буондельмонти с просьбой: во имя республики забыть о взаимной вражде и в знак примирения согласиться на союз двух влюбленных. Несмотря на застарелую ненависть друг к другу, Буондельмонти и Барди не могли отказать республике, которая обратилась к ним с просьбой, хотя могла бы и приказать. Так была прекращена, или, по крайней мере, на некоторое время прервана жестокая распря между двумя семействами. И в память об этом событии стараниями Ипполито деи Буондельмонти была построена маленькая церковь Санта Мария сопр'Арно.

X

СВЯТОЙ ДЗАНОБИ

Надпись на каменной плите, укрепленной под окнами Палаццо Альтовити, а также колонна на Соборной площади, обычно называемая колонной Сан Джованни, потому что она находится близ баптистерия, свидетельствуют о двух самых знаменитых чудесах, какие совершил святой Дзаноби, епископ Флоренции; одно чудо произошло при его жизни, другое – после его смерти; одно в 400 году, другое – в 428-м.

Семья, в которой родился святой Дзаноби, была не просто одной из патрицианских семей Флоренции, но еще и притязала на происхождение по прямой линии от Зеновии, царицы Пальмиры, прибывшей в Рим при императоре Аврелиане. Таким образом, святой Дзаноби был не только знатного, но еще и царского рода.

Ему было около двадцати лет, когда на него снизошла благодать. Он явился к святому епископу Теодору, который наставил его в христианской вере, а затем окрестил в присутствии всего флорентийского духовенства. Однако, решив обратиться в христианство, святой Дзаноби не спросил позволения у родных, поэтому его отец Лучано и мать София сильно разгневались и пригрозили новообращенному, что проклянут его; услышав эту угрозу, святой Дзаноби упал на колени и стал молить Бога, чтобы тот просветил его родителей, как он уже просветил его самого; и Господь, столь же милостивый к ним, как и к нему, предстал перед их мысленным взором с такой ясностью, что они сами совершили поступок, за который прежде осуждали сына, – в свою очередь явились к епископу Теодору и радостно приняли из его рук святое крещение.

Святой Дзаноби стал любимцем епископа, который сделал его сначала причетником капитула, потом поддиаконом. Вскоре молва о его благочестии и любви к ближним распространилась так широко, что к нему стали съезжаться со всей Италии, чтобы узнать, по какому пути вернее всего можно достигнуть неба; и речи его были столь безыскусны, поучения столь проникнуты евангельским духом, а советы столь созвучны правде Божьей, что каждый, вернувшись домой, с восторгом рассказывал о его великом смирении, соединенном с великой мудростью.

Между тем епископ Теодор умер, и, хотя святому Дзаноби едва исполнилось тридцать два года, его сразу же возвели в епископский сан. И правду сказать, слава о святом Дзаноби распространилась так широко, что святой Амвросий однажды приехал из Милана во Флоренцию, чтобы встретиться с ним и, по слухам, взять его себе за образец как истинно святого.

В то время на папском троне находился святой Дама-сий. Он услышал о добродетелях святого Дзаноби и пожелал познакомиться с ним. Для этого он пригласил его к себе; и святой Дзаноби, как почтительный сын, поспешил выполнить приказ и припасть к стопам его святейшества. Святой Дамасий вознаградил святого Дзаноби за послушание, назначив его одним из семи диаконов Римской церкви.

И Господь вскоре явил убедительное доказательство того, что честь эта была вполне заслуженной. Однажды, когда святой понтифик в сопровождении своего диакона Дзаноби направлялся в церковь Санта Мария ин Трасте-вере, чтобы отслужить там мессу, случилось так, что префект Рима, который имел сына, страдавшего параличом, и уже отчаялся исцелить его с помощью врачей, решил, что теперь можно надеяться только на чудо, и тут его озарила мысль, что чудо это может сотворить святой Дзано-би. Префект стал на дороге и, дождавшись святого Дзано-би, упал к его ногам и со слезами на глазах принялся умолять его именем Господа вернуть здоровье сыну. Но святой Дзаноби с присущими ему смирением и скромностью отказался, заявив, что в собственных глазах он жалок и недостоин того, чтобы Господь удостоил сотворить чудо его руками. Однако префект продолжал настаивать, и святой Дзаноби подумал, что если он снова откажется, то выразит этим сомнение во всемогуществе Бога, ведь Бог может выражать свою волю через кого пожелает: через великих и через малых, через достойных и через недостойных. Так что он пошел за несчастным отцом и, подбадриваемый самим понтификом, стал на колени у постели больного, долго оставался в таком положении, сложив руки, возведя глаза к небу и углубившись в молитвы; затем, поднявшись на ноги, он пальцем начертал крест на теле больного и, взяв его за руку, произнес: