Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 34 страниц)

13 июля 1842 года».

Мне оставалось только покинуть Флоренцию, чтобы присутствовать на его похоронах.

XVII

ТРЕТЬЕ И ЧЕТВЕРТОЕ АВГУСТА

Я просмотрел все французские газеты, какие получают во Флоренции, чтобы узнать, когда состоятся похороны наследного принца.

Вплоть до 26 июля в газетах не появилось на этот счет ничего определенного. А 26-го я прочел в «Газете дебатов», что 3 августа состоится его отпевание в соборе Парижской Богоматери, а 4-го – погребение в фамильной усыпальнице в Дрё.

Я взял паспорт и 27 июля в два часа пополудни сел на пароход, направлявшийся в Геную.

На следующий день, в девять часов утра, я сошел на берег и поспешил на почтовую станцию. Почтовая карета уже отправлялась, и мест там больше не было, так что я смог лишь послать с ней письмо начальнику почты в Лионе.

Затем я нанял коляску и отправился в путь.

Я ехал днем и ночью, не теряя ни часа, не теряя даром ни секунды. 1 августа, в три часа пополудни, я был в Лионе.

Я поспешил на почтовую станцию. Мое письмо пришло вовремя: для меня было оставлено место в карете. Если бы это место мне не досталось, я напрасно проделал бы путь в три сотни льё, приехав слишком поздно.

Лишь расположившись в почтовой карете, я смог, наконец, перевести дух.

Через день, в три часа утра, я въехал в Париж.

Теперь приходилось опасаться только одного: что я не достану пропуска на церемонию. В семь часов утра я поспешил к Асселину.

Возможно, вы не знаете Асселина, зато его хорошо знают бедняки и в своих молитвах каждый день говорят о нем Богу.

Это один из тех людей, каких Провидение время от времени ставит возле добродетельных властителей, дабы сделать их еще совершеннее.

Асселина уже не было дома. Бедняга, он ведь тоже был в отчаянии! Уже две недели он не спал и почти ничего не ел.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я вошел к нему, – это гравюра Каламатты, прекрасная гравюра с прекрасной картины г-на Энгра.

Накануне своего отъезда я видел эту картину в мастерской нашего великого художника и вот теперь, в день своего возвращения, увидел гравюру с нее в кабинете Ассели-на. За прошедшее с тех пор время душа, оживлявшая эти столь ласковые, добрые, умные глаза, успела отлететь.

У итальянцев есть поговорка, или, скорее, распространено суеверие, будто если с человека написать портрет во весь рост, то человек этот умрет, не прожив и года.

Полтора месяца назад, увидев портрет, исполненный г-ном Энгром, я поинтересовался, почему рама перерезает фигуру чуть ниже колен.

Мне ответили, что королева будто бы слезно умоляла сына не заказывать портрет во весь рост, а принц, хотя и не разделявший материнских страхов, все же согласился выполнить просьбу королевы.

Гравюра стояла на кушетке, и я встал на колени перед этой кушеткой.

В это время вернулся Асселин. Мы бросились друг другу в объятия. Он позаботился о пропуске для меня: хотя я ничего не написал ему, он понял, что я должен буду приехать.

Он догадался и о том, что я захочу сопровождать тело принца до двери королевской усыпальницы, и выхлопотал для меня разрешение следовать за гробом до самого Дрё.

Тотчас начались горестные вопросы и печальные ответы. Несчастье было столь неожиданным, что я не мог в него поверить, мне казалось, будто я вижу страшный сон и звучание моего голоса поможет мне пробудиться.

В девять часов я поехал в кафедральный собор. Парижские улицы дышали грустью, какой я никогда раньше у них не замечал. К тому же каждая примета скорби была нова для меня и перекликалась со скорбью в моей душе. Флаги, увитые лентами из черного крепа, траурные знамена с инициалами; собор в черных драпировках: собор, похожий на огромный гроб, ибо в нем покоилась утраченная людская надежда; собор, ставший траурной часовней, в которой пылали тридцать тысяч свечей, превращая его в огненное пекло; все эти подробности печального ритуала, уже знакомые парижанам, это мрачное зрелище, за неделю ставшее для них привычным, я видел впервые, и они волновали меня больше, чем кого-либо еще.

С трибуны, где я стоял, был хорошо виден гроб; я бы отдал сколько угодно – нет, не денег, а дней, даже лет моей жизни за возможность преклонить колена перед этим катафалком, поцеловать этот гроб, отрезать клочок от бархатного покрывала, которым он был накрыт.

Пушечный залп возвестил о прибытии принцев. Пушки и колокола – это выразители великих радостей и великих горестей людских; их бронзовый голос – это язык, на котором переговариваются небо и земля, человек и Бог, когда обстоятельства сводят их вместе.

Принцы вошли в собор, и их появление оказало сильнейшее воздействие на всех присутствующих. Для своих братьев наследный принц был душой; это он излучал свет, отблеск которого озарял их. И теперь они были сломлены горем, ибо никак не могли помыслить, что им придется дважды терять отца.

Церемония была долгой, печальной и торжественной. Сорок тысяч человек, заполнивших собор, застыли в таком молчании, что можно было явственно расслышать даже самые тихие ноты священных песнопений, самые слабые вздохи органа, в которые время от времени врывался грохот пушек. Я мало видел зрелищ, дававших такое впечатляющее представление о скорби великого народа.

Затем настало время отпустительных молитв, то есть самой трогательной части похоронного обряда. Принцы один за другим, по старшинству, поднимались к гробу брата, окропляли его святой водой и молились за душу усопшего, который так любил их. И когда четверо молодых людей по очереди подходили к гробу и просили Бога принять в его лоно того, кто так часто сжимал их в своих братских объятиях, на это нельзя было смотреть без душевной боли.

Я покинул собор одним из последних, потому что надеялся подойти поближе к гробу, но это оказалось невозможным.

Вероятно, каждому из читающих эти строки приходилось терять близкого человека; но если этот близкий человек медленно умирал у них на руках, если они могли видеть, как отражался на его лице ход агонии, если они могли принять его последний вздох, с которым душа его отлетела к небу, – их горе, без сомнения, не было так мучительно, как у того, кто оставил любимого человека здоровым, полным сил и надежд на будущее, а затем, вернувшись из долгого путешествия, застал его в гробу, и гроб этот не только нельзя открыть, но к нему нельзя даже приблизиться. И я завидовал отчаянию тех, кто, находясь в бедном доме на аллее Восстания, видел, как, лежа на двух матрасах, положенных прямо на пол, он медленно угасал; кто видел, как он закрыл глаза; кто следил за его агонией! Тех, кто мог отрезать прядь его волос, отрезать кусок от его сюртука, оторвать лоскут от его рубашки!^[48]Мне пришлось выйти из собора.

Нам предстояло ехать в Дрё в почтовой карете. Мы сидели там вчетвером, три школьных товарища принца и я; эти трое были: депутат Гильем, Фердинан Леруа, генеральный секретарь бордосской префектуры, и Боше, библиотекарь герцога Орлеанского. Все они были весьма близки с наследным принцем, ибо он очень дорожил памятью о школьных годах. Всего два месяца назад я с помощью Асселина пристроил на службу к герцогу его соученика, хотя у него не было иной рекомендации, кроме собственных воспоминаний да еще листка, вырванного им из школьной тетради, которую он вел в третьем классе.

Случай собрал нас вместе; мы были единственные люди, которые, не принадлежа к королевской свите или к свите самого принца, возымели желание сопровождать его останки в Дрё, и мы были посторонними на этой церемонии.

Так что нам пришлось выехать рано утром: мы опасались, что по пути не достанем лошадей, ведь у нас не было документа, удостоверяющего наше право получать их на почтовых станциях.

Всеобщая скорбь, о которой я уже говорил, давала о себе знать далеко за пределами столицы. Повсюду на нашем пути царили печаль и уныние. В больших городах стены были затянуты черными драпировками, в деревнях к флагам были привязаны черные ленты, а в некоторых местах были установлены траурные арки и постаменты, на которых во время остановок должен был стоять гроб.

Выходит, горе целого народа похоже на горе отдельного человека: народ печалится, как мать, потерявшая дитя, и в то же время как семья, потерявшая кормильца.

Сравните это всенародное горе с тем, что мы и наши отцы наблюдали во время трех предыдущих королевских похорон – с веселым пением и оскорбительными танцами, какими провожали гроб Людовика XIV, с проклятиями, какими провожали гроб Людовика XV, и равнодушием, окружавшим гроб Людовика XVIII.

Это еще и красноречивый ответ людям, называющим нас нацией цареубийц. Ведь герцог Орлеанский был не кто иной, как наш будущий король, верно? Бедный принц! Поистине, он совершил чудо, примирив нас с королевской властью.

Ночью мы прибыли в Дрё. С большим трудом удалось найти тесную комнатушку, где нам пришлось разместиться вчетвером. Девять ночей у меня не было возможности лечь в постель: я бросился на матрас и проспал несколько часов.

Нас разбудил барабанный бой: в город тысячами прибывали национальные гвардейцы, не только из окрестных деревень и городов, но и из самых отдаленных мест. Мы увидели, как прибыла национальная гвардия из Вандома. Эти славные люди прошли пешком сорок пять льё, на десять дней забросили все свои дела, чтобы принять участие в этом последнем параде, который должен был пройти перед наследным принцем.

И было незаметно, чтобы кто-либо подгонял их церковной проповедью или ударами приклада – этими двумя побудительными средствами, с помощью которых французов заставляют делать столь многое.

Просто здесь был гроб, и требовалось проводить его до усыпальницы, вот и все. Правда, в этом гробу покоилась надежда Франции.

По мере того как национальные гвардейцы прибывали в город, их выстраивали шпалерами на дороге. И с каждой минутой эти шпалеры становились все длиннее и плотнее; вскоре они протянулись в длину на пол-льё.

С утра мы озаботились тем, как войти в часовню. Поскольку часовня в Дрё – всего лишь простая семейная капелла, в ней могут поместиться не более пятидесяти – шестидесяти человек. В такой крайности мне пришлось обратиться за помощью к супрефекту, и по воле случая супрефектом в Дрё оказался мой старый друг Марешаль. Он тоже был лично знаком с принцем; так что меня принял не чиновник с приличествующей обстоятельствам постной миной, а человек, испытывающий глубокую и неподдельную скорбь. Он велал нам все время держаться возле него и ручался, что проведет нас в часовню.

В этот момент ему доложили, что похоронная процессия уже видна из города. И тотчас же заработал телеграф, который был связан с телеграфом министра внутренних дел, а тот, посредством верховых, был напрямую связан с Тюильри. Таким образом, с опозданием всего на четверть часа королева узнавала обо всех подробностях погребальной церемонии; она могла мысленно следовать за гробом, не имея возможности следить за ним глазами, и даже почти что присутствовать на траурной мессе; она могла, преклонив колена в своей молельне, плакать и молиться почти одновременно с теми, кто произносил молитвы и проливал слезы здесь, в двадцати льё от дворца. Было нечто печальное и поэтическое в медлительной, таинственной работе этого механического устройства, которое по воздуху передавало страдающей матери последние новости о ее усопшем сыне и останавливалось лишь для того, чтобы получить ее ответное сообщение.

Мы пошли навстречу похоронной процессии. Все фасады на ее пути, которым она должна была проследовать, от почтовой станции до церкви, были затянуты черным, и на каждом доме висел трехцветный флаг с траурной лентой.

Дойдя до конца улицы, мы увидели остановившийся катафалк: с него снимали урну с сердцем принца, которую надлежало нести на руках, в то время как гроб на катафалке, запряженном шестеркой лошадей в черных попонах, должен был ехать дальше. Я обернулся и взглянул на телеграф: телеграф сообщал королеве о печальной процедуре, совершавшейся в этот момент.

О! Поистине, слезы – это великое благо! Небесный дар, который бесконечное милосердие Господа ниспослало нам в тот самый день, когда он в своей непостижимой мудрости ниспослал нам горе.

Мы остановились и стали ждать; катафалк медленно приближался, впереди него несли бронзовую урну, в которой было заключено сердце. Урна и гроб проследовали мимо нас; за гробом шли адъютанты принца: они несли его орденскую ленту, шпагу и корону; за ними шли четыре принца, с обнаженными головами, в парадных мунди-pax и траурных мантиях; и, наконец, позади них шла военная и гражданская свита короля. Нам подали знак, чтобы мы заняли места среди свиты.

Я заметил Паскье; он выглядел так, будто едва не умер сам.

Бедный Паскье! На его долю выпало самое тяжелое испытание. После того, как принц умер у него на руках, именно ему пришлось делать вскрытие; еще недавно он отдал бы жизнь, чтобы избавить это тело от малейшей боли, а теперь резал его на куски.

Можно ли представить себе большее страдание, чем страдание врача, который, находясь возле дорогого ему человека, видя его борьбу со смертью, один читая в его глазах волю Божью и понимая, что надежды уже не осталось, должен сдерживать слезы и заставлять себя улыбаться, чтобы успокоить мать, отца, всю семью, охваченную отчаянием; который из милосердия вынужден лгать и, сознавая свое бессилие, во исполнение профессионального долга должен стать палачом, терзать несчастного умирающего, хотя его агония была бы без этого, возможно, менее болезненной, а после его смерти, держа в руке скальпель, отыскивать у него в сердце, к биению которого он с тревогой прислушивался тридцать лет, причины этой смерти и оставленные ею следы!

Вот что ему пришлось выстрадать. И теперь, оглядываясь назад, он сам не понимал, как у него хватило на это мужества; он содрогался при одной мысли о том, что ему пришлось сделать.

Было время – с тех пор минуло три года, – когда мы не на шутку испугались за принца: у него появились симптомы туберкулеза легких, и все, кто был в его окружении и любил его, ужаснулись. Никто не решился сказать ему правду, а ведь привычное выполнение утомительных обязанностей днем и частые бессонные ночи могли неблагоприятно отразиться на его состоянии.

Тогда я взялся предупредить принца и написал ему письмо.

Ах, отчего мне нельзя опубликовать его ответ – письмо, которое он прислал мне по этому поводу!..

Вскрытие умершего показало, что тогдашние опасения были не только преувеличены, но даже вовсе лишены оснований. Правда, Паскье всегда головой ручался, что с этой стороны принцу бояться нечего.

Рядом с Паскье шел Буамилон, на глазах которого взрослел наследный принц. Убитый горем учитель шел за гробом своего ученика.

– Сегодня ровно двенадцать лет, как принц во главе своего полка вернулся в Париж, – обратился он ко мне. – Вы помните тот день?

Да, конечно же, я помнил! Проезжая мимо, принц пожал мне руку; в своем мундире гусарского полковника он весь сиял от радости и воодушевления.

Четыре года спустя, напомнив ему, что он сам когда-то носил этот элегантный мундир, я спас с его помощью жизнь солдата, который служил в этом полку и был приговорен к смерти.

Увы! Бедный спасенный солдат сегодня даже не может помолиться за того, кто вытащил его из могилы! Смерть не захотела уйти ни с чем: она так близко протянула к нему руку, что от этого он потерял рассудок.

Принц оплачивал его содержание в лечебнице для умалишенных.

Этого солдата-бунтовщика звали Брюйян, вы его помните? Он попытался поднять мятеж в Вандоме.

О! Хочется повторить слова Боссюэ: его величие и богатство были сокровищами, которые Господь создает для того, чтобы они расточались.

Гроб внесли в городскую церковь, где он должен был оставаться несколько минут. Телеграф доложил королеве об этой краткой остановке на последнем пути. И вновь начался трогательный обряд отпустительных молитв, а затем процессия двинулась дальше. Когда мы покидали церковь, произошел затор, и я оказался стиснут между бронзовой урной, которая заключала в себе сердце принца, и свинцовым гробом, в котором лежало его тело.

И урна, и гроб коснулись меня, когда их несли мимо. Словно его сердце и его тело хотели сказать мне последнее прости. Мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание.

Урна снова заняла место во главе кортежа; гроб снова поставили на катафалк, и мы стали подниматься по дороге, опоясывающей склоны горы, на вершине которой находится усыпальница.

Добравшись до площадки на вершине, мы оказались напротив часовни. У ее дверей стояли епископ Шартрский и его клир.

Внизу, у ступеней, ведущих к дверям часовни, одиноко стоял человек в черном; он плакал навзрыд и кусал платок, который держал у рта.

Этот человек был король!

Сколь бы ни разделяли нас политические пристрастия и принадлежность к различным партиям, всем нам было одинаково грустно, невыразимо грустно видеть короля, встречающего гроб наследного принца; отца, встречающего тело сына; старика, встречающего труп своего ребенка.

Король приехал накануне и со времени приезда несколько раз принимался работать, чтобы отвлечься от своей скорби; еще утром к нему в кабинет с докладом явился маршал Сульт. Король прочел две или три депеши, подписал два или три документа, а затем отбросил перо и бумагу и вышел из дома, чтобы увидеть, как привезут тело его сына. Вот уже полчаса он стоял здесь, у нижней ступеньки перед входом в часовню, и плакал.

Мимо него пронесли урну, потом гроб, затем королевские регалии и воинские награды. Принцы остановились, и между ними и адъютантом, который нес корону, образовалось свободное место; это место и занял король. Тогда гроб сняли с катафалка, и телеграф сообщил королеве, что король поднимается по лестнице в часовню, вслед за гробом их первенца.

Бедная королева! По приезде из Палермо я прислал ей рисунок, изображающий дворцовую часовню, в которой крестили этого мальчика.

В день крещения та, что держала его на руках как представительница города Палермо, его благородная крестная, сказала, передавая его отцу:

«Быть может, мы только что окрестили будущего короля Франции».

Кто бы мог подумать месяц тому назад, что этому удивительному предсказанию не суждено сбыться?

Будущего короля Франции внесли в усыпальницу.

Началась литургия, самая скорбная из всех. Гроб сделал последнюю, важнейшую остановку на пути между шумом и тишиной, между жизнью и смертью, между землей и вечностью!

Затем настал черед отпустительных молитв, а после них зазвучал псалом «Ье profundis^[49]».

Затем гроб подняли, и процессия в том же порядке направилась к склепу.

Однако по дороге от клироса к потайной лестнице позади алтаря, которая ведет в склеп, королю в какое-то мгновение пришлось опереться на двух старших сыновей, герцога Немурского и принца де Жуанвиля; но поскольку они не могли втроем пройти по лестнице, королю пришлось спускаться по ней самому, без чьей-либо помощи.

В склепе уже находились два гроба: герцогини де Пен-тьевр и принцессы Марии. Эти гробы стояли справа и слева от лестницы. Место посередине предназначалось для короля. Но, против всяких ожиданий, это место должен был занять его сын.

В то время как гроб наследного принца опускали на заранее приготовленный постамент, король коснулся лбом и ладонями гроба принцессы Марии.

Но вот отзвучала последняя молитва, и гроб в последний раз окропили святой водой. После священников к гробу подошел король, после короля – принцы, после принцев – горстка избранных, которым дозволено было сопровождать тело до места его последнего упокоения.

Все поднялись по лестнице в том же порядке; затем дверь склепа закрылась.

И принц остался один среди молчания и мрака, двух верных спутников смерти.

Это было ровно через четыре года, день в день, час в час, после похорон моей матери.

КОММЕНТАРИИ

Путевые очерки Дюма «Вилла Пальмьери» («Villa Palmieri») примыкают по содержанию к его книге «Год во Флоренции», хотя и не являются ее продолжением. В них писатель увлекательно рассказывает о впечатлениях, полученных им во время его нескольких длительных пребываний во Флоренции в течение 1840–1842 гг.

Избранные главы из этих очерков печатались с 15.09 по 26.11.1842 в газете «Век» («Le Sidcle»). Первое отдельное их издание: Paris, Dolin, 1843, 2 v.

Это первая публикация книги «Вилла Пальмьери» на русском языке. Перевод ее был выполнен Н.Кулиш специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: Paris, Calmann-L6vy, 12mo.

5… Вилла Пальмьери – то место, где Боккаччо написал «Декаме рон». – Вилла Пальмьери находится во Фьезоле, северном пригороде Флоренции, который издавна был фешенебельным дачным местом, облюбованным богатыми флорентийцами; во второй пол. XIV в., во времена Боккаччо, на месте этой виллы находился летний загородный дом, принадлежавший семейству Фини и называвшийся Фонте ди Тре Визи («Фонтан Трех Ликов»); в 1457 г. его купил и полностью перестроил Маттео Пальмьери (1406–1475), известный итальянский гуманист, поэт, историк и политик, автор поэмы «Город Жизни» («La Citta di Vita»; 1464); в 1760 г. виллу приобрел граф Джордж Нассау Клеверинг Купер (1738–1789), богатый английский аристократ, меценат и собиратель живописи, а в 1873 г. она перешла в собственность английского графа Александра Кроуфорда (1812–1880), генеалогиста и историка.

Боккаччо, Джованни (1313–1375) – итальянский писатель, один из первых гуманистов и родоначальников литературы эпохи Возрождения; автор повести «Фьяметта» (1343), сборника новелл «Декамерон», книги «Жизнь Данте Алигьери» (ок. 1360).

«Декамерон» (гр. «Десятидневник»; 1350–1353) – книга из ста новелл, которые рассказывают друг другу десять молодых людей

(семь девушек и трое юношей), пережидая за городом, во Фьезоле, чуму, охватившую Флоренцию в 1348 г.; согласно преданию (никаких документальных подтверждений ему нет), эта книга была написана автором на вилле Пальмьери.

Праздник святого Иоанна во Флоренции

… Однажды вечером, во время нашего пребывания во Флоренции … – Флоренция – древний город в Центральной Италии, ныне главный город области Тоскана; основана ок. 200 г. до н. э.; с XI в. начала становиться крупным международным центром, а в 1115 г. превратилась в фактически независимую городскую республику, в которой с 1293 г. власть принадлежала торговым и финансовым цехам; с 1532 г. столица Тосканского герцогства; в 1807–1814 гг. входила в состав наполеоновской империи; в 1859 г. присоединилась к королевству Пьемонт; в 1865–1871 гг. была столицей объединенного Итальянского королевства.

Здесь речь идет о втором приезде Дюма во Флоренцию, когда он находился в этом городе с 7 июня 1840 г. по 14 марта 1841 г.

… открыли окно и заметили, что собор и его колокольня ярко освещены … – Имеется в виду Санта Мария дель Фьоре – кафедральный собор Флоренции, воздвигнутый в 1296–1436 гг. по проекту Арнольфо ди Камбио (см. примеч. к с. 106); его грандиозный восьмигранный купол был сооружен в 1420–1436 гг. Филиппо Брунеллески (см. примеч. к с. 21).

Относящаяся к комплексу собора 84-метровая квадратная башня-колокольня была построена в 1334–1359 гг. по планам Джотто (см. примеч. к с. 21).

… иллюминация возвещала о том, что завтра начинается праздник святого Иоанна. – Имеется в виду день святого Иоанна (или Иванов день) – древний религиозно-магический земледельческий праздник летнего солнцестояния, распространенный у многих народов Европы; христианская церковь отождествила его с праздником рождества Иоанна Крестителя (24 июня по грегорианскому календарю).

Иоанн Креститель (или Предтеча) – один из самых чтимых святых христианской церкви; пустынник, проповедовавший пришествие мессии и ставший инициатором обряда крещения, которое он совершил и над Иисусом; был казнен по приказу царя Ирода Анти-пы; считается небесным покровителем Флоренции.

… Мы не хотели упустить ни малейшей подробности этого праздника, о котором нам с такой похвалой рассказывали еще в Генуе и в Ливорно … – Генуя – город в Северной Италии, на берегу Генуэзского залива Лигурийского моря; ныне главный город провинции Генуя и области Лигурия, крупный порт Средиземного моря; в средние века могущественная морская держава (с XI1 в. – город-республика), соперница Пизы и Венеции; в XV–XVI вв. утратила прежнее положение и с XVI в. находилась в зависимости от Испании; в 1797 г. была завоевана Францией, а в 1805 г. аннексирована ею; решением Венского конгресса (1815) была включена в состав Сардинского королевства и вместе с ним вошла в единую Италию.

Ливорно – второй по величине город Тосканы; расположен вокруг крупного торгового порта в южной части равнины, граничащей с долиной реки Арно, в 20 км к югу от Пизы; до нач. XIV в. был небольшой рыбацкой деревушкой; затем, после того как собственная гавань Пизы, Порто Пизано, начала приходить в негодность из-за постоянных песчаных заносов, стал развиваться как альтернативный морской порт Пизы; в 1421 г. отошел ко Флоренции и впоследствии превратился в один из крупнейших портов Средиземноморья.

… Такова характерная особенность жителей Тосканы … – Тоскана – историческая область в Центральной Италии; с кон. X в. входила в состав Священной Римской империи (до этого была в составе владений Древнего Рима, Византии, империи Карла Великого); с 1569 г. – самостоятельное Великое герцогство Тосканское; в 1737 г. перешла под власть Габсбургов (с перерывом в 1801–1815 гг., когда она была под властью Франции); в 1861 г. вошла в единое Итальянское королевство; ныне область Италии.

… толпа привела нас на Соборную площадь … – Соборная площадь (Пьяцца дель Дуомо) находится в центре Флоренции; на ней стоит кафедральный собор города – Санта Мария дель Фьоре.

… Баптистерий Сан Джованни был открыт … – Баптистерий Сан Джованни – крещальня, находящаяся на Соборной площади, напротив Санта Мария дель Фьоре, и посвященная Иоанну Крестителю, покровителю Флоренции; ее восьмигранное здание было построено в XI–XII вв. на месте прежнего храма VI в., возведенного, в свою очередь, на фундаментах IV–V вв., и являлось самым первым собором Флоренции, а крещальней стало с 1128 г.

… К Богу здесь относятся с некой почтительной фамильярностью … примерно так же, как к великому герцогу … – Великий герцог – имеется в виду Леопольд II (Иоганн Иосиф Франц Фердинанд Карл; 1797–1869), великий герцог Тосканский с 1824 г.; второй сын великого герцога Фердинанда III; один из самых либеральных правителей Европы, в государстве которого всегда находили приют изгнанники из соседних стран, а печать пользовалась сравнительной свободой, что не уберегло его от революционного брожения, охватившего в 1847 г. всю Италию; в 1848 г. согласился на введение в Тоскане конституции, но уже в феврале 1849 г., в ходе дальнейшего развития революции, бежал в Неаполь и вернулся в Тоскану лишь в апреле того же года, после низвержения там революционного правительства; в 1859 г. снова бежал из страны и вскоре отрекся от трона в пользу своего сына Фердинанда, однако это не спасло его династию; в дальнейшем жил в Австрии.

… Мы заметили, в частности, «Надежду» – статую работы Донателло; затем «Магдалину» того же мастера … – Донателло (настоящие имя – Донато ди Никколо ди Бетто Барди; ок. 1386–1466) – флорентийский скульптор, активно развивавший в своем творчестве идеи объемной скульптуры.

«Надежда» («Esperance») – неясно, что за скульптура имеется здесь в виду (известны бронзовые фигуры двух добродетелей, «Веры» и «Надежды», выполненные Донателло в 1429 г. для сиенского баптистерия).

Деревянная статуя Марии Магдалины, выполненная в 1453–1455 гг. и позднее установленная в баптистерии Сан Джованни, является образцом позднего стиля Донателло; автор показывает изнуренную, обезображенную лишениями старуху, чье лицо потрясает своей выразительностью.

Мария Магдалина (Мария из города Магдала) – христианская святая; до встречи с Христом была одержима бесами и вела развратную жизнь; последовала за Христом, когда он исцелил ее; присутствовала при его казни и погребении, и ей первой он явился после своего воскресения. Согласно преданию, Мария Магдалина, изгнанная из Иерусалима после казни Христа, нашла прибежище в пещере на северном склоне горного массива Сент-Бом в Южной Франции и, во искупление своих старых грехов, в полном одиночестве провела 33 года в молитвах и размышлениях – вплоть до своей смерти.

… еще одну работу Донателло – надгробие Иоанна XXIII … – Иоанн XXIII (в миру – Бальдассаре Косса; ок. 1370–1419) – глава католической церкви в 1410–1415 гг., во время ее великого раскола; считается незаконным папой (антипапой); отличался крайней развращенностью; вынужденный согласиться на созыв Констанц-ского собора (1414–1418), отрекся на нем от верховной власти в церкви; затем был епископом Тускуланским и деканом Коллегии кардиналов.

Мраморное надгробие папы Иоанна XXIII, тесно связанного с Флоренцией (она поддерживала его во время великого раскола) и похороненного в баптистерии Сан Джованни, было создано Донателло совместно с архитектором Микелоццо ди Бартоломео (ок. 1396—ок. 1472) в 1424–1427 гг.

… слова «Quondam papa», высеченные на этом надгробии, так разгневали Мартина V … – Мартин V (в миру – Оддоне Колонна; 1368–1431) – римский папа с 1417 г.; отстоял полноту папской власти и расширил пределы Церковной области, превратив ее в чисто светское государство.

… Знатный неаполитанец, не имевший состояния, он решил сделаться корсаром … – Бальдассаре Косса происходил из семьи владетелей островов Прочида и Искья в Неаполитанском заливе; ее члены издавна имели репутацию пиратов, и сам он в молодости посвятил несколько лет жизни этому занятию.

… благодаря поддержке, наставлениям, а главное, деньгам своего друга Козимо Старого, он был назначен кардиналом-диаконом. – Кози-мо Медичи Старый (1389–1464) – основатель могущества рода Медичи; флорентийский политический деятель, купец и банкир, владелец самого крупного состояния в Европе, с помощью которого он сумел превратить Флорентийскую республику, по существу, в монархию, не приняв при этом никаких титулов, не изменяя республиканских форм правления и не занимая никаких должностей, но с 1434 г. полностью и самовластно контролируя политику выборных органов власти; покровительствовал художникам, поэтам и ученым.

Бальдассаре Косса был назначен кардинал-диаконом (и тем самым занял нижнюю из трех ступеней кардинальского достоинства) церкви святого Евстафия 27 февраля 1402 г. папой Бонифацием IX (1356–1404; папа с 1389 г.).

… после кончины Александра V, убитого, как поговаривали, по его приказу, он оказался достаточно богатым, чтобы подкупить конклав. – Александр V (в миру – Петр Филарго; 1340–1410) – уроженец Крита, монах-францисканец, архиепископ Миланский (1402), избранный на святой престол на Пизанском соборе 26 июня 1409 г.; считается антипапой; предшественник Бальдассаре Косса, под сильным влиянием которого он находился; умер в Болонье 3 мая 1410 г. при загадочных обстоятельствах (возможно, был отравлен).