Текст книги "Вилла Пальмьери"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 34 страниц)

Annotation

Вилла Пальмьери

I

II

III

IV

Дома Бенвенуто Челлини

Дом Галилея

Дом Макиавелли

Дом Микеланджело

Дом Данте

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

КОММЕНТАРИИ

Праздник святого Иоанна во Флоренции

Палаццо Питти

Арно

В домах великих людей

Сан Марко

Сан Лоренцо

Галерея Уффици во Флоренции

Тяга к крови

Ипполито и Дианора

Святой Дзаноби

Святой Джованни ГЬальберти

Кареджи

Поджо а Кайяно

Кварто

Красный Человечек

Тринадцатое и восемнадцатое июля

Третье и четвертое августа

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Вилла Пальмьери

Вилла Пальмьери – то место, где Боккаччо написал «Декамерон». Я подумал, что это название принесет мне счастье, и устанавливаю мой письменный стол в той комнате, где четыреста девяносто три года тому назад автор «Ста новелл» поставил свой.

Алекс. Дюма.

I

ПРАЗДНИК СВЯТОГО ИОАННА ВО ФЛОРЕНЦИИ

Однажды вечером, во время нашего пребывания во Флоренции, мы открыли окно и заметили, что собор и его колокольня ярко освещены; иллюминация возвещала о том, что завтра начинается праздник святого Иоанна. Мы не хотели упустить ни малейшей подробности этого праздника, о котором нам с такой похвалой рассказывали еще в Генуе и в Ливорно, а потому без промедления вышли из дома. И хотя жилище наше находилось на окраине Флоренции, мы, едва выйдя за порог, сразу очутились в гуще толпы, которая становилась все плотнее по мере того, как мы приближались к сердцу города. Толпа эта вела себя так чинно и благонравно, что до нашего палаццино (впрочем, отделенного от улиц двором и садом) не доносилось ни звука, и, если бы иллюминация собора не дала нам знать о празднике, мы могли бы просидеть весь вечер дома, даже не догадавшись, что вся Флоренция высыпала на улицу. Такова характерная особенность жителей Тосканы: по отдельности они нередко бывают шумными, однако толпа тосканцев почти всегда молчалива.

Ночью, в лунном сиянии, Флоренция представляет собой изумительное зрелище; ее колонны, церкви и памятники поражают своим величием, и рядом с ними здания нашей эпохи выглядят жалкими и невзрачными, словно это всего лишь временное жилье, где люди проводят не больше одного дня. Мы следовали за толпой, и толпа привела нас на Соборную площадь; и тут мне показалось, будто я вижу собор впервые, настолько зрительно выросли его размеры; особенно громадной выглядела колокольня: чудилось, будто освещавшие ее огни горят наравне со звездами. Баптистерий Сан Джованни был открыт, и раку с мощами святого выставили на обозрение; церковь казалась заполненной, однако войти в нее не составляло труда, ибо во Флоренции не принято ломиться вперед, расталкивая всех вокруг, как это делают у нас: тут каждый осторожно протискивается, стараясь найти себе местечко, и в конце концов удобно устраивается там, где, на первый взгляд, он неизбежно должен был бы задохнуться.

По моим наблюдениям, религиозности флорентийцев свойственна та же умеренность, какую я уже замечал у них в публичных проявлениях других чувств. К Богу здесь относятся с некой почтительной фамильярностью, не лишенной прелести, примерно так же, как к великому герцогу, то есть снимают перед ним шляпу и улыбаются ему. Не знаю, впрочем, считают ли они Бога намного могущественнее герцога, но, во всяком случае, явно не считают его добрее.

Баптистерий был великолепно освещен, так что мы смогли разглядеть немало подробностей, ускользнувших от нас при первом осмотре. Вообще говоря, в итальянских церквах днем можно разглядеть гораздо меньше, чем ночью. Мы заметили, в частности, «Надежду» – статую работы Донателло; затем «Магдалину» того же мастера – изможденную, изваянную чуть ли не с анатомической достоверностью, но, тем не менее, преисполненную раскаяния и смирения; и, наконец, еще одну работу Донателло – надгробие Иоанна XXIII; когда-то слова «Quondam papa^[1]», высеченные на этом надгробии, так разгневали Мартина V, что в письме приору он приказал соскоблить кощунственную надпись и оставить покойному лишь сан кардинала, в котором тот скончался.

Надо сказать, Бальдассаре Косса и в самом деле был весьма необычный папа. Знатный неаполитанец, не имевший состояния, он решил сделаться корсаром, чтобы разбогатеть, и однажды, попав в бурю, принес обет постричься в монахи, если ему удастся спастись. Впоследствии, благодаря поддержке, наставлениям, а главное, деньгам своего друга Козимо Старого, он был назначен кардина-лом-диаконом. Бывший корсар стал продавцом индульгенций, и это занятие, очевидно, принесло ему большую прибыль, чем первое, ибо после кончины Александра V, убитого, как поговаривали, по его приказу, он оказался достаточно богатым, чтобы подкупить конклав. Однако, против ожиданий, первый тур голосования не принес Бальдассаре победы; тогда он сам облачился в папскую тогу и, словно вдохновленный свыше, воскликнул: «Ego sum papa!^[2]» Кардиналы растерялись от такой наглости и, не прибегая даже ко второму туру голосования, признали его избранным. Бальдассаре Косса стал папой под именем Иоанна XXIII. Это был уже третий здравствующий папа: два других были Григорий XII и Бенедикт XIII.

Впрочем, новоиспеченный папа подавал пример ничуть не лучше, чем остальные; еще будучи кардиналом, он написал стихи, где отрицал бессмертие души, существование ада и рая; став папой, он первым делом отнял у мужа женщину, в которую давно был влюблен и с которой открыто жил; однако это не помешало ему обличать распущенность Владислава, короля Неаполитанского. Владислав не любил обличений и ответил своему бывшему подданному очень резко, заметив, что человек, живущий так, как он, не вправе осуждать других за их образ жизни. Иоанн XXIII, в прошлом корсар, не признавал полумер, а потому отлучил короля от Церкви. Владислав собрал войска и объявил папе войну; но папа, со своей стороны, провозгласил крестовый поход и двинул войска на Владислава. Владислав потерпел поражение, и папа своим указом лишил его трона. И тогда Владислав поступил подобно Иоанну XXIII: он вернул себе корону так же, как Иоанн XXIII добыл себе тиару, то есть за деньги. Противники заключили мир, но продлился он недолго. Другой тогдашний папа, Григорий XII, хотя и был жалким изгнанником и жил на подаяния, которые он получал от одного мелкого тирана, правителя Римини, тем не менее посылал анафемы папам и королям; эти постоянные нападки стали беспокоить Иоанна XXIII, видевшего, что Церковь возмущена его распутством. Он потребовал у Владислава выдать ему Григория XII. Владислав обратился с соответствующим требованием к правителю Римини, но тот ответил, что Григорий XII – его собственный первосвященник, единственный папа, которого он признает и считает непогрешимым, а потому, вместо того чтобы выдавать папу врагам, он будет защищать его от любого, кто вздумает посягнуть на его особу. Узнав об этом отказе, Иоанн XXIII решил, что во всем виноват Владислав, и, вместо того чтобы сердиться на правителя Римини, рассердился на короля Неаполитанского. Между ними вновь вспыхнула война, но на этот раз победа досталась Владиславу. Иоанн XXIII бежал из Рима, Владислав овладел Вечным городом, не встретив никакого сопротивления, и разграбил Ватикан – уже в третий раз за время своего царствования. Владислав преследовал беглеца до Перуджи и там погиб от яда. Короля отравил отец его любовницы, притом способом столь необычным, что об этом даже рассказывать затруднительно. Человек этот был аптекарем; подкупленный легко догадаться кем, он изыскивал возможность отравить Владислава, как вдруг к нему пришла дочь и пожаловалась, что король охладел к ней. И тогда отец дал дочери некую мазь, велев натереться ею и дав заверение, что эта мазь обладает свойствами, которые могут вернуть неверного любовника. Бедная девушка поверила отцу и в точности исполнила его наставления. На следующий день после того, как ей представился случай провести этот опыт, она умерла. Владислав пережил ее всего на неделю.

Все это, как мы видим, было крайне гнусно. И вот, наконец, созванный собор разом сместил всех трех пап и назначил четвертого – им стал Мартин V. Григорий XII прислал из Римини акт о своем добровольном отречении; Бенедикт XIII, находившийся в Испании, продолжал сопротивляться. Что же касается Иоанна XXIII, то вначале он председательствовал на соборе, затем вступил в борьбу с императором Сигизмундом, затем бежал, был захвачен в плен, низложен и в конце концов нашел убежище у своего друга Козимо, во Флоренции, где и умер. Козимо, хранивший верность другу и после его смерти, заказал Донателло надгробие и сам сочинил эпитафию, а когда Мартин V потребовал соскоблить ее, направил законно избранному папе ответ, лаконичность которого ничуть не лишала его ясности: «Quod scripsi, scripsi^[3]». Таким образом, Иоанну XXIII, постановлением собора вновь получившему сан кардинала, после смерти повезло больше, чем при жизни: в надгробной эпитафии он остался папой.

Мы шли за толпой, все такой же плотной и такой же молчаливой, по Виа деи Черретани, а затем, когда людской поток разделился надвое, свернули налево и через мгновение очутились перед фасадом великолепного Палаццо Строцци, который в гораздо большей степени, чем многие другие достопримечательности, заслужил восторженный отзыв Вазари.

В самом деле, мало сказать, что Палаццо Строцци грандиозен и великолепен: это просто чудо; перед вами не камни, соединенные вместе известью и цементом, а целая глыба, словно высеченная в скале. Ни одна историческая хроника, пусть даже изящно написанная, обстоятельная, изобилующая живописными подробностями, не может дать такого понимания, как эта книга в камне, о повседневной жизни, нравах, обычаях, тревогах, любви и ненависти людей XV столетия. В этом здании – вся феодальная эпоха, явленная через могущество отдельной личности; если человек был достаточно богат, чтобы выстроить себе подобную крепость, ничто не мешало ему объявить войну своему королю.

Филиппо Строцци Старший заказал этот прекрасный дворец Бенедетто да Майяно, который создал план и заложил фундамент, однако успел довести строительство лишь до третьего этажа: ему пришлось уехать в Рим. К счастью, в это время во Флоренцию прибыл кузен братьев Поллайоло, прозванный Кронака, то есть «Хроника», за привычку рассказывать каждому встречному и при каждом случае о своем путешествии в Рим. Это путешествие, хотя и сделавшее его посмешищем просто как человека, все же оказалось для него небесполезным как для мастера. Кронака успел глубоко изучить шедевры древности, что он и доказал, создав великолепный антаблемент, работа над которым, однако, была прервана на середине из-за волнений во Флоренции и изгнания семьи Строцци.

В этом великолепном дворце примечательно все, вплоть до фонарей, которые, в соответствии с особой привилегией знати, могущественные синьоры имели право зажигать по торжественным дням на своем жилище. Следует сказать, что фонари эти, равно как и кольца для факелов, – произведение Никколо Гроссо, которого Лоренцо Великолепный прозвал Никколо Капарра («Задаток»). Это прозвище закрепилось за мастером потому, что он не желал браться за работу, пока не получит задаток, и не соглашался отдать готовую работу, пока заказчик не рассчитается с ним сполна. Следует сказать, что Никколо Капарра вполне заслужил свое насмешливое прозвище. Он заказал и повесил над своей мастерской вывеску, на которой были изображены счетные книги, охваченные пламенем, и всякий раз, когда у него просили сделать что-либо в долг, пусть даже на один только час, он выводил нескромного клиента за дверь, указывал ему на вывеску и говорил: «Вы же видите, я ничего не могу сделать для вас в долг, ибо мои кассовые книги сгорели».

Само собой разумеется, что эту твердость в принципах мастер выказывал всем без различия. Однажды Синьория заказала ему пару каминных подставок для дров и, по заведенному им правилу, внесла в качестве задатка половину условленной суммы. Закончив работу, Никколо уведомил Синьорию, что она может уплатить ему вторую половину, так как подставки готовы. Проведитор передал ему, чтобы он привез их в Синьорию, где с ним тут же расплатятся. Никколо ответил, что до тех пор, пока с ним не рассчитаются сполна, подставки останутся в мастерской. Разъяренный проведитор через одного из своих людей передал ему, что не понимает причину его отказа: ведь половину денег он уже получил. «Это справедливо», – согласился Никколо и вручил посланцу одну из двух подставок. Ничего не сумев больше добиться от мастера, посланец принес полученный им образец проведитору, и тот пришел в такой восторг от замечательной работы Никколо, что тут же отправил ему остаток денег, чтобы получить вторую подставку. И сделал он это вовремя: злосчастная подставка уже лежала на наковальне, и беспощадный Никколо Капарра поднял молот, чтобы расплющить ее.

Что за чудесная это была эпоха, когда все любили искусство, даже синьоры, и все были художниками, даже кузнецы! Жители Флоренции безмерно гордились возводимыми у них дворцами: когда в город прибыл Карл VIII, Синьория предложила государю, несмотря на его занятость, полюбоваться на чудо, и его повели осматривать шедевр Бенедетто да Майано. Но грубоватый французский король был еще до некоторой степени варваром, а потому лишь мельком взглянул на дивное здание, спросив у сопровождавшего его Пьеро Каппони: «Это ведь дом Строцци, верно?» – «Да, мессер», – ответил Каппони, проявив к королю такую же непочтительность, какую король, по его мнению, проявил к дворцу Строцци.

Этот дворец и в самом деле принадлежал прославленному семейству Строцци, которое существует и в наши дни и которое дало Франции одного из ее маршалов. Вплоть до отмены у нас наследственного пэрства существовал пэр Франции, носивший это имя, а глава семьи Строцци, всегда считая себя французом, письменно поздравлял французского короля с Новым Годом и с именинами.

Какое-то время тому назад дети теперешнего герцога, играя в давно заброшенной части дворца, обнаружили покои, состоявшие из двенадцати комнат, о существовании которых хозяин громадного здания даже не подозревал. Дверь, ведущую в эти комнаты, заделали два или три столетия назад, но никто не заметил, что один из этажей на четверть короче остальных: вот как велик дворец Строцци.

Сын того, по чьему приказу строился этот великолепный дворец, знаменитый Филиппо Строцци Младший, находясь в Венеции, приютил у себя Лоренцино, убийцу Алессандро деи Медичи, назвал его флорентийским Брутом и попросил у него двух его сестер в жены двум своим сыновьям. Дело в том, что Филиппо Строцци, хотя и женатый на дочери Пьеро деи Медичи, был одним из самых непоколебимых защитников республики. И когда Флоренция утратила свободу, в тот день, когда Алессандро Медичи торжественно въехал в столицу своего герцогства, Филиппо Строцци, не рожденный для рабства, удалился в Венецию и там вскоре узнал, что побочный сын Лоренцо объявил его вне закона. Так что радушный прием, который он оказал Лоренцино, объяснялся двумя причинами: тот не только избавил Флоренцию от тирана, но еще и открыл изгнаннику (по крайней мере, считавшему так) дорогу на родину. Но пока обрадованные изгнанники, собравшись вместе, искали наиболее быстрый и безопасный способ вернуться во Флоренцию, им стало известно, что главой и правителем республики избран Козимо деи Медичи, и одно из четырех условий, на которых ему была предоставлена власть, состояло в том, чтобы отомстить за смерть Алессандро. И тогда они поняли, что вернуться на родину будет не так просто, как им казалось прежде, однако, рассудив, что новому правителю всего лишь восемнадцать лет, понадеялись, что невежество и легкомыслие, свойственные этому возрасту, облегчат им дело. Но юный Козимо и в искусстве политики, и в военном искусстве превзошел седобородых мужей. Все заговоры были раскрыты и обезврежены, а когда, наконец, после одиннадцати лет выжидания и многочисленных неудачных попыток свергнуть нового правителя, изгнанники, объединившись, решились выступить против Козимо в открытом бою, его военачальник Алессандро Вителли наголову разбил их при Монтемурло. Пьеро Строцци спасся от смерти, притворившись мертвым и спрятавшись среди трупов, а Филиппо Строцци был взят в плен на поле битвы, которое он не пожелал покинуть, доставлен во Флоренцию и заключен в цитадель.

По странной прихоти судьбы, это была та самая цитадель, на строительстве которой Филиппо Строцци настаивал во время тайного совещания у папы Климента VII, вопреки мнению кардинала Якопо Сальвиати. Кардинал, удивленный непостижимым упорством Строцци, усмотрел в этом какое-то роковое предопределение и, не удержавшись, воскликнул: «Дай-то Бог, Строцци, чтобы эта крепость не стала тебе могилой!» Так что, когда Строцци оказался в этих стенах, возведенных по его же настоянию, он вспомнил о пророчестве Сальвиати и рассудил, что жизнь его кончена.

Но в те времена осужденному нельзя было умереть так скоро: перед смертью его подвергали пыткам. Филиппо Строцци, от которого добивались признания в том, что он был соучастником убийства герцога Алессандро, несколько раз учиняли допрос с пристрастием; но даже самые страшные истязания ни на миг не сломили его мужества, и он снова и снова твердил палачам, что не может сознаться в преступлении, которого не совершал. Однако, добавлял он, если им будет достаточно признания в преступных намерениях, то он, Филиппо Строцци, в тысячу раз виновнее, чем настоящий убийца Алессандро, ибо желал бы убить его не один, а тысячу раз. Возможно, в конце концов усталые палачи добились бы у Козимо разрешения прекратить эти бесполезные истязания, но однажды кто-то из солдат, сопровождавших тюремщика, случайно или умышленно положил свою шпагу на стул в камере узника и, выйдя, оставил там. Строцци мгновенно принял решение. Он уже не надеялся на свободу ни для себя самого, ни для родины, а потому бросился к шпаге, вынул ее из ножен, проверил, не затупилось ли острие, заточен ли клинок, и, подойдя к столу, где были приготовлены бумага и чернила (их оставили ему на случай, если он захочет сделать признание), написал несколько строк почерком столь твердым и уверенным, как если бы это не были последние начертанные им строки, после чего, приставив шпагу рукоятью к стене и острием к груди, бросился на клинок. Шпага пронзила его насквозь, но умер он не сразу, судя по тому, что на стене обнаружили начертанный кровью стих Вергилия:

Exoriare aliquis nostris ex ossibus ultor.^[4]

Что же касается строк, написанных на бумаге, то вот их точный перевод:

«Господу-Избавителю.

Дабы не оставаться долее в руках врагов и не выносить более пыток, жестокость коих, быть может, вынудила бы меня сказать или совершить нечто пагубное для моей чести и опасное для моих ни в чем не повинных родных и друзей, как это случилось недавно с несчастным Джули-ано Гонди, я, Филиппо Строцци, хоть и питая глубокое отвращение к самоубийству, решился оборвать мою жизнь собственной рукой.

Препоручаю душу мою Господу милосердному и смиренно молю его у чтобы он, коль скоро не удостоит меня большего блаженства, позволил моей душе обитать в тех пределах, где обитают Катон Утический и другие добродетельные мужи, умершие так же, как он и как я».

В нескольких шагах от дворца побежденного высится колонна, воздвигнутая победителем. Колонну эту, подарок папы Пия IV, Козимо приказал установить на том самом месте, где он узнал о победе при Монтемурло; ее венчает статуя Правосудия. Возможно, Козимо следовало бы установить колонну в другом месте или приберечь ее для более подходящего случая.

Позади колонны стоит дворец, принадлежавший некогда тому самому Буондельмонти, чье имя связано с первыми столкновениями между гвельфами и гибеллинами во Флоренции; напротив нее – мрачная и величественная крепость графов Аччаюоли, последних герцогов Афинских. Во Флоренции есть кварталы, где на каждом шагу встречаешь напоминание о каком-нибудь историческом событии; правда, настоящее время отчасти отняло у памятников прошлого их поэтичность – так, во дворце Буондельмонти теперь находится читальня, а крепость герцогов Афинских превратилась в гостиницу.

Надо сказать, место для этой крепости было выбрано как нельзя лучше: она господствовала над старинным мостом Святой Троицы, который был сооружен в 1252 году, в 1557-м разрушен наводнением реки Арно, а затем заново отстроен Амманати по плану Микеланджело. Возможно, это самый изящный и легкий из всех мостов, какие существуют на свете.

Дойдя до этого места, толпа разделилась; но лишь немногие поднялись на мост Святой Троицы, словно на другом берегу Арно никто не собирался устраивать праздник; почти все двинулись по набережной в сторону Понте Веккьо и Понте алла Каррайя. Мы последовали за толпой, шедшей вниз по течению реки, и прошли сначала под окнами Казино деи Нобили, затем мимо дома, где Альфь-ери провел последние десять лет жизни, а в 1803 году умер; мимо Палаццо Джанфильяцци, где сейчас живет граф де Сен-Лё, бывший король Голландии; потом – мимо Палаццо Корсини, великолепного здания эпохи Людовика XIV: в этом дворце, который занимает половину набережной, пока еще было тихо и темно, однако через день он должен был порадовать своим царственным гостеприимством половину Флоренции.

Было уже достаточно поздно, а мы порядком устали за день от наших экскурсий. Вечерняя экскурсия не обещала ничего особенного, за исключением более или менее долгой прогулки, поэтому мы направились к себе в палаццо, по пути все больше восхищаясь веселостью славных тосканцев, которые, заранее радуясь завтрашнему празднику, пребывали в праздничном настроении еще с вечера.

Ночь была ужасна: колокола, обычно звонившие по очереди, тоже охватило праздничное настроение, и они принялись звонить все сразу. Не было такого захудалого монастыря, такой жалкой церковки, которые не приняли бы участия в этом поднебесном концерте, и я сомневаюсь, чтобы в ночь с 22 на 23 июня кому-нибудь во Флоренции удалось хотя бы немного поспать. Что касается нас, то большую часть ночи мы провели, любуясь праздничными огнями на соборе и его колокольне, погасшими лишь с первыми лучами рассвета; в итоге наша коллекция пополнилась прекрасным рисунком, который Жаден сделал при лунном свете.

Весь предстоящий день был расписан по часам: в десять – парадный завтрак у маркиза Торриджани; в полдень – концерт в Филармоническом собрании; в три часа – Корсо, а в восемь – праздничный спектакль в театре.

Мы еще не были представлены маркизу Торриджани, а потому не смогли явиться к нему на завтрак, о чем весьма сожалели, но не потому, что упустили случай насладиться искусством его повара, как можно было бы подумать, а потому, что не увидели самого маркиза. Дело в том, что дом маркиза Торриджани, чей род восходит ко времени основания республики во Флоренции, – один из самых аристократических домов в городе. Приглашение в Палаццо Торриджани зимой и в Казино Торриджани летом считается обязательным подтверждением вашего высочайшего достоинства, вне зависимости от того, унаследовали ли вы его от предков или заслужили сами. Если вы были приглашены к маркизу Торриджани, никакие другие сведения о вас уже не потребуются: отныне вас могут и даже обязаны приглашать повсюду; вы приобрели нечто вроде свидетельства, заверенного д'Озье.

Но зато мы были приглашены на концерт в Филармоническое собрание. Да будет нам позволено привести здесь программу полностью: пусть читатели судят сами, пользовались ли спросом билеты на этот концерт.

«Первое отделение

I. Флоримо. «Аве Мария», молитва на четыре голоса; исполняют княгиня Элиза Понятовская, г-жа Лати, а также князья Карл и Иосиф Понятовские.

II. Россини. Дуэт из «Семирамиды»; исполняют г-жа Лати и князь Карл Понятовский.

III. Доницетти. Финальная ария из 'Дючии ди Ламмер-мур исполняет князь Иосиф Понятовский.

IV. Меркаданте. Квартет из оперы "Клятва исполняют княгиня Элиза Понятовская, г-жа Лати_у а также князья Карл и Иосиф Понятовские.

Второе отделение

V. Герольд. Увертюра к опере «Цампа».

VI. Беллини. Дуэт из оперы «Пуритане»; исполняют княгиня Элиза и князь Иосиф Понятовские.

VII. Джорджетти. Вариации для скрипки на тему оперы "Сомнамбула исполняет г-н Джоваккино Джоваккини.

VIII. Беллини. Финальная ария из оперы «Сомнамбула»; исполняет княгиня Элиза Понятовская».

Как видим, если не считать посильного участия г-жи Ла-ти и г-на Джоваккино Джоваккини, музыкальный утренник был устроен исключительно силами княжеской семьи Понятовских; бесспорно, трудно было бы представить себе более аристократический концерт. Исполнители происходили по прямой линии от государя, царствовавшего менее полувека назад. С другой стороны, и среди публики было три или четыре короля, лишившихся трона. Однако, поскольку главное очарование музыкального утренника заключается не в распространяющемся вокруг него аромате аристократизма, мы, признаться, немного беспокоились за качество исполнения. Я, в частности, вспоминал любительские концерты, на которых мне поневоле приходилось присутствовать в Париже и которые оставили у меня весьма жалкое впечатление. С моей точки зрения, единственным различием между теми, кого я слышал, и теми, кого мне предстояло услышать, была знатность артистов, но я не считал княжеский титул достаточной порукой для спокойствия моих ушей. Тем не менее к назначенному часу я явился в концертный зал, устроенный там, где прежде находилась С т и н к е – старинная городская тюрьма. Вот как переменилась жизнь в прекрасной, чудной Флоренции. Если бы Данте вернулся сегодня на родину, то вместо своего Ада он, вероятно, обнаружил бы какой-нибудь бальный зал.

Зал, хотя и очень большой, был переполнен; однако благодаря любезности распорядителей концерта, которых просили оказывать нам содействие, места для нас все же нашлись. Вскоре вышла княгиня Элиза, сопровожаемая князем Иосифом; за ней – г-жа Лати в сопровождении князя Карла; при их появлении в зале раздались дружные и бурные аплодисменты. Но это еще ничего не доказывало: во всех странах мира аплодируют хорошеньким женщинам, а княгиня Элиза – одна из самых очаровательных и утонченных особ, каких только можно увидеть.

Наши певцы-любители явно волновались; это и неудивительно, ведь когда хочешь называться артистом, надо, чтобы твой талант соответствовал твоим притязаниям, и весь партер, даже если каждый отдельный зритель в нем знатный вельможа, становится вполне демократическим собранием просто потому, что это партер. Впрочем, я расценил такое волнение как признак профессиональной состоятельности: посредственные певцы держались бы с большей уверенностью.

При первых же звуках мы испытали безграничное удивление: перед нами выступали не любители, а замечательные артисты; пожалуй, даже в лучших театрах Франции и Италии было бы трудно найти три голоса, которые сливались бы воедино так гармонично, как голоса княгини Элизы, князя Иосифа и князя Карла; закрыв глаза, можно было думать, что находишься в парижском театре Буфф и слушаешь Персиани, Рубини и Тамбурини. И только открыв глаза, мы понимали, что перед нами люди из высшего света. В дальнейшем, вплоть до последнего номера, певцы блистали таким же совершенством исполнения, какое привело меня в полное изумление с первой минуты. Концерт закончился, как и начался, громом аплодисментов; сиятельных артистов вызывали десять раз, и каждый раз они выходили, чтобы приветствовать своих восторженных слушателей. Ведь князья Понятовские принадлежат к поистине необыкновенной семье и, если бы они лишились состояния, как когда-то лишились короны, то вполне смогли бы собственными трудами составить себе новое и, быть может, не менее блестящее, чем то, какое завещал им отец. И в самом деле, невозможно быть более знатным вельможей и в то же время более одаренным артистом, чем князь Карл и князь Иосиф, который, помимо прочего, известен как поэт и композитор; за время нашего пребывания во Флоренции состоялись представления двух его первоклассных опер – серьезной и комической; первая называлась «Прочида», вторая – «Дон Дезиде-рио», и обе имели бешеный успех. Нельзя не учитывать, однако, что у князя Иосифа есть большое преимущество по сравнению с другими композиторами: закончив свою оперу, он вызывает брата и невестку и поручает им две из основных партий, а третью оставляет за собой. Три певца принимаются за работу; месяц спустя все высшее общество Флоренции приглашается в зал Стендиша, а это во

Флоренции то же, что в Париже – театр Кастеллана. Там игру и пение исполнителей оценивает взыскательная публика, вкусы которой маэстро успел хорошо изучить, ведь он улавливает ее настроение и как автор, и как исполнитель. Правда, впечатление в подобном случае может быть обманчиво: нередко на таких предварительных спектаклях опера исполняется несравненно лучше, чем потом, на премьере.

Когда мы уезжали из Флоренции, князь Иосиф, которого по всей Италии уже называют «маэстро», сочинял третью оперу для венецианского театра Ла Фениче.

Концерт закончился в три часа; у нас осталось времени ровно на то, чтобы вернуться домой, поужинать, а затем присоединиться к Корсо. Корсо, как следует из такого названия, это гулянье, место которого может изменяться в зависимости от обстоятельств. На этот раз оно разворачивалось от Порта аль Прато до Палаццо Питти, переходя на другой берег Арно по мосту Святой Троицы. На Корсо, как и в Перголе, собирается элегантнейшая публика из числа местных жителей, а также приезжих. Это флорентийский Лоншан, только под безоблачным небом и при двадцати градусах тепла вместо трех градусов мороза. Здесь все, чьи фамилии заканчиваются на «и» или на «о», на «ов» или на «ев», на «ка» или на «ки», соперничают друг с другом в роскоши. В итоге Флоренция являет собой мировую столицу в миниатюре, ибо тут можно увидеть не только самое большое число экипажей, но также и самые великолепные выезды, какие есть на свете. На Корсо мы опять встретили все семейство Понятовских, из артистов снова превратившихся в князей.

Каждый прогуливается здесь в продолжение двух часов, но не ради самой прогулки, а ради того, чтобы показать свою коляску и ливреи своих лакеев. Самые дорогие и элегантные выезды принадлежат князьям Понятовским, графу Грифео и барону делла Герардеска. Заметим, кстати, что барон – единственный потомок Уголино: выходит, его предок, что бы там ни говорил Данте, съел не всех своих сыновей.

Когда это гулянье заканчивается, каждый спешит домой, чтобы принарядиться; ведь Корсо – всего лишь небольшая стычка, так сказать, проба сил; увидевшись там, люди назначают друг другу встречу в Перголе, где развернется главное сражение. Дело в том, что сегодня, против обыкновения, Пергола должна быть ярко освещена. Как мы уже говорили, сегодня состоится праздничный спектакль. Его особенность заключается в том, что в каждой ложе к обычному освещению добавляют связки по восемь или десять свечей. Но те, кто находится в ложах, против этого, ведь чем ярче освещен зал, тем гуще сумрак, царящий в ложах. Конечно, в полутьме намного уютнее, однако женщины лишаются тех преимуществ, какие предоставляют им наши открытые ложи.