Текст книги "Жозеф Бальзамо. Том 2"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц)

106. ДУША И ТЕЛО

Все глядели на пациента с изумлением, а на врача – с восторгом.

Некоторым казалось, что и тот и другой не в своем уме.

Марат шепотом сообщил это мнение на ухо Бальзамо.

– Бедняга со страху спятил, потому и не чувствует боли.

– Не думаю, – возразил Бальзамо. – Он в здравом уме, и, более того, я уверен, что в ответ на мой вопрос он назовет нам день своей смерти, если ему суждено умереть, или срок своего окончательного исцеления, если ему суждено выжить.

Марат уже готов был согласиться с общим мнением, то есть поверить, что Бальзамо такой же безумец, как и пациент.

Хирург тем временем поспешно сшивал артерии, из которых хлестала кровь.

Бальзамо вынул из кармана флакон, капнул из него несколько капель жидкости на тампон корпии и попросил главного хирурга наложить корпию на артерию.

Тот не без некоторого любопытства исполнил просьбу.

Это был один из самых знаменитых врачей своего времени, человек, воистину влюбленный в свою науку, не обходивший стороной ни одной из ее тайн и считавший, что в сомнительном случае можно пуститься на риск.

Хирург наложил на артерию тампон, артерия дрогнула, кровь запузырилась и стала сочиться по каплям.

Теперь хирургу было гораздо проще накладывать швы.

Бальзамо воистину одержал победу: все наперебой расспрашивали, где он учился и к какой школе принадлежит.

– Я из Германии, приверженец геттингенской школы, – отвечал Бальзамо. – То, что вы сейчас видели, – мое открытие. Тем не менее, господа и дорогие коллеги, я хотел бы, чтобы это открытие пока оставалось в тайне, так как весьма боюсь костра и опасаюсь, как бы парижский парламент не решился устроить еще один процесс ради удовольствия приговорить чародея к сожжению.

Главный хирург задумался.

Марат тоже пребывал в задумчивости, что-то прикидывая.

И все же он первый прервал молчание.

– Кажется, вы только что утверждали, – обратился он к Бальзамо, – что, если спросите этого человека о последствиях операции, он даст вам точный ответ, хотя последствия эти еще сокрыты в грядущем?

– Я и сейчас на этом стою, – отвечал Бальзамо.

– Давайте попробуем!

– Как зовут этого беднягу?

– Его фамилия Авар, – сказал Марат.

Бальзамо повернулся к пациенту, который еще напевал жалобную мелодию песенки.

– Ну, друг мой, – спросил он, – что, по вашему мнению, будет дальше с несчастным Аваром?

– Что с ним будет? – переспросил пациент. – Погодите. Мне нужно вернуться из Бретани в Отель-Дьё, он сейчас там.

– Что ж, возвращайтесь, взгляните на него и скажите мне о нем всю правду.

– Ох, он болен, очень болен: ему отрезали ногу.

– В самом деле? – спросил Бальзамо.

– Да.

– А операция прошла успешно?

– Вполне успешно, однако…

– Однако? – повторил Бальзамо.

– Однако, – продолжал больной, – ему предстоит жестокое испытание. Лихорадка.

– И когда она начнется?

– Нынче вечером, в семь.

Присутствующие переглянулись.

– И эта лихорадка?.. – продолжал расспрашивать Бальзамо.

– Будет очень жестокая, но первый приступ он выдержит.

– Вы уверены?

– Да.

– Значит, после первого приступа он пойдет на поправку?

– Увы, нет, – со вздохом произнес пациент.

– Что же, лихорадка повторится?

– Да, и будет куда тяжелей. Бедный Авар, – продолжал пациент, – ведь он женат, и у него дети.

Глаза Авара наполнились слезами.

– Значит, его жене суждено стать вдовой, а детям сиротами? – спросил Бальзамо.

– Погодите, погодите! – Больной стиснул руки и выдохнул: – Нет.

И его лицо озарилось светом возвышенной веры.

– Нет. Его жена и дети так горячо молились за него, что Бог над ним смилостивится.

– Итак, он выздоровеет?

– Да.

– Вы слышите, господа? – обратился Бальзамо к присутствующим. – Он выздоровеет.

– Спросите, через сколько дней, – попросил Марат.

– Через сколько дней?

– Да. Вы ведь обещали, что он сам назовет этапы и срок собственного исцеления.

– С удовольствием спрошу его об этом.

– Так спросите же.

– Как вы полагаете, когда Авар будет здоров? – обратился Бальзамо к пациенту.

– Ему еще долго болеть… погодите… месяц, полтора, два… Он поступил сюда пять дней назад, а выйдет через два с половиной месяца после поступления.

– Выйдет живой и здоровый?

– Да.

– Но работать он не сможет, – вмешался Марат, – а значит, не сможет кормить жену и детей.

Авар вновь молитвенно сложил руки.

– Бог милостив и позаботится о нем.

– Каким же образом Бог о нем позаботится? – осведомился Марат. – После всего, что я сегодня узнал, мне было бы крайне любопытно узнать и это.

– Бог прислал к его ложу милосердного человека, который пожалел Авара и сказал себе: «Я хочу, чтобы бедняга Авар ни в чем не нуждался».

Все присутствующие переглянулись, Бальзамо улыбнулся.

– Поистине, мы являемся свидетелями весьма странного зрелища, – заметил хирург, который тем временем пощупал пульс у больного, потом прослушал сердце и проверил, нет ли жара. – Этот человек бредит.

– Вы так полагаете? – осведомился Бальзамо.

Он устремил властный взгляд на Авара и приказал:

– Авар, пробудитесь!

Молодой человек с трудом открыл глаза и в глубоком изумлении взглянул на окружающих его людей, которые теперь вовсе не казались ему опасными, хотя совсем недавно он их боялся.

– Как же так? – горестно спросил он. – Меня еще не оперировали? Сейчас вы только начнете меня терзать?

Бальзамо тут же вступил в разговор. Он опасался, как бы больной не разволновался. Впрочем, ему можно было не спешить.

Никто и не думал отвечать пациенту: слишком велико было изумление присутствующих.

– Успокойтесь, друг мой, – начал Бальзамо, – господин главный хирург произвел над вашей ногой операцию, какая требовалась в вашем состоянии. Судя по всему, вы, бедняга, не очень сильны духом: не успели к вам притронуться, как вы потеряли сознание.

– Тем лучше, – весело отвечал бретонец, – я ничего не почувствовал, я спал спокойным, блаженным сном. Какое счастье, мне не отнимут ногу!

И в этот миг страдалец опустил взгляд, увидел стол, залитый кровью, и свою искалеченную ногу.

Он вскрикнул и уже в самом деле потерял сознание.

– А теперь, – невозмутимо предложил Марату Бальзамо, – спросите его о чем-нибудь и увидите, станет ли он отвечать.

Затем он отвел хирурга в угол операционной; служители понесли оперированного на его койку.

– Сударь, – обратился к хирургу Бальзамо, – вы слышали, что сказал ваш несчастный пациент?

– Да, сударь, он сказал, что выздоровеет.

– Не только. Он еще сказал, что Господь, сжалится над ним и пошлет пропитание его жене и детям.

– И что же?

– Так вот, сударь, и в этом, как и в остальном, он сказал правду. Возьмите на себя посредничество в деле милосердия между Богом и вашим несчастным пациентом. Этот алмаз стоит самое малое двадцать тысяч ливров. Когда вы сочтете, что ваш пациент выздоровел, продайте алмаз и вручите ему деньги. А поскольку душа оказывает, как совершенно справедливо заметил ваш ученик господин Марат, большое влияние на тело, сообщите Авару, как только он придет в себя, что будущее его и его детей обеспечено.

– Сударь, а если он не выздоровеет? – спросил хирург, не решаясь принять кольцо, которое ему протягивал Бальзамо.

– Выздоровеет.

– И потом, мне нужно дать вам расписку.

– Сударь!..

– Только при таком условии я возьму столь дорогую вещь.

– Как вам угодно, сударь.

– Прошу прощения, ваше имя?

– Граф Феникс.

Хирург удалился в соседнюю комнату, а к Бальзамо подошел Марат, подавленный, растерянный, но все еще не смирившийся с очевидностью.

Минут через пять хирург вернулся и подал Бальзамо лист бумаги.

Это была расписка, составленная в следующих выражениях:

«Мною получен от графа Феникса алмаз, цену за который граф Феникс определил в двадцать тысяч ливров, с тем, чтобы я вручил эту сумму человеку по имени Авар в день его выхода из Отель-Дьё.

Сентября 15 дня 1771.

Гильотен. Д. М.» [62]62
  Гильотен, Жозеф Иньяс (1738–1814) – французский врач, изобретатель орудия казни, названного по его имени гильотиной. Д. М. – доктор медицины.


[Закрыть]

Бальзамо поклонился врачу, принял расписку и удалился в сопровождении Марата.

– Вы забыли голову, – заметил Бальзамо, расценивший рассеянность молодого хирурга как свою победу.

– Ах, и вправду! – воскликнул Марат и подхватил свою зловещую ношу.

Выйдя из больницы, оба молча пошли стремительным шагом и, добравшись до улицы Кордельеров, поднялись по мрачной лестнице в мансарду.

У комнаты привратницы – если конура, в которой та обитала, заслуживала имени комнаты – Марат, не забывший о пропаже часов, задержался и кликнул Гриветту.

Мальчишка лет семи-восьми, тощий, чахлый и малорослый, визгливым голоском сообщил:

– Мать вышла и велела отдать вам, когда вы вернетесь, это письмо.

– Э, нет, малыш, скажи ей, пускай принесет его сама, – ответил Марат.

– Хорошо, сударь.

Марат и Бальзамо продолжили свой путь.

– Итак, мастер, я вижу, вы являетесь обладателем весьма важных тайн, – проговорил Марат, указав гостю на стул, а сам опускаясь на табуретку.

– Это оттого, – отвечал Бальзамо, – что я, быть может, больше, чем другие, посвящен в тайны природы и Бога.

– Вот! – воскликнул Марат. – Наука доказывает всемогущество, и потому каждый должен гордиться, что он человек!

– Совершенно верно, но вам бы следовало добавить: и врач.

– И здесь я тоже горжусь вами, мастер, – согласился Марат.

– Но тем не менее, – с улыбкой заметил Бальзамо, – я всего лишь ничтожный врачеватель душ.

– Зачем вы так говорите, сударь? Разве вы не остановили кровь материальными средствами?

– А я-то думал, самым прекрасным моим целительным актом было то, что я избавил человека от страданий. Правда, вы убеждали меня, что он безумен.

– Несомненно, на какое-то время он утратил рассудок.

– А что вы называете безумием? Временную разлуку души с телом?

– Или разума, – ответил Марат.

– Не будем спорить на этот счет. Слово «душа» служит мне для определения того, что я искал. Когда предмет найден, мне безразлично, как его называть.

– А вот тут-то, сударь, мы и расходимся во мнениях. Вы утверждаете, будто нашли предмет и теперь ищете только слово, я же считаю, что вы одновременно ищете и предмет, и слово.

– Мы еще к этому вернемся. Так вы говорите, что безумие – это временная отлучка разума?

– Безусловно.

– Непроизвольная, не так ли?

– Да… Я видел в Бисетре одного сумасшедшего, который грыз решетку и кричал: «Повар, фазаны мягкие, но плохо прожарены!»

– Но вы согласны с тем, что безумие находит на разум, подобно туче, а когда туча уходит, разум вновь обретает прежнюю ясность?

– Этого почти никогда не случается.

– Однако же вы видели, что после сна безумия к нашему пациенту вернулся рассудок.

– Да, видел, но ничего не понял в увиденном. Это особый случай, одна из тех странностей, которые у древних евреев назывались чудом.

– Нет, сударь, – отвечал Бальзамо, – это всего лишь отлучка души от тела, разобщенность материи и духа: инертной материи, праха, который вернется во прах, и души, божественной искры, помещенной на миг в этом потайном фонаре, именуемом телом, – души, дщери небес, которая по смерти тела вернется на небо.

– Так что же, вы на время извлекли душу из тела?

– Да, сударь, я приказал ей покинуть ее жалкую обитель, извлек ее из пучины страданий, где ее удерживает скорбь, дабы она смогла странствовать в свободных, чистых сферах. Что же при этом осталось хирургу? То же, что осталось вашему скальпелю, когда вы отрезали у покойницы вот эту голову, – бесчувственное тело, материя, глина.

– Чьим же именем вы так распоряжались этой душой?

– Именем того, кто единым дыханием сотворил все души – души миров и людские души, – именем Бога.

– Следовательно, – допытывался Марат, – вы отрицаете свободу воли?

– Да разве я не доказываю вам сейчас совершенно противоположное? – удивился Бальзамо. – Я демонстрирую вам, с одной стороны, свободную волю, с другой, разъединение души и тела. Вот перед вами умирающий, обреченный всевозможным страданиям; у этого человека стоическая душа, он идет на операцию, настаивает на ней, переносит ее, но он страдает. Это и есть свобода воли. Но вот около умирающего появляюсь я, посланец Бога, пророк, апостол, и, сжалившись над этим человеком, моим ближним, я властью, данной мне от Господа, вызываю душу из страждущего тела, и это безвольное, ослепшее, бесчувственное тело становится зримо душе, которая благоговейно и сострадательно созерцает его с высоты своей чистейшей сферы. Вспомните, когда Авар говорил о себе, он выражался так: «Бедный Авар». Он не говорил «я». Это потому, что душа уже не была связана с телом и пребывала на полпути к небу.

– Но в таком случае человек – ничто, – заявил Марат, – а я уже больше не могу бросить тиранам: «Вы властны над моим телом, но не вольны над душой».

– Ну вот, вы от истины шарахаетесь к софизму. Как я вам уже замечал, сударь, это ваш недостаток. Да, верно, Господь дал телу душу, но не менее верно и то, что все время, пока душа пребывает в теле, между ними существует связь, воздействие тела на душу, первенство материи над идеей, поскольку Бог по неведомым нам соображениям предопределяет, быть телу королем или душе королевой; не менее верно и то, что дыхание, оживляющее нищего, столь же чисто, как дыхание, убивающее короля. Вот догма, которую надлежит проповедовать вам, апостолу равенства. Доказывайте равенство двух духовных сущностей, ибо равенство это вы можете установить с помощью всего самого святого в мире – Священного Писания и предания, науки и веры. Но ежели для вас главное – равенство двух материальных субстанций, равенство тел, вам не воспарить к Богу. Только что несчастный калека, невежественное дитя народа, сказал вам о своей болезни такое, чего не осмелился бы сказать никто из врачей. А почему? Да потому, что его душа, порвав на время связи с телом, вознеслась над землей и с высоты узрела тайну, которая нам не видна из-за нашей непрозрачности.

Марат катал по столу отрезанную голову, ища и не находя что ответить.

– М-да, – наконец выдавил он, – во всем этом есть что-то сверхъестественное.

– Напротив, сударь, естественное. Перестаньте именовать сверхъестественным то, что следует из функций, предопределенных душе. Эти функции естественны; другое дело, известны ли они нам.

– Эти функции, неведомые нам, для вас, мастер, должно быть, не составляют тайны. Лошадь, неизвестная перуанцам, была привычна для испанцев, которые ее приручили.

– Заявить: «Я знаю» – было бы с моей стороны слишком тщеславно. И потому, сударь, я скажу куда скромней: «Я верю».

– И во что же вы верите?

– Я верю, что первейший мировой закон, самый могущественный из всех – закон прогресса. Я верю, что Бог творил с единственной целью – благоденствия и нравственности. И лишь оттого, что жизнь непредсказуема и многообразна, прогресс идет так медленно. По утверждению Священного Писания, наша планета насчитывала шестьдесят столетий, когда появилось книгопечатание, чтобы, подобно гигантскому маяку, отразить прошедшее и осветить будущее; с книгопечатанием уже не может быть невежества и беспамятства, ибо оно – память человечества. Ну что ж, Гутенберг изобрел книгопечатание, а я обрел веру.

– А! – иронически бросил Марат. – Так, может быть, вам удается читать в сердцах?

– А почему бы нет?

– Значит, вы сумели проделать в груди маленькое окошечко, о котором так мечтали древние?

– В этом нет нужды, сударь. Я просто отделю душу от тела, и душа, чистейшая и непорочнейшая дщерь Господня, расскажет мне о всех мерзостях смертной оболочки, которой она обречена давать жизнь.

– И вы раскроете тайны материи?

– Почему бы и нет?

– И скажете мне, к примеру, кто украл у меня часы?

– Сударь, вы низводите знание на низменный уровень. Впрочем, неважно, Божье величие в равной мере доказывают песчинка и гора, козявка и слон. Да, я скажу, кто украл у вас часы.

В этот миг раздался робкий стук в дверь. Это была привратница, которая вела хозяйство у Марата; она вернулась и, как было велено, принесла хирургу письмо.

107. ПРИВРАТНИЦА МАРАТА

Дверь приотворилась, и вошла тетушка Гриветта.

Мы не торопились описывать ее, поскольку она принадлежит к женщинам, чья наружность велит художнику убирать их на задний план до тех пор, пока у него не возникнет надобность в подобных персонажах; и вот теперь она выступает на первый план живых картин нашей истории и требует места в огромной панораме, которую мы разворачиваем перед глазами наших читателей, в панораме, куда мы включили бы, будь наш талант равен нашим притязаниям, всех – от нищего до короля, от Калибана до Ариеля [63]63
  Калибан, уродливый гном, и Ариель, дух воздуха, – персонажи трагедии Шекспира «Буря».


[Закрыть], от Ариеля до Бога.

Итак, попробуем обрисовать тетушку Гриветту, которая выступила из тени и явилась перед нами.

Это было длинное сухопарое существо лет тридцати двух – тридцати трех, с желтым лицом, блеклыми глазами, обведенными синевой, словом, чудовищный образчик чахлого городского жителя, живущего в нищете, страдающего от постоянной нехватки воздуха и обреченного на физическое и нравственное вырождение; одно из тех существ, которые Господь создал прекрасными и которые развились бы в подлинное чудо, как все его творения, что живут в воздухе, на земле и в небе, когда бы человек не превратил их жизнь в непрестанную муку, то есть когда бы им не ставили повсюду преграды и желудок их не терзали либо голодом, либо пищей, столь же пагубной, как и полное отсутствие ее.

Привратница дома, где жил Марат, была бы красивой женщиной, если бы с пятнадцати лет не жила в конуре, куда не проникают воздух и дневной свет, если бы огонь ее природных инстинктов, поддерживаемый теплом печки и охлаждаемый зимней стужей, горел непрерывно и ровно. Ее длинные тощие руки были исколоты швейной иглой, они распухли и потрескались от стирки, покраснели и задубели от жара кухонной плиты, и все же эти руки, если судить по их форме, то есть по неизгладимым следам прикосновения Господней десницы, можно было бы назвать королевскими, когда бы мозоли на них оставляла не палка метлы, а скипетр.

Верно сказано, что бедное человеческое тело – не более, чем вывеска профессии.

Дух в этой женщине преобладал над плотью, а потому был куда более стоек; подобно неугасимой лампаде, он озарял плоть каким-то прозрачным светом, и порой в бессмысленных и тусклых глазах женщины вдруг вспыхивал луч разума, красоты, молодости, любви – одним словом, всего самого прекрасного, что есть в человеческой натуре.

Бальзамо долго смотрел на эту женщину или, верней сказать, на это странное создание; впрочем, она поразила его с первого взгляда.

Итак, привратница вошла, держа в руке письмо, и слащавым голосом, голосом старухи, потому что женщины, обреченные на нищету, становятся старухами уже в тридцать лет, сказала:

– Господин Марат, вот письмо, которое вы просили.

– Да нет, дело не в письме, мне нужны были вы сами.

– К вашим услугам, господин Марат, – проговорила Гриветта, делая реверанс. – Что вам угодно?

– Мне угодно узнать новости о моих часах, – отвечал Марат, – и вам это прекрасно известно.

– Ах, ты Господи! Да откуда же я могу знать, куда они подевались? Вчера они весь день висели на гвоздике у камина.

– Заблуждаетесь, вчера весь день они были у меня в жилетном кармане, и только в шесть вечера, уходя, я положил их под подсвечник, потому как там, куда я шел, ожидалось большое скопление народу, и я боялся, как бы в толпе их у меня не украли.

– Ну коли вы их положили под подсвечник, там они и должны лежать.

И привратница с напускным простодушием подняла, даже не подозревая, что тем самым разоблачает себя, из двух подсвечников, украшающих каминную полку, именно тот, под который Марат положил часы.

– Да, под этот самый подсвечник, – заметил Марат. – А где же часы?

– И правда, тут их нет. Господин Марат, а вы точно их клали туда?

– Но я же сказал вам.

– Поищите как следует.

– Искал уже, искал, – сердито глядя на нее, отрезал Марат.

– Значит, вы их потеряли.

– А я говорю вам, что вчера своими руками положил их под этот подсвечник.

– Значит, здесь кто-нибудь побывал, – заявила Гриветта. – К вам ходит столько народу, столько чужих…

– Перестаньте изворачиваться! – вскричал Марат, раздражаясь все сильней и сильней. – Вы прекрасно знаете, что со вчерашнего дня ко мне никто не приходил. Нет, нет, мои часы ушли тем же путем, что серебряный набалдашник с трости, небезызвестная вам серебряная чайная ложка и перочинный ножик с шестью лезвиями! Меня обворовывают. Да, да, тетушка Гриветта, обворовывают! Я долго терпел, но теперь мое терпение на исходе. Берегитесь!

– Сударь! – возмутилась Гриветта. – Уж не меня ли вы, случаем, обвиняете?

– Вы обязаны следить за моими вещами.

– Но ведь ключ есть не только у меня.

– Вы – привратница.

– Вы платите мне экю в месяц, а требуете, чтобы я услужала вам за десятерых.

– Я не требую, чтобы мне хорошо услужали, я требую, чтобы меня не обкрадывали…

– Сударь, я – честная женщина!

– Так вот, если через час часы не найдутся, я отведу честную женщину к комиссару полиции.

– К комиссару полиции?

– Да.

– Меня, честную женщину, к комиссару полиции?

– Именно вас, честную женщину.

– Меня, о ком никто дурного слова не скажет?

– Ладно, тетушка Гриветта, довольно.

– Я так и подумала, когда вы уходили, что вы подозреваете меня.

– Я подозреваю вас с тех пор, как пропал набалдашник с трости.

– Ну что ж, господин Марат, тогда и я вам кое-что скажу.

– Что?

– Пока вас не было, я посоветовалась…

– С кем?

– С соседями.

– О чем это?

– О том, что вы меня подозреваете.

– Я ведь тогда вам еще и слова не сказал.

– А я догадалась.

– И что же соседи? Мне крайне любопытно, что они вам сказали.

– Сказали, что, если вы меня подозреваете и на свою беду сообщите кому-нибудь об этих подозрениях, вам придется идти до конца.

– То есть?

– То есть доказать, что часы украдены.

– Они и украдены, потому что лежали здесь, а теперь их нет.

– Доказать, что они украдены мной. Ясно? Суду нужны доказательства, и вам, господин Марат, на слово никто не поверит. В суде, господин Марат, вы ничуть не важней, чем мы.

Бальзамо с обычной невозмутимостью наблюдал за сценой. Он заметил, что Марат хоть и не отступился от своих подозрений, однако тон сбавил.

– Так что ежели, господин Марат, – продолжала привратница, – вы не подтвердите, что я честная женщина, и я не получу от вас возмещения, то тогда к комиссару полиции пойду я. Так мне только что посоветовал наш домовладелец.

Марат прикусил губу. Он понял, что ему грозит нешуточная опасность. Хозяином дома был богатый торговец, который, сделав состояние, ушел на покой. Сплетницы утверждали, будто лет десять с небольшим тому он весьма покровительствовал привратнице, которая была тогда кухаркой у его жены.

И вот Марат, молодой человек, занимающий скромное положение, имеющий основания быть скрытным, принимающий у себя таинственных посетителей и находящийся на заметке у полицейских, отнюдь не был заинтересован иметь дело с комиссаром полиции, поскольку от комиссара мог попасть прямехонько к г-ну де Сартину, который чрезвычайно любит читать бумаги молодых людей, подобных Марату, и посылать авторов этих интересных сочинений в заведения, где те могут беспрепятственно предаваться размышлениям, в заведения, носящие названия Венсен, Бастилия, Шарантон и Бисетр.

Итак, Марат сбавил тон, и, чем смиреннее он становился, тем наглей держалась привратница. Из обвиняемой она превратилась в обвинительницу. В конце концов истеричная и раздражительная женщина распалилась, как огонь на сквозняке.

Она пустила в ход все – угрозы, клятвы, вопли, слезы; то была подлинная буря.

И тут Бальзамо счел, что настала пора вмешаться; он подошел к привратнице, которая стояла посреди комнаты и сыпала угрозами, вперил в нее взгляд, сверкнувший зловещим огнем, и, приложив к ее груди два пальца, произнес – но не губами, а взглядом, мыслью, волей – одно только слово, которого Марат не расслышал.

Тетушка Гриветта тут же умолкла, пошатнулась, теряя равновесие, потом отступила назад и под воздействием мощного магнетического флюида молча рухнула на постель; глаза ее были неестественно широко открыты.

Затем они закрылись и вновь открылись, только теперь не было видно зрачков; язык конвульсивно дергался, тело же было почти неподвижно, и лишь руки тряслись, как в приступе лихорадки.

– О! – воскликнул Марат. – Совсем как тот пациент в больнице.

– Да.

– Она спит?

– Тихо! – приказал Бальзамо Гриветте и обратился к Марату: – Сударь, настал миг покончить с проявлениями вашего недоверия и рассеять ваши сомнения. Поднимите письмо, принесенное этой женщиной, которое она, падая, выронила из рук.

Марат поднял письмо.

– И что дальше? – поинтересовался он.

– Потерпите, – ответил Бальзамо, взял у него письмо и, показав его сомнамбуле, спросил: – Вы знаете, от кого это письмо?

– Нет, сударь, – отвечала она.

Бальзамо поднес к ней запечатанное письмо и велел:

– Прочтите-ка, что там написано, г-ну Марату.

– Она не умеет читать, – сообщил Марат.

– Но вы-то умеете?

– Разумеется.

– Вот и читайте его про себя, а она тоже будет читать, по мере того как слова будут отпечатываться у вас в мозгу.

Марат распечатал письмо и принялся его читать, Гриветта встала на ноги и, вся дрожа как в ознобе, покорная всемогущей воле Бальзамо, произносила, по мере того, как Марат пробегал глазами строки:

«Мой дорогой Гиппократ!

Апеллес только что написал свой первый портрет и продал его за пятьдесят франков. Сегодня эти пятьдесят франков будут проедены в трактире на улице Сен-Жак. Ты участвуешь?

Само собой, при этом часть их будет пропита.

Твой друг Л. Давид [64]64
  Давид, Жак Луи (1748–1825) – французский художник-классицист, деятель Великой французской революции, автор картины «Смерть Марата».


[Закрыть]».

Гриветта слово в слово повторила то, что было в письме. Листок выпал из рук Марата.

– Как видите, – произнес Бальзамо, – у тетушки Гриветты тоже есть душа, и душа эта бодрствует, когда она спит.

– И весьма странная душа, – заметил Марат: – Она умеет читать, меж тем как тело нет.

– Потому что душа все знает, потому что душа способна воспроизводить все, что угодно, посредством мысли. Попробуйте заставить Гриветту прочесть это письмо, когда она проснется, то есть когда тело замкнет душу в своей тьме, и вы увидите, что будет.

Марат молчал; его материалистические убеждения восставали против всего услышанного, но он не находил, что возразить.

– Ну а теперь, – продолжал Бальзамо, – мы перейдем к тому, что интересует вас больше всего, то есть к судьбе ваших часов.

Он повернулся к привратнице и задал вопрос:

– Тетушка Гриветта, кто взял часы господина Марата?

Сомнамбула яростно затрясла головой.

– Я не знаю.

– Прекрасно знаете и скажете, – настаивал Бальзамо и еще властней, чем прежде, повторил: – Кто взял часы господина Марата? Отвечайте!

– Тетушка Гриветта не крала часов у господина Марата. С чего это господин Марат думает, будто часы у него украла тетушка Гриветта?

– Если это не она, тогда скажите кто?

– Не знаю.

– Вот видите, – вмешался Марат, – совесть – это такое убежище, в которое невозможно проникнуть.

– Это последнее проявление вашего недоверия, потому что сейчас вы убедитесь, – ответил ему Бальзамо и, обратясь к Гриветте, приказал: – Скажите кто? Я так желаю.

– Да полно вам, – бросил Марат, – не требуйте невозможного.

– Вы слышали, я сказал: я так желаю! – повторил Бальзамо.

И тогда под воздействием неодолимой воли несчастная женщина, словно безумная, стиснула и стала заламывать руки; по телу у нее пробежала судорога, как при начале эпилептического припадка; рот уродливо исказился в гримасе, выражающей страх и малодушие; она качнулась назад, вся напряглась, словно при конвульсиях, и рухнула на кровать.

– Нет! Нет! – кричала она. – Лучше умереть!

– Если нужно будет, ты умрешь, – гневно сверкая глазами, воскликнул Бальзамо, – но прежде скажешь! Твое молчание и запирательство – вполне достаточные улики, но человеку недоверчивому нужно бесспорное доказательство. Я желаю, чтобы ты сказала, кто взял часы!

Нервическое напряжение дошло до высшей точки, сомнамбула всеми силами, всеми возможностями противилась воле Бальзамо; она что-то нечленораздельно выкрикивала, на губах у нее выступила розовая пена.

– Сейчас у нее начнется эпилептический припадок, – заметил Марат.

– Не беспокойтесь. Это бес лжи сидит в ней и не желает выходить.

С этими словами Бальзамо повернулся к женщине, простер вперед руку и, послав ей в лицо мощный флюид, произнес:

– Отвечайте, кто взял часы?

– Тетушка Гриветта, – невнятно прошептала сомнамбула.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Где они лежали?

– Под подсвечником.

– Куда она их дела?

– Отнесла на улицу Сен-Жак.

– В какой дом?

– В двадцать девятый номер.

– На какой этаж?

– На шестой.

– И кому отдала?

– Подмастерью сапожника.

– Как его зовут?

– Симон.

– Кто он ей?

Сомнамбула молчала.

– Кто он ей? – повторил Бальзамо.

Молчание.

Бальзамо опять протянул к ней руку, посылая флюид, и несчастная, подавленная этим чудовищным напором, с трудом пролепетала:

– Любовник.

Марат удивленно ахнул.

– Тише, дайте выговориться ее совести, – велел Бальзамо и вновь обратился к дрожащей, обливающейся потом женщине: – Кто посоветовал тетушке Гриветте украсть часы?

– Никто. Она случайно подняла подсвечник, увидала часы, и тут ее попутал бес.

– Она это сделала от нужды?

– Нет. Она ведь не продала часы.

– Значит она их подарила?

– Да.

– Симону?

Сомнамбула чуть слышно прошептала:

– Симону.

Тут она закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.

Бальзамо взглянул на Марата: тот стоял с разинутым ртом, всклокоченными волосами и жадно следил за происходящим.

– Итак, сударь, – обратился к нему Бальзамо, – вы наконец увидели борьбу души и тела. Теперь вы видите, как совесть укрывается в крепости, которую она считала неприступной? Видите, что Бог ни о чем в мире не забыл и что все в мире взаимосвязанно? Итак, молодой человек, не отрицайте совести, не отрицайте души, не отрицайте того, что пока не познано. И главное, не отрицайте веры, этой высшей силы. А поскольку вы честолюбивы, учитесь, господин Марат, – меньше разглагольствуйте, больше думайте и не позволяйте себе легкомысленно судить тех, кто выше вас. Прощайте. Мои советы открывают вам обширное поле деятельности, возделывайте это поле, потому что на нем зарыты сокровища. Еще раз прощайте. Дай Бог вам победить беса неверия, сидящего в вас, как я победил беса лжи, сидевшего в этой женщине.

С этими словами, от которых на щеках молодого человека проступила краска стыда, Бальзамо удалился.

Марат забыл даже попрощаться с ним.

Оправившись от остолбенения, он обнаружил, что Гриветта все так же пребывает в гипнотическом сне.

Он пришел в ужас. Он, пожалуй, предпочел бы, чтобы в его постели лежал труп, пусть даже г-н де Сартин истолкует эту смерть по-своему.

Марат смотрел на оцепеневшее тело, по которому пробежала слабая дрожь, на закатившиеся глаза, и ему становилось все страшней.

Но еще страшней ему стало, когда этот живой мертвец поднялся, взял его за руку и сказал:

– Идемте со мной, господин Марат.

– Куда?

– На улицу Сен-Жак.

– Зачем?

– Идемте. Он приказал мне отвести вас туда.