Текст книги "Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Катэр Вэй

Соавторы: Павел Барчук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 67 страниц)

Глава 22

Из лаза мы выбрались в начале третьего утра. Очередная ночь без сна. Как только закончу дела и уеду из этого треклятого города, непременно устрою себе полноценный отдых месяцев на двенадцать. Буду просто отдыхать, радоваться жизни и получать дивиденды от своих вложений. Вообще, уже начинаю думать, что год это слишком долго. Надо бы ускорить отъезд из Харбина. Здесь слишком много суеты, которая чревата печальными последствиями.

Мы тихонько вылезли из туннеля, прошмыгнули мимо спящего на табурете Шэня. Вышли на улицу.

Лесопилка спала. Только на вышке у центральных ворот подпрыгивал караульный. Пытался согреться. Да возле створок, о чем‑то переговариваясь, топтались двое парней с винтовками.

Не успели отойти от лазарета, со стороны столовой донесся грохот ведер. Арина уже занялась готовкой. Она с первого дня поднималась раньше петухов, сколько её ни отговаривай.

В контору отправились все вместе. Гастон изъявил желание сразу нарисовать схему, как найти тот дом, в котором живет неизвестный товарищ Михаила. Манью пока тоже не рвалась спать. Но это и понятно. Ее волновало, как я поступлю с печатями и документами.

Танкист быстро изобразил на чистом листе чертеж, причем достаточно неплохой. С названиями улиц. Правда, писал по‑французски, но это особо не играет роли. Понять вполне можно даже без знания языка.

– Иди спать, – велел я Гастону, когда он закончил. – Ты сегодня отработал по полной.

Лягушатник кивнул и направился к двери.

– Погоди, – окликнул его.

Танкист остановился, обернулся.

– Почему ты мне помогаешь?

Он подумал немного, а потом ответил.

– Ты дал мне дом, князь. И еду. И смысл. Без смысла было совсем дерьмово. Помогаю, потому что ты помог.

Толкнул створку и вышел в коридор.

Манью все это время скромненько сидела на топчане, прижимая шкатулку к груди. Я специально дождался, когда француз уйдет, чтобы заняться компроматом и печатями наедине с девчонкой.

Подошел к сейфу, открыл его, посмотрел на китаянку.

– Давай сюда, спрячем, – подбородком указал на сейф.

Девчонка даже не шелохнулась. Сидела и пялилась на меня своими прекрасными, раскосыми глазами.

– Манью. Мы это уже обсуждали, – старался говорить спокойно, хотя давалось мне это с трудом. – Бумаги и печати будут храниться у меня.

– Это наследие моего отца, – тихо произнесла она.

– Верно. А ещё это единственная вещь в Харбине, за которую тебя могут убить. Поверь, так надежнее. Мы положим их под замок. Придёт время – заберёшь.

Китаянка подумала ещё секунды три. Потом встала, подошла к сейфу и поставила ларец на полку сама. Я закрыл дверцу, повернул ключ.

– Теперь займемся бумагами.

Развернул кожу, разложил листы на столешнице.

Меморандум был составлен на двух языках. Правая половина китайская, левая японская, столбцы шли строка в строку. Так их и писали, чтобы потом ни одна сторона не сослалась на кривой перевод.

Я решил снять свою копию с документов. Правило, выведенное ещё в прошлой жизни на паре очень болезненных случаев. Сейчас, к сожалению, ксерокс еще не придумали, так что будем работать ручками. Копию Манью оставлю в сейфе, свою спрячу в другом месте.

Придвинул чистый лист, обмакнул перо. Посмотрел на ровные столбцы иероглифов. Положил перо обратно.

Их не то что переписать – срисовать похоже не выйдет. Тут нужна рука, которая эти закорючки выводит с детства.

Такая рука на лесопилке имелась. Даже две.

Первая в данный момент дрыхла в одной из соседних комнат и вчера соврала мне про поездку в кафе. Манджгаладзе отпадает.

Вторая сидела напротив, подперев щёку кулаком, и разглядывала меня с нескрываемым интересом.

Я откинулся на спинку кресла.

Сначала прикинул, не обойтись ли вообще без всяких копий. Записать содержание по‑русски, своей рукой, и хватит. Подумал и тут же обругал себя дураком. Ну покажу я такой листок с русским текстом маршалу Чжан Цзолиню, если придется на него надавить по какой‑либо причине. И что дальше? Он посмотрит, а потом вежливо поинтересуется, что за чушь я сочинил?

Взял верхний лист, поднёс к лампе. Повертел так и эдак.

– Манью. Объясни мне одну вещь. Тут нет ни единой подписи. Ни печатей сторон, ни росчерков. Только вот этот круглый оттиск в углу. Что это вообще за бумага?

Девчонка придвинулась ближе, глянула, куда я показываю пальцем.

– Это канцелярская копия, князь.

– Поясни.

– Соглашение подписывали в двух экземплярах. Один забрал маршал, второй консул. Оба ушли к хозяевам в тот же день: маршальский в Мукден, японский с курьером в Токио. – Манью повела плечом. – А консульству надо с чем‑то работать. Очиаи не может каждый раз посылать в министерство, чтобы вспомнить, сколько винтовок он обещал и на какой срок. Поэтому прямо при подписании писарь сел и снял с оригинала точную копию для дел консульства. Слово в слово. Подписей на такой не ставят, она не документ. Ставят только регистрационный штемпель канцелярии. Вот он.

– И этот листок лежал у японцев в шкафу.

– Верно, в шкафу. Пока люди отца его оттуда не вынули.

Я задумался.

Складно. И, что важнее, объясняет, почему бумагу вообще стоит показывать.

Как доказательство в суде она не годится – да мне суд самому нужен как рыбе зонтик. Зато она идеально подходит для другого. Такой текст нельзя сочинить. Ни один шантажист на свете не выдумает точную формулировку из японской канцелярии, не угадает номер регистрации и не подберёт те самые два иероглифа про наведение порядка. Человек, у которого эта бумага есть, тем самым сообщает всем заинтересованным лицам одну простую вещь: он в курсе содержания договоренностей.

Значит, копия нужна ровно такая же. Слово в слово, знак в знак.

И сделать её может только девчонка, сидящая напротив.

Вот тут как раз и кроется единственная закавыка, очень неприятная.

Проверить её работу я не смогу. Ни завтра, ни через год. Переставит два знака местами, выкинет строчку, поменяет цифру займа – для меня это будут одинаково ровные красивые столбики. Отдам такую копию в дело, а потом выяснится, что я всю дорогу размахивал перед носом у маршала японским рецептом от кашля.

Но…я рискну, черт подери.

Врать Манью невыгодно. Испорченной копией она бьёт не по мне, а по себе: этой бумагой девчонка собирается выкупать собственную жизнь, и кривой текст ей нужен ещё меньше, чем мне. Тут наши интересы совпадают до последнего иероглифа. Доверие вещь ненадёжная. Расчёт куда крепче.

– Манью.

– Слушаю.

– Сделаешь копию. Обе половины, китайскую и японскую. Слово в слово, ничего не пропуская и ничего не поправляя. Штемпель тоже перерисуешь. Хоть там ошибка писаря – переписывай вместе с ошибкой.

Девчонка выпрямилась, удивленно подняла одну бровь.

– Прямо сейчас, князь?

– Прямо сейчас. Здесь, за этим столом, при мне. И не дай бог что‑то изменишь в тексте. Все равно узнаю.

Манью посмотрела на меня долгим взглядом. Типа, обиделась. Но промолчала.

– И сначала прочтёшь мне китайскую половину вслух, – добавил я,– Медленно, слово за словом, как написано. Хочу знать содержание точно.

В итоге провозились до самого рассвета.

Сперва она читала, я переспрашивал и уточнял. Потом взялась за перо, и в комнате часа на два повисла тишина, разбавленная только скрипом да потрескиванием поленьев в буржуйке.

Суть документа сводилась к следующему. Секретный меморандум. Стороны: маршал Чжан Цзолинь и консул Очиаи Кэнтаро. Японцы гарантируют тайные поставки оружия из Порт‑Артура и заём на содержание дивизии. Маршал обеспечивает наведение порядка в Северной Маньчжурии.

Самыми важными, как оказалось, были как раз эти два иероглифа. Наведение порядка.

Когда девчонка отложила перо и подула на последний лист, я пересчитал бумагу. Сошлось.

Новую копию свернул и убрал во внутренний карман. Ее спрячу в другое место. Старую положил к печатям в сейф. Затем велел Манью идти отдыхать, что она с огромным удовольствием и сделала. Девчонка явно устала.

– Князь, – позвала меня китаянка уже от двери.

– Что?

– А как же долгий разговор?

– Разговор… – Я усмехнулся, покачал головой, – Забыл напрочь. Ладно, слушай коротко. Сегодня ты сделала полезное дело. Молодец, зачет в карму. Но до этого ушла ты в город, никому ничего не сказав. Если бы Хондзё тебе навредил, я бы узнал об этом только к утру.

Девчонка молчала. Слушала.

– Тебе, Манью, кажется, что ты играешь свою партию. Это не так. Мы сидим в одной лодке, и дырку в днище каждый может проковырять с любой стороны. Всё, иди спать.

Манью взялась за ручку двери, но снова обернулась.

– Вы говорите, что лодка одна, но сами сидите в другой, соседней, – сказала она.

– Возможно и так, – Я посмотрел ей в глаза, – Но самое важное, что обе лодки мои. Спокойной ночи.

Китаянка еще пару секунд пялилась на меня, потом выскользнула из кабинета в коридор. Створка закрылась.

Спать я не лёг. Вернее попытался, конечно, но не смог уснуть. Сел к печке, подкинул поленьев и просидел до серого рассвета, глядя на огонь.

Утро началось как обычно с суеты. У нас так каждый день.

Первым явился человек от Соломона Марковича.

И вот это, признаться, меня слегка удивило. За всё время знакомства ростовщик ни разу никого ко мне не присылал. Приезжал сам. В мороз, по темноте, хоть в шесть утра – всегда лично, потому что дела такого рода старый лис не передоверял никому из принципа.

А тут в контору поднялся незнакомый мужик лет сорока. Гладко выбрит, тёплое пальто, кожаная папка под мышкой. Держался безукоризненно: поздоровался, дождался приглашения и только после этого сел на краешек стула.

– Аркадий Львович, к вашим услугам, ваше сиятельство. От Соломона Марковича. Велено сперва передать вам записку.

Записку я развернул сразу.

'Дорогой Павел Александрович. Не сочтите за неуважение, что не явился лично. Рахиль со вчерашнего вечера чувствует себя дурно. Лежит, к доктору идти отказывается, а на все мои вопросы отвечает, что просто устала. Устала, вы подумайте. Полгорода на санях в шесть утра – это она не устала. А как вернулись домой – сразу устала. Старый Соломон, разумеется, ничего не понимает и понимать не желает.

Посылаю к вам моего стряпчего. Человек у меня двенадцатый год, бумаги составляет так, что к ним не придерётся ни один поляк и ни один китаец. Всё, о чём мы условились по Ковальскому, там прописано слово в слово. Подпишете – и дело с концом.

Ваш С. М. Блаун'.

Я прочел записку, сложил листок, спрятал в стол.

Стряпчий. По нынешним временам говорят «поверенный», но Соломон Маркович человек старой закалки, ему, наверное, так привычнее.

А вот всё остальное мне не понравилось.

Рахиль слегла на следующий день после того, как её не пустили к Тимохе. Соломон это отлично видит и отлично понимает. Скоро Блауна вопрос личной жизни дочери начнет волновать всерьез. Пока он считает это блажью и дурью.

Ладно. С этим разберемся потом.

– Показывайте документы, Аркадий Львович, – попросил я поверенного.

Бумаги оказались составлены и правда чисто. Двадцать вёдер, одиннадцать даянов за ведро, половина серебром при доставке, половина векселем на четыре дня. Отгрузка завтра к полудню, подводы Ковальский присылает свои. Отдельным пунктом – ответственность за тару и порядок приёмки, до которого я бы сам не додумался.

Прочитал дважды, подписал оба экземпляра.

– Соломону Марковичу передайте, что бумаги в порядке, а за дочь пусть не тревожится. Это пройдёт.

Стряпчий убрал листы в папку, поднялся и коротко поклонился. Не спросил ничего лишнего. Двенадцать лет работы у Блауна человека всякому научат.

Отправил его на кухню, велел Арине накормить перед дорогой.

Следом в контору ворвался Бессонов. Профессор явился прямо от кубов, в фартуке, с чёрными от угольной пыли руками, и с порога начал ругаться.

– Ваше сиятельство, я вас предупреждал! Уголь садится! Фильтры берут хуже, я по мягкости чувствую. Завтра перегружать все три, а берёзового у Петра осталось на одну загрузку!

– Значит, жгите сегодня, – спокойно ответил я.

– Сегодня⁈ Его прокалить надо, отсеять пыль, фракцию выбрать…

– Семён Андреевич. – Поднял руки вверх, будто прошу пощады. – Умоляю, увольте меня от всех этих забот, ну честное слово. Я вам даю полный карт‑бланш в вопросе производства. В технических деталях. Берите людей, сколько нужно, и жгите сегодня. Хоть на три загрузки, хоть на двадцать. Ну я же не сам его жечь пойду. Скажите Селиванову, я велел решить проблему прямо сейчас.

Химик открыл рот, чтобы высказаться еще, но посмотрел на меня внимательнее и рот закрыл. Видимо, что‑то в моем лице дало понять Бессонову мысль, которую я подумал, но не сказал вслух – дайте мне, твою мать, хоть немного передыху!

Он развернулся и вышел, бормоча себе под нос что‑то про самодуров.

Потом явился Селиванов с деньгами для Чжао. Две с половиной тысячи даянов он разложил по двум холщовым мешочкам и завязал разными узлами – две тысячи за есаула, пятьсот за очкарика. Аккуратный человек Пётр Иванович. Попытался что‑то сказать про Бессонова и про уголь, но я так на него посмотрел, что Селиванов мгновенно все понял Попятился к двери, повторяя одно и то же:

– Цех должен работать, все понятно, ваше сиятельство. Никаких перебоев. Не извольте переживать.

А я как бы не переживал, я хотел, чтобы обязанности были распределены, и чтобы ко мне не бежали по каждому вопросу. Твою мать…Когда же выздоровеет Тимоха? Только сейчас я понял, как много вахмистр делал за моей спиной, в хорошем смысле слова. Часть проблем до меня просто не доходила, решалась на уровне казака. И не только по теме безопасности

К девяти выбрался в лазарет. И, пожалуй, впервые за последние дни очень сильно обрадовался.

Тимофей сидел.

Не лежал, а именно сидел – свесив ноги с койки, вцепившись обеими руками в спинку, серый, мокрый от испарины, с трясущимися коленями. Рядом с недовольным лицом стоял Шэнь и придерживал вахмистра за плечо.

– Ты чего вытворяешь? – кинулся я к пластуну.

– Так это… – Он попытался улыбнуться, вышла гримаса. – Слово дадено, Павел Саныч. В воскресенье надо на крестинах Шаховского стоять. Значит, сегодня сидеть надо. Иначе не выйдет.

Логика железная. Спорить бесполезно.

– Долго сидишь?

– Третий раз встаю. По чуть‑чуть. Старик считает.

Шэнь молча показал два пальца. Не знаю, что это значило – то ли две минуты, то ли два раза в час, – но выглядел китаец удовлетворённым.

– Хорошо, – кивнул я вахмистру. – Только не геройствуй.

Двинул из лазарета на улицу, в дверях столкнулся с Шаховской. Вера Николаевна несла стопку чистого полотна.

Как только увидел Веру Николаевну, вспомнил про свое обещание купить крестик.

Съездить в город сегодня не мог никак. Отправил в лавку одного из парней Корфа с деньгами и с наказом брать серебряный, простой, без камушков и без гравировки. Не из жлобовства, а потому что так правильно.

Затем отправился к товарному вагону, потому что там вдруг что‑то басовито затарахтело.

И тут меня ждала еще одна радостная новость. Осеев с Гастоном всё‑таки завели «Рено».

Мотор молотил неровно, чихал, выбрасывал через выхлоп сизые клубы, но работал. Алексей сидел на корточках у моторного отсека и слушал его так, как доктор слушает грудь больного. Гастон торчал из башенного люка по пояс, чёрный от копоти и совершенно счастливый.

– Mon prince ! – заорал он, перекрикивая двигатель. – Машина живая! Фрикционы держат! Дай мне день, и я тебе её по двору катать буду!

Я поднял большой палец. Типа, огонь, парни!

Однако хорошего настроения мне хватило на час.

Потому что в десять я поднялся к себе, позвал Корфа, и мы занялись обсуждением вопроса безопасности лесопилки. А вернее того, что по предварительным данным к нам так‑то должны нагрянуть люди Красильникова. Чжао не успеет убрать есаула до завтрашнего утра, он сразу сказал что потребуется время. И я не знаю, отменил ли свой приказ Хондзё. Может, он его просто видоизменил.

– Итак, что мы имеем, Владимир Николаевич… Кордон отменён – это факт. Отменен ли Красильников – мы с вами не знаем. Задаток он получил и это серьезный аргумент.

– Согласен, – кивнул генерал.

Он сидел напротив стола, на стуле, я устроился как обычно в кресле.

– Дальше. Кордон майору нужен был не сам по себе. Ему нужно просто уничтожить меня и моих людей. Это и наказание, и урок для остальных.

– Думаете, ищет замену предыдущему плану, – нахмурился Корф.

– Думаю, он её уже нашёл. Вчера вечером Хондзё отправился к полковнику Цзин Юаню.

Барон посмотрел мне в глаза и стал еще более мрачен.

Старый вояка в таких вопросах соображает быстрее многих. Кто такой начальник харбинского гарнизона и чем он отличается от санитарной комиссии Владимир Николаевич тоже понимает.

– Солдаты, – произнёс он.

– Солдаты, – согласился я, – И скорее всего новый приказ, соответственно которому лесопилку закроют на выход и на вход, чтобы Красильников мог спокойно провернуть задуманное. Вопрос один: какой приказ? Что можно предъявить русскому князю, чтобы китайские военные на законных основаниях заблокировали нас от внешнего мира. Чтобы мы все оказались заперты в одном месте и чтобы убийство почти двухсот человек потому можно было красиво объяснить общественности.

Барон помолчал.

– Оружие, – сказал он наконец. – Ваше сиятельство, для военного человека этого более чем достаточно. Вы же понимаете, Токуму Кикан прекрасно знают, кто ограбил их поезд. Вы, хунхузы и «зеленые братья». Хондзё достаточно сообщить Юаню, что на территории лесопилки сложено много оружия. Японского, украденного. Самурай ведь не знает, что кроме танка вы ничего себе не взяли.

– Черт…– я завис, соображая над новыми вводными, – Но у нас реально полным‑полно оружия, купленного еще месяц назад.

Корф тихо кашлянул в кулак, а потом осторожно произнес:

– Павел Александрович, я обязан сказать вам одну вещь.

– Говорите.

– Простите, но против солдат нам воевать нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Ни пулемёты, ни забор, ни железная коробка в вагоне тут ничего не решают. Отбиться можно от банды. От армии отбиться нельзя. Первый же выстрел по регулярной части превращает вас из уважаемого коммерсанта в мятежника, и давить вас будет уже не японец, а маршал Чжан Цзолинь.

Я с уважением посмотрел на барона. Молодец мужик, не только сообразил, но и набрался смелости, чтобы сказать мне в лоб.

– Знаю, Владимир Николаевич. Мы не будем воевать с армией, не волнуйтесь.

– Тогда я спокоен, – кивнул Корф.

– Значит сейчас мы должны заняться вот чем… Когда явятся люди Юаня, на лесопилке должно быть исключительно чисто. Посмотрят, поищут, ни черта не найдут и уедут восвояси. Тут уже никак нас ни в чем не обвинишь.

Высказался и тут же сам задумался. Пытался сообразить, сколько у меня на базе опасных моментов.

Спирт. Объясним. Есть договор с Ковальским, есть накладная, есть подписи. Производство, конечно, не оформлено как положено, но за такое в Харбине двадцатого года только штрафуют.

Оружие Игнатова. Маузеры и гранаты. Куплены у частного лица, без единой бумажки, и никакой бумажки тут быть не может по определению – такие вещи в лавке с прилавка не берут. Статья.

Золото. Полмиллиона «слепыми» слитками. Ни клейма, ни пробы, ни следа происхождения. Русский эмигрант с таким запасом объяснить не сможет ничего и никому.

И красные папки Токуму Кикан в моём сейфе.

Вот это уже не статья. Это приговор, который выносят на месте, без суда и без протокола.

Додумать мысль я не успел.

В коридоре загрохотали шаги, и дверь распахнулась без стука. На пороге появился Селиванов. Человек, который за все время ни разу не вошёл ко мне, предварительно не постучав.

– Ваше сиятельство… – Управляющий хватал ртом воздух. – У ворот военные.

Корф поднялся со стула…

– Сколько? – спросил я.

– Трое. Верхами. Один вроде как офицер. И двое с винтовками.

– Внутрь пустили?

– Никак нет. Макар держит у ворот, как заведено. Да они и не рвутся, Павел Александрович. Стоят за створками и требуют хозяина.

Мы с Корфом посмотрели друг на друга. Началось.