Текст книги "Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Катэр Вэй

Соавторы: Павел Барчук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 67 страниц)

Глава 17

Соломон Маркович выжидательно уставился на меня. Взгляд его вполне ясно давал понять – просто так съехать с темы не получится. Ростовщик хочет ответа. Причём немедленно, без обходных манёвров.

Ну что ж, придётся выкручиваться.

– Соломон Маркович, – начал я, стараясь придать голосу невозмутимое выражение, – за что вы так со мной, право слово. Я же не гадалка, чтобы предполагать переживания чужой души. Мало ли в чём причина. Может, Рахиль Соломоновна просто человек чуткий и добросердечный. Ей тяжело слышать, что кто‑то болен. Хочет проявить участие. А вы уже раздули из мухи слона.

Блаун прищурился, покачал головой.

– Ой, князь. Ну и насколько хорошо вы знаете старого Соломона? Уже достаточно, чтобы понять – старому Соломону сказки рассказывать бесполезно. Мозоли на его ушах от этих сказок такие, что можно умыться слезами. Так ей всех вокруг жалко – или конкретно вашего вахмистра?

– Соломон Маркович, – я картинно развёл руками, – предлагаю оставить этот увлекательный, но крайне непродуктивный разговор до другого раза. У нас с вами весь график поплывёт. Ковальский, как вы сами сказали, ждёт к часу пополудни. Мне ещё нужно переодеться, проверить, как идут дела с моим… хозяйством. А вы пока спускайтесь в столовую. Рахиль там пьёт чай в компании княгини Шаховской, вот и вы к ним присоединитесь. Арина с вечера ставила тесто на пироги. Должны быть с осетриной. Знаете, какие шикарные Арина печет пироги? Пальчики оближешь.

Ростовщик еще почти минуту буравил меня взглядом. Понимал прекрасно, что его разводят как маленького. Но лезть на рожон конкретно сейчас, когда впереди сделка с Ковальским, не стал.

– Хорошо, Павел Александрович, – вздохнул Блаун, с кряхтением поднимаясь из кресла. – Хорошо. Пирог так пирог. Но знайте, старый Соломон ничего не забыл и ни от чего не отступился. Мы к этому разговору ещё вернёмся.

– Всенепременно, Соломон Маркович. Всенепременно.

Проводил ростовщика до двери, дождался, пока его шаги стихнут на лестнице, выдохнул. Пронесло. Тимоху надо будет предупредить, что папенька избранницы уже принюхивается и приглядывается. Впрочем, вахмистр сейчас в таком состоянии, что подобными разговорами лучше его не тревожить. Спит. И слава богу. Скажу, когда окончательно придет в себя.

Пока Соломон Маркович отправился в столовую отведать Арининых пирогов, требовалось быстро проверить, как обстоят дела у наших «танкистов», а затем сменить одежду.

Накинул шубу, спустился с крыльца и пересёк двор. У товарного вагона в дальнем углу лесопилки клубился густой пар, валил из открытых дверей, отчего вагон напоминал избу‑курную, которую истопили с самого утра. Похоже, жаровни работали вовсю. Осеев с Гастоном и парой рабочих отогревали «Рено» по всем правилам, как и говорил Алексей.

Гастон обнаружился снаружи, сидел на перевёрнутом ящике возле вагона. Тулупчик расстёгнут, под ним промасленный ватник. Физиономия в чёрных потёках копоти – курит самокрутку с невозмутимым видом человека, которому море по колено. Классический Гастон.

– Bonjour, mon prince.  Как твой казак?

– Пришёл в себя.

– Bon . Хорошие новости. – Француз затянулся, выпустил ноздрями две ровные струйки дыма. – А у нас тут тоже потихоньку продвигается. Гусеницы уже в порядке, отбили ломом. Теперь остался самый важный этап. К вечеру попробуем провернуть коленвал вручную. Если пойдёт – считай, полдела сделано.

Осеев услышал мой голос, тут же высунулся из вагона. Инженер выглядел не лучше Гастона – весь в мазуте, рубаха мокрая насквозь, но глаза горят азартом. Для Алексея этот танк – не просто трофей, а любимая игрушка, к которой за несколько дней успел прирасти сердцем и душой

– Павел Александрович, доброго утречка. У нас всё по графику. Отогреваем равномерно, торопиться нельзя – рванёт где‑нибудь стык, потом полдня будем искать. Если сегодня коленвал провернётся – завтра к вечеру машина заведётся, вот вам крест,– Осеев размашисто перекрестился.

– Хорошо. Держите меня в курсе, – кивнул я. – Скоро уеду в город с Соломоном Марковичем, дело серьёзное. Гастон, продолжаете приводить машину в порядок. Алексей, за старшего ты. И вот ещё что. Барону скажи – пусть посты не расслабляются. Кордон отменили. Но терять бдительность нельзя. Мало ли, что придёт в голову тем сволочам, которые нам гадят из‑за угла.

– Ясно, – коротко бросил Алексей и снова нырнул в вагон.

Гастон приложил два пальца к виску. Не то честь отдал, не то отмахнулся – с этим французом иной раз хрен разберешься. Затянулся снова, выпустил дым и уставился куда‑то поверх крыш, погрузившись в свои размышления.

Убедившись, что с танком все продвигается в штатном режиме, я заскочил в цех, взял порцию продукта, готового к употреблению. Бессонов подсуетился, подготовил несколько бутылок для такого случая. Затем направился к конторе. Приличный костюм пришлось искать в шмоточном «общаке» Шаховской. Остановил свой выбор на тёмно‑серой тройке, накрахмаленной сорочке, галстуке с булавкой. Даже нашел себе достойную обувь – кожаные ботинки, похоже английского производства.

Оглядел себя в мутном зеркале. Молодой аристократ во всей красе.

На крыльце меня уже поджидал Соломон. Оглядел с ног до головы, удовлетворённо кивнул.

– Настоящий князь, Павел Александрович. А то вы, иной раз, уж простите, выглядите как поц с Привоза. Я, конечно, понимаю, настоящему дворянину нет нужды пускать пыль в глаза, но сами знаете, встречают по одежке. Сегодня вы отлично выглядите. Ковальский оценит.

– Рахиль Соломоновна останется пока здесь, на лесопилке? – уточнил на всякий случай. Надеюсь, еврею не придет в голову тащить девицу с нами на встречу. Она, конечно, весьма приятна особа, но ее присутствие будет не совсем уместным.

– Ой, князь, оставил девочку в компании Веры Николаевны. И кстати… Пирог был выше всяких похвал, не сомневайтесь. Пока нас с вами не будет, дамы обсудят все сплетни Харбина, и мою упрямицу заодно отвлекут от глупых переживаний.

Что‑то в тоне ростовщика говорило: успокаивает он как раз не меня, а себя самого. Поведение дочери по‑прежнему беспокоило Блауна, как и мое нежелание говорить на эту тему.

Возле пролётки топтался Ерёма, поправлял упряжь Маруси. Кобыла флегматично жевала овес из специального мешка и время от времени косилась на нас чёрным глазом. Разговаривать с ней сегодня возница не пытался – то ли устал, то ли решил, что при госте это неудобно. И слава богу, а то после ежедневных диалогов Еремея с лошадью я всерьез начал подозревать, что в какой‑то момент наш возничий крепко приложился головой.

– В «Викторию» на Китайской, – велел я, забираясь в экипаж.

Соломон со своим привычным кряхтением полез следом.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – бодро ответил Ерёма и прыгнул на свое место.

Пролётка выкатилась за ворота.

По дороге Соломон коротко ввёл меня в детали, которые не успел проговорить в кабинете.

– Три вещи для Ковальского очень важны, князь. Первая – чистота продукта. Он непременно будет изучать наш товар на внешний вид. Если заметит хотя бы намек на мутность, разговор закончится, не начавшись. Второе – вкус. У него за баром стоит французский коньяк тридцатилетней выдержки. Он сначала плеснёт вам своего коньяка, потом нашей водочки. И будет смотреть на вашу реакцию. Таким образом Ковальский проверяет честность продавца. Скажете ли вы, если что‑то не так. Главное будьте откровенны. Не пытайтесь нахваливать свой продукт и ругать его треклятый коньяк. Никакой напускной важности. Скажите ровно то, что почувствуете. Ковальский за версту чует лгунов. Ему нужен честный ответ.

– Понял.

– И третье. Цена. Он будет торговаться жёстко, и даже, пожалуй, жестоко. Не соглашайтесь на первое предложение. На второе тоже. Дождитесь третьего, оно будет наилучшим. У поляка есть уважение к тем, кто торгуется по правилам. И ещё одна маленькая деталь – когда предложит вексель на семь дней, требуйте на пять, а лучше на четыре. Ковальский всегда даёт срок с запасом.

– Учту.

Пролётка миновала Пристань, вырулила на Китайскую. Улица уже проснулась. По деревянным тротуарам сновали приказчики, у витрин Чуринского универмага толпились дамы в меховых манто. От булочной Филиппова тянуло свежим хлебом. Обычная харбинская суета, к которой я уже начал привыкать.

Ерёма остановил пролётку у неприметного двухэтажного дома с нужной нам вывеской. Ни грамма пафоса – только название «Виктория», выведенное тёмно‑зелёной краской, аккуратные шторы на окнах, латунная ручка на двери, начищенная до зеркального блеска. Я бы, если честно, прошел мимо, даже не обратив внимания.

Зато внутри меня ждала совсем другая картина. Полированное дерево, приглушённый свет ламп с зелёными абажурами, тихий гул голосов. За стойкой бара – ряды бутылок, каких я в Харбине пока не видел. Судя по этикеткам, у Ковальского здесь не просто ресторан, а самый настоящий рай для ценителей качественного, хорошего алкоголя.

Хозяин вышел встречать нас лично. Крепкий мужчина за пятьдесят, седая борода подстрижена по‑европейски, глаза светлые, цепкие. Костюм‑тройка сидит идеально. Рукопожатие у него было крепкое. Сразу чувствуется, человек в себе уверен.

– Соломон Маркович. Князь Арсеньев. Прошу.

Он провёл нас в отдельный кабинет за баром. Никакой роскоши – простой дубовый стол, три стула, графин с водой, три хрустальных бокала, тарелка с нарезанным копченым мясом и несколькими кусочками черного хлеба. Тут же – блюдце с тонкими дольками лимона. Ковальский нас явно ждал, готовился.

После короткого диалога и вопросов у кого какие дела, когда все условности были соблюдены, я поставил на стол штоф, который привез с собой.

Ковальский не торопился. Взял, повертел в пальцах, откупорил. Поднёс к носу. Плеснул на два пальца в бокал. Поднял к окну, посмотрел через жидкость на свет.

Бессонов не подвел. Мой продукт выглядел идеально.

Поляк немного отпил. Не проглотил сразу – подержал во рту. Только после этого позволил напитку проскользнуть дальше. Отломил кусочек хлеба, положил в рот, прожевал. Всё это молча.

Затем поднялся, вышел из кабинета. Вернулся с тёмной бутылкой без этикетки, налил из неё в свежий бокал и протянул мне. Сам уселся за стол.

– Попробуйте вы, князь. Скажите, в чем отличие моего коньяка от вашей водки?

Я с невозмутимым видом взял бокал. Понюхал. Отпил. Дал напитку раскрыться.

– Ваш – почетного возраста, что вполне логично для коньяка, – отвечал уверенно, со знанием дела, – Лет двадцать выдержки, может, больше. Лимузенский дуб, отдаёт орехом и корой. У нашего дуба нет – наша водочка чистая, работает как основа. Никакой сивухи, никаких посторонних оттенков. Вы можете делать из нее что угодно – наливки, настойки, ликёры. Хлебный дух ровный, вода родниковая, мягкая.

Ковальский смотрел на меня без какого‑либо выражения на лице. Молчал секунд десять. Затем коротко кивнул.

– Соломон Маркович не соврал. С вами можно говорить о деле. Первая партия – двадцать вёдер. Восемь даянов за ведро. Оплата векселем через семь дней после поставки.

Я еле заметно усмехнулся, выдержал короткую паузу, потом начал озвучивать свои условия.

– Двадцать вёдер согласен. Восемь даянов – нет. Двенадцать. Половина серебром при доставке, половина векселем. Три дня.

Ковальский откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Помолчал секунд двадцать. Потом медленно, будто решая сложную задачу, произнёс:

– Десять. Треть серебром, две трети векселем. Пять дней.

– Одиннадцать. Половина и половина. Четыре дня.

Поляк усмехнулся впервые за всю встречу. В уголках его выцветших, светло‑серых глаз собрались морщинки.

– Договорились, князь.

Он приподнялся со стула и протянул руку через стол. Я кивнул, пожал его ладонь.

Мы еще минут пять поговорили о благополучии семей, о здоровье близких, и только после этого покинули «Викторию». Приличия должны соблюдаться.

На обратном пути Соломон Маркович непривычно молчал. Просто сидел рядом, смотрел в окошко пролётки на мелькающие вывески и еле заметно улыбался. Ростовщика я таким видел, пожалуй, впервые. Настолько задумчивого и настолько довольного одновременно.

– Что молчите, Соломон Маркович?

– Радуюсь, князь. Радуюсь молча. – Он повернулся ко мне. – Одиннадцать рублей за ведро на первой партии – вот это, я вам скажу, самое настоящее благословение. Три года назад Ковальский брал у поляков по семь и был совершенно счастлив. Одиннадцать он вам дал не за спирт. Он вам дал одиннадцать за то, что вы не соврали ни в одном слове и торговались как порядочный человек. В нашем деле, князь, репутация дороже золота. Золото можно потерять и заработать снова. Репутацию теряют один раз и навсегда.

– Учтём на будущее.

– Ой, князь, вы даже не представляете, что сейчас начнётся. За неделю о нашем товаре узнают все, кто носит приличные пиджаки от Артиллерийской до Пристани. И начнут стучаться в мою лавку с очень простыми вопросами. И знаете, что самое смешное? Мы им скажем «нет». Ровно до того момента, пока цена не сложится по‑нашему.

Я усмехнулся. Что и говорить, в вопросах коммерции Соломон – мое самое лучшее приобретение.

Откинулся на кожаную спинку, прикрыл глаза. Одиннадцать рублей за ведро. Двадцать вёдер – двести двадцать. Если Ковальский подтянет за собой хотя бы пять человек из своего круга, за месяц выйдем на полторы тысячи. Через полгода, если пойдём по всему списку Соломона, – тысяч под десять.

Впервые за минувшие несколько недель в моей голове крутились цифры, сулившие прибыль, а не дурацкие схемы – как не угробить самого себя.

Однако, чем мы ближе подъезжали к лесопилке, тем мрачнее становился Блаун. Благостное выражение на его физиономии сменилось на хмурую гримасу. В конце концов, он не выдержал.

– Павел Александрович. Утренний разговор наш ведь так и не закончен.

Ах, вот куда мы возвращаемся. Ну я так и думал, не успокоится старый лис.

– Не закончен, Соломон Маркович, – пришлось согласиться, чтобы все снова не пошло по кругу.

– И знаете, что мне не нравится? Не нравится, что вы уходите от прямого ответа. Люди уходят от прямых ответов только в двух случаях. Либо когда не знают правды. Либо когда понимают, что правда повлечет неприятные последствия. Так какой случай ваш?

– Соломон Маркович, – я посмотрел на него в упор. – Давайте с вами условимся так. Есть вещи, на которые ни вы, ни я повлиять не в состоянии. Люди решают их сами, между собой, без наших с вами советов. Если что‑то и происходит, оно происходит между двумя людьми. А не между вами, мной и черт еще знает кем. Договорились?

Соломон долго смотрел на меня молча. Потом откинулся на спинку, вздохнул.

– Ой, князь. Ой, князь… Вы ведь понимаете, что этими хитрыми фразами сказали больше, чем если бы ответили честно?

– Понимаю.

– И что я, старый Соломон, буду с этим теперь делать?

– А ничего, Соломон Маркович. Абсолютно ничего. Просто подождите. Иногда лучшее, что может сделать отец, – дать событиям идти своим чередом.

Он покачал головой, но настаивать не стал. Замолчал. До самых ворот больше не проронил ни слова.

Мы въехали на территорию лесопилки. Выбрались из экипажа. Я велел Еремею не распрягать Марусю, чтобы он отвез Блауна с дочерью домой.

Соломон Маркович задерживаться не стал. Забрал Рахиль из столовой, поблагодарил Шаховскую и остальных дам за то, что составили «неразумной девочке» компанию. Но как только он вывел дочь во двор, Рахиль снова остановилась и посмотрела в сторону лазарета. Правда, больше не стала требовать, чтобы ее сопроводили к Тимофею. Она в достаточной мере умна, чтобы понять ситуацию с первого раза. Послушно двинулась к пролетке и забралась внутрь.

Ростовщик, прежде чем последовать за ней, остановился, оглянулся.

– До завтра, князь. Пришлю утром человека – обсудим доставку Ковальскому. И, – он выразительно посмотрел мне в глаза, – знайте, старый Соломон помнит про ваше обещание вернуться к тому разговору. Думаю, это случится быстрее, чем вы рассчитываете.

– До завтра, Соломон Маркович, – кивнул я еврею.

Глава 18

Пролётка с Соломоном и Рахиль скрылась за поворотом. Я стоял посреди двора, засунув руки в карманы шубы, и смотрел вслед уехавшему экипажу, пока створки ворот не сомкнулись со скрипом.

В общем‑то, всё идёт неплохо. С Ковальским мы договорились – если верить Блауну, это огромный шаг вперёд, крепкий фундамент под наше светлое будущее. По идее, сейчас надо радоваться и праздновать удачную сделку. По идее…

Однако в голове упорно крутилось совсем другое. Предатель на лесопилке. И то, что на эту роль есть пока только один кандидат – Михаил. Я должен либо убедиться, что это так, либо оправдать грузинского аристократа для самого себя. Тянуть с проверкой нельзя. Каждый лишний день – риск.

Слив информации пошёл к губернатору. Значит, и проверять надо через Бао. Необходимо придумать такую наживку, чтобы предатель клюнул и донёс информацию Гуйцину. Но при этом данная информация не должна вылиться в очередную локальную войну. Чисто создать небольшую суету. Есть только одна тема, на которую Бао отреагирует незамедлительно, и я сразу пойму, причастен ли Михаил. Это Манью.

Губернатор не в курсе, что мне известна правда о девчонке. Если до него дойдут сведения, что князь Арсеньев на самом деле осведомлён гораздо больше, чем показывает, Бао засуетится. Начнёт форсировать сватовство. Потому что, по его логике, моё молчание может иметь лишь одну причину: если я сам планирую прибрать к рукам красивую девицу с миллионами в шанхайских банках и фамилией, которая позволит мне перевернуть всю Маньчжурию с ног на голову. Да что там Маньчжурию. Весь Китай.

Я развернулся и двинулся к столовой на поиски Селиванова. По‑моему, он проскочил туда как раз в тот момент, когда я провожал семейство Блаунов.

Мои предположения оказались верными, Пётр и правда был в столовой. Он тряс перед бабкой Ариной своим блокнотом и отчитывал её за перерасход соли. Арина стояла, скрестив руки на груди, и всем видом изображала оскорблённую невинность. Она ждала, пока Селиванов выскажется, чтобы потом обрушить на него свой праведный гнев.

Такие стычки между ними происходили постоянно. Соль, сахар, мука – управляющий подсчитывал каждый пуд и при этом искренне верил, если кухня не будет более экономной, мы все скоро пойдём по миру.

– Пётр, – позвал я Селиванова, отвлекая его от разборок века. – Поди сюда, есть разговор.

Управляющий тут же оставил повариху в покое, вышел за мной на улицу.

– Слушаю, Павел Александрович.

– Для тебя особое задание. Через пять минут я поднимусь в кабинет вместе с князем Манджгаладзе. Ещё через десять минут после этого пришли ко мне Манью. Найди её сам, лично. Скажешь так: князь просил зайти по важному делу. Главное – предупреди, пусть ничему не удивляется, ведёт себя спокойно. Позже ей объясню всю ситуацию.

Селиванов посмотрел на меня внимательно, но лишних вопросов задавать не стал. Привык к тому, что у «его сиятельства» бывают иной раз странные приказы.

– Сделаю в лучшем виде, – кивнул управляющий.

Он крутанулся на месте и потопал через двор к лазарету. Я направился на поиски главного участника будущего представления.

Михаила нашёл в «офисе» на первом этаже конторы. Грузин корпел над амбарной книгой в компании Шаховской. Вера Николаевна что‑то ему тихо втолковывала, тыча пальцем в столбец цифр. Сегодня, похоже, все мои хозяйственники решили свести дебет с кредитом.

– Михаил, – окликнул я грузина с порога, – оторвитесь на четверть часа. Идемте ко мне, есть разговор.

Манджгаладзе извинился перед Верой Николаевной и мы поднялись на второй этаж.

– Присаживайтесь, друг мой. – Я указал ему на свободный стул, сам уселся в кресло.

Грузинский аристократ устроился напротив. Держался, как всегда, безупречно. Спина прямая, руки на коленях, взгляд внимательный.

– Сегодня мы посетили первого покупателя, – начал я издалека. – Некий поляк Ковальский.

– Прекрасная новость, Павел.

– Прекрасная, но хотелось бы узнать вот что: вы же в Харбине уже больше года, знаете многих. Мнение Соломона я ценю, однако расскажите, что вам известно об этом Ковальском.

Михаил на мгновение задумался, потом ответил.

– Юзеф Ковальский… Да, конечно, знаю. Не лично, но фамилия на слуху. В Харбине его уважают, причём именно в тех кругах, чьё мнение чего‑то стоит. Отставные офицеры, дипломатический корпус, старая купеческая гвардия. К нему в «Викторию» ходят люди, которые в «Модерне» не появляются из принципа, считая это заведение слишком… ммм… вычурным, что ли.

Пока грузин говорил, я поднялся из‑за стола, взял с печки чайник. Селиванов уже успел раскочегарить буржуйку и даже оставил заваренный чай. Разлил напиток по чашкам, одну поставил перед Михаилом. Манджгаладзе тем временем продолжал свой рассказ.

– Ковальский прибыл сюда, если не ошибаюсь, году в девятьсот пятом. Так вроде бы говорят. Начинал с крохотной кофейни, буквально на четыре столика. За пятнадцать лет вырос до одного из самых уважаемых рестораторов Пристани. Причём – заметьте, Павел, – без единого скандала. В Харбине это редкость. Здесь любой мало‑мальски успешный делец рано или поздно попадает в газетную хронику. То война с конкурентом, то склока с администрацией, то ещё какая‑нибудь неприятность. А Ковальский – ни разу. Ни одной строчки в бульварных листках.

– Занятно, – кивнул я, усаживаясь обратно в кресло. – Значит, работает чисто.

– Более чем. И вот что важно, друг мой. Ковальский держит собственный винный погреб. Настоящий, с полками из морёного дуба. Слышал, у него там имеются бутылки, за которые в Париже до войны отдавали по пятьсот франков. Он в напитках разбирается лучше, чем некоторые сомелье во Франции. Если поляк взял у нас продукт, это значит, профессор Бессонов действительно сотворил чудо.

– Замечательно… Михаил, а расскажите мне, кто, на ваш взгляд, ещё мог бы стать для нас полезным в вопросах торговли…

Грузин принялся вдохновенно вещать о местных торгашах. Я слушал с умным видом, кивал, а сам краем глаза следил за настенными часами.

Ровно через десять минут раздался стук в дверь.

– Войдите, – крикнул я.

На пороге появилась Манью. Куртка расстёгнута, рукава закатаны – видимо, оторвали от работы в мастерской Шэня. Выглядела она, как обычно, немного колючей. Заметила Михаила, слегка удивилась. Но постаралась виду не показать.

Грузин, увидев Манью, тут же поднялся.

– Не буду мешать, Павел. Договорим позже.

– Сидите, князь.

Михаил замер, вопросительно приподнял брови.

– От вас у меня секретов нет, – продолжил я ровным тоном. – А тема, которую сейчас обсудим, отчасти вас даже касается. Вы человек грамотный, знаете все китайские обычаи не хуже самих китайцев. Возможно, придётся консультироваться.

Манджгаладзе, теперь удивлённый не менее самой китаянки, снова опустился на стул. Манью перевела взгляд с меня на грузина и обратно. Она пока не торопилась проходить.

– Присаживайся, – я кивнул девчонке на свободный стул возле печки. – Чаю тебе налить?

– Благодарю, не надо, – коротко бросила китаянка.

Прошла в комнату, заняла предложенное место. Плечи напряжены, руки сцеплены на коленях. Девчонка явно была настороже.

– Разговор будет неприятный, – предупредил я её. – Но откладывать смысла не вижу. Помнишь, говорил, что вопрос с Бао Гуйцином решаем? Так вот. Вчера в «Модерне» мы обо всём договорились. Кордон отменён. Лесопилку в ближайший год не тронут. Это ты уже в курсе.

Манью еле заметно кивнула. Ждала продолжения. Умница. Уже сообразила, что задарма хороших новостей не бывает.

– Однако у всякого соглашения есть цена. Своё слово Бао сдержал, теперь моя очередь держать своё. В общем…я согласился, что губернатор продолжит свои притязания в отношении твоей персоны. Не мог отказать напрямую – это было бы приравнено к плевку. Человек пошёл нам навстречу, а я кочевряжусь. Пришлось согласиться, но на моих условиях. Он будет добиваться твоего расположения по всем правилам… – Я многозначительно посмотрел на китаянку. – По всем правилам русской традиции. Ты же теперь моя подопечная, а я твой опекун… Ухаживания, визиты, подарки, всё как положено.

Девчонка несколько секунд молча смотрела на меня, потом открыла рот – судя по выражению лица и яростному блеску в глазах, собиралась нагрубить. Я успел раньше – поднял ладонь.

– Погоди. Не отвергай сразу. Это способ выиграть время. Год, может, полтора. За это время многое изменится. Многое, Манью. Выдвинуть свои правила, ссылаясь на условности, – единственный ход, при котором все в выигрыше.

Китаянка продолжала молчать. Только на щеках проступил лёгкий румянец.

Я повернулся к Михаилу.

– Князь, тут есть один нюанс, о котором вы не знаете. Обстоятельства такие, что скрывать его от вас дольше не имеет смысла. Раз уж будете помогать с этикетом при визитах Бао, должны понимать масштаб. Наша очаровательная травница не внучка старого Шэня. Все считают её таковой, но это легенда. Манью – дочь Чжан Жуна.

Кружка в руке Манджгаладзе замерла на полпути ко рту. Только на секунду. Потом продолжила движение – грузин отпил, аккуратно поставил её на стол. Он изо всех сил пытался сохранить спокойное выражение лица, как человек, который узнал интересную, но не сокрушительную новость. Хотя по его на мгновение округлившимся глазам я понял – Михаил в шоке от услышанного. Он точно знает, кем был Чжан Жун.

– Понимаете, что это значит? – спросил я грузина.

– Понимаю, – тихо ответил Михаил.

Голос ровный. Не дрогнул. Ни тени лишнего волнения. Либо он реально ни в чём не замешан. Либо играет так, что мне поаплодировать хочется. Если Михаил и правда стучит Бао, он должен уже мысленно рваться к хозяину, чтобы рассказать новость об осведомленности князя Арсеньева и о том, кем является Манью на самом деле. Вряд ли грузин в курсе планов сановника, но рассказать столь полезную информацию просто обязан.

А вот Манью смотрела на меня так, что я невольно порадовался – слава богу, у неё в руках нет горячего чаю. Боюсь, она бы уже плеснула его в меня.

– Ну и конечно, – продолжил я, глядя на Михаила в упор. – Правду о девушке на лесопилке знают единицы, не распространяйтесь на эту тему.

Я специально упомянул при Манджгаладзе мифических людей, посвящённых в историю Манью: если он будет знать, что сведения есть только у него, может побояться донести их Бао, чтобы не спалиться.

Грузинский аристократ выдержал мой взгляд, чуть склонил голову.

– Разумеется, Павел. Даю слово чести.

Ну что ж. Слово чести – штука полезная. Вопрос лишь в том, есть ли эта честь у Манджгаладзе. Тимоха уверен, что есть. А его мнению я доверяю. Если бы не вахмистр, ситуация с грузином развивалась бы совсем по другому сценарию. Можно сказать, Тимоха, сам того не зная, спас Михаила от переломов и синяков.

– Хорошо, – я переключился на девчонку. – Манью, ступай. Мы с князем закончим рабочие вопросы. О твоей ситуации всё, что хотел сказать, сказал.

Китаянка поднялась. Сделала шаг к двери. Затем ещё один. У самого порога обернулась и бросила на меня быстрый взгляд. В нём читалось всё разом – злость, недоумение, обещание, что этот разговор ещё будет продолжен. Затем решительно промаршировала к двери и покинула комнату.

Думаю, столь спокойная реакция – результат предупреждения, которое я передал ей через Селиванова. В любом другом случае наш разговор прошел бы на более эмоциональной ноте. Девчонка пока просто не понимает, что за игру веду, но уверена: всё не просто так.

Я неторопливо долил Михаилу чая. Продолжил обсуждение харбинских торгашей, будто никакой Манью и никакого Чжан Жуна не было и в помине. Заодно поинтересовался, как у него самочувствие после вчерашней беготни за Приходько. Михаил заверил, что всё в норме, ноги молодые, отдохнул за ночь.

Ещё минут десять мы мило беседовали о чём угодно, но только не о китаянке. Пусть решит, что тема закрыта, а сегодняшний разговор – обычная деловая планёрка.

В итоге поблагодарил князя за помощь, лично проводил до двери. Манджгаладзе поклонился ровно на положенный градус и вышел.

Грузин спустился на первый этаж, позвал Шаховскую. Они снова занялись своими делами.

Всё правильно. Умный человек и не должен рвануть к воротам сразу. Дождётся вечера, придумает благовидный предлог для выхода. Может, даже не будет суетиться до утра.

А может, вообще никуда не пойдёт. И тогда я мысленно извинюсь перед грузинским аристократом. Со всей душой извинюсь. Мне, честное слово, будет только радостно.

Но проверить надо.

А ещё надо найти человека, который проследит за Михаилом, если тот покинет лесопилку. И такой человек у меня есть.

Я вышел из конторы, двинулся к вагону с танком.

Француз сидел на перевёрнутом ящике, курил, наблюдая, как Осеев с двумя парнями возится в моторном отсеке «Рено».

– Как дела? – спросил я с ходу.

Гастон, не глядя на меня, поднял большой палец.

– Коленвал провернули полчаса назад,mon prince . Пошёл без хруста. К вечеру попробуем задуть.

– Отойдём, – кивнул я в сторону.

Француз без лишних вопросов вскочил на ноги и двинул к штабелю, возле которого мы день назад точно так же вели секретные переговоры о походе в «Модерн». Это у нас уже становится какой‑то традицией.

– Помнишь наш разговор? Про предателя, – начал я без предисловий.

– Помню.

– Есть один кандидат. Нужно проверить. Задача: следить. Если попытается выйти с лесопилки – идёшь следом. смотришь, куда пошёл, с кем встретился, что передал. Думаю, не надо говорить, что ты должен оставаться для него невидимым.

Гастон кивнул и сразу в лоб спросил:

– Кто?

– Князь Манджгаладзе.

Ни удивления, ни вопросов не последовало. Танкист затянулся, выпустил дым в сторону, задумчиво прищурился.

– Ясно.

– Если тебе придётся отлучиться, Осеев пусть найдёт ещё кого‑то в помощь. Главное – проследи за князем от лесопилки и обратно. Я должен знать каждый его шаг. И вот ещё что. Если он покинет базу и ты двинешь за ним, а я буду отсутствовать, информацию передай через Петра. Скажи просто, что срочно понадобилось отлучиться.

Француз снова кивнул. Я хлопнул его по плечу и пошёл обратно к конторе.

В кабинете сел за стол, придвинул чистый лист бумаги. Пора было заняться следующим вопросом.

Красильников. Задача, которую надо решать. Такова договорённость с Бао. Губернатор ждёт результата, а сам есаул со дня на день получит сигнал, что кордон отменили.

Своими силами лезть к семёновцам – глупо. Слишком заметно. Шума будет на весь Харбин. И людьми рисковать не хочу.

К тому же, я не обещал, что прикончу Красильникова лично. Всего лишь гарантировал губернатору голову есаула на блюдечке. Обсуждался, конечно, еще такой вариант, что Красильников может попасть в руки Бао живым, но это я слегка преувеличил. Мне такой расклад не выгоден. Так что будет только голова. В переносном, естественно, смысле.