Текст книги "Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Катэр Вэй

Соавторы: Павел Барчук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 63 (всего у книги 67 страниц)

– Всё в порядке, Владимир Николаевич, – кивнул я Корфу, – Вечер прошел на удивление мирно.

– Слава богу, Павел Александрович, – глухо отозвался генерал, подходя ближе. – Ждать в неведении – худшее из испытаний.

Гастон спрыгнул на снег следом за мной. Француз не стал тратить время на светские расшаркивания. Шагнул к генералу, распахнул полы пальто, извлек «браунинг». Протянул его Корфу рукоятью вперед.

– Merci, mon général,  – произнес танкист, пряча озябшие руки в карманы. – Отличная машинка. Жаль, не пришлось проверить кучность боя в этот раз. Надеюсь, мне еще выпадет возможность использовать эту чудную вещицу по назначению.

– Отправляйся спать, Гастон, – велел я французу, – На сегодня все дела окончены. Завтра предстоит много работы.

Лягушатник кивнул мне, барону, плотнее запахнул пальто и направился в сторону жилого барака. Еремей тем временем уже уводил распряженную Марусю под дощатый навес.

Я оставил генерала, который, пользуясь случаем, собирался проверить посты, и двинулся к пакгаузу, где располагалась медчасть. Усталость навалилась разом, стоило только оказаться на своей территории. Мышцы спины задеревенели, в голове появился гул.

Потянул на себя тяжелую, обитую войлоком дверь лазарета, шагнул внутрь.

В коридорчике стояла тишина. Из приоткрытой двери импровизированной ординаторской доносился раскатистый, мерный храп. Сергей Петрович Лебедев спал прямо за столом, уронив голову на скрещенные руки. Рядом валялся стетоскоп и перевернутая эмалированная кружка. Доктор вымотался до предела, вытаскивая нашего пластуна с того света, и теперь организм просто взял свое.

Будить эскулапа я не стал. Осторожно прошел в палату.

Тусклый свет керосиновой лампы, прикрученной на самый минимум, выхватывал из полумрака широкую кровать. Тимофей лежал на спине. Укрытый по самую грудь шерстяным одеялом, казак казался еще огромнее.

Подошел ближе, вглядываясь в лицо вахмистра. Дыхание стало ровным, без пугающих хрипов. Заострившиеся скулы утратили землистую желтизну. Кожа порозовела, черты лица словно разгладились. Пластун спал, набираясь сил.

В углу, на низком деревянном табурете, неподвижно сидел мастер Шэнь. Старик сливался с темнотой, напоминая статую. Если бы не открытые глаза и внимательный взгляд, подумал бы, что и этот спит сидя.

– Кризис миновал, – произнес Шэнь, не дожидаясь моих вопросов. – Сильный. Поить отварами больше не нужно. Тело само борется.

– Когда он очнется? – спросил я шепотом, не отрывая взгляда от Тимофея.

– Когда? – старик прикрыл веки на секунду, будто что‑то прикидывал в голове, потом снова посмотрел на меня и ответил. – Завтра солнце поднимется, и воин откроет глаза. Сможет говорить.

– Спасибо, мастер, – поблагодарил я, а потом зачем‑то поклонился травнику.

Ответного жеста не последовало. Шэнь снова превратился в бесстрастную статую, погруженную в созерцание чего‑то невидимого.

Покинул лазарет, направился к конторе. Ноги передвигались механически, утопая в рыхлом снегу. Поднялся на второй этаж, толкнул дверь кабинета, стянул шубу и бросил ее на топчан.

Сил раздеваться не осталось. Опустился на край жесткой постели, стащил сапоги. Печка давно прогорела, температура в комнате стремительно падала, но разводить огонь не было никакого желания. Рухнул на спину, закутался в суконное одеяло и уставился в темный потолок.

Сон, которого тело отчаянно требовало последние несколько часов, вдруг отступил. Мозг, словно заведенный часовой механизм, снова начал анализировать события вечера.

А потом опять всплыло имя – Михаил.

Грузинский князь с безупречными манерами. Полиглот. Человек, который появился из ниоткуда и так удачно вписался в общину. Переводил тот самый документ. Вписывал иероглифы.

Пытался найти хоть одно оправдание, хоть одну зацепку, указывающую на другого человека. Ни черта не выходило.

Осеев? Прямой и понятный парень. Нет.

Корф? Генерал живет честью, для него предательство равноценно выстрелу в висок.

Селиванов? Вообще не рядом. Он по уши в хозяйственных заботах и не лезет в другие дела.

Хот убейся, остается только Манджгаладзе.

Глава 16

Проснулся я резко, в один момент. Будто меня выдернули из состояния дрёмы за шиворот. Завозился, потянул на себя суконное одеяло. В комнате было, прямо скажем, зябко. Дрова в печке выгорели до серых угольков, из щели под дверью тянуло сквозняком. Селиванов снова не решился меня будить. Понимает, что я, по‑русски говоря, удолбался.

Посмотрел на часы. Шесть с копейками. Можно было бы еще поспать, но дела сами себя не сделают. К тому же хотел проверить Тимоху. Шэнь обещал, что вахмистр сегодня придет в себя, надеюсь, травник не ошибся.

Сполз с постели, потянулся. Одежда на мне осталась вчерашняя, решил пока не переодеваться. Первым делом – лазарет.

Натянул сапоги, накинул полушубок. Вышел из конторы, спустился с крыльца и двинул к медчасти, разминая на ходу затекшую от неудобного топчана шею. К черту! Сегодня же велю Селиванову поставить мне в комнату кровать. Пусть пилят, строгают или просто купят, по хрену.

На улице было свежо и… красиво. За ночь насыпало свежего снега, чистого, без единого следа. Лесопилка еще не проснулась, только из трубы кухни валил густой дым – Арина уже колдовала над своими котлами. У ворот караульный с винтовкой на плече вытянулся при моем появлении. Я коротко махнул ему рукой – вольно, парень.

В лазарете стояла все та же сонная тишина. Из ординаторской доносился ровный храп Лебедева. За ночь ничего не изменилось.

Тихонько скользнул в палату Тимофея и замер на пороге.

Шэнь исчез, вместо него, у кровати казака, сидела Манью. Похоже, сменила травника, чтобы тот передохнул.

Заметив меня, девчонка резко расправила плечи, задрала подбородок. У нее, похоже, это на уровне рефлексов. Как только видит мою физиономию, сразу включается режим стервы.

– Как он? – спросил я вполголоса.

– Жара нет. Дышит ровно, – спокойно, по‑деловому ответила китаянка, – Если не начнется нагноение, встанет через неделю. Князь…

Манью отвела взгляд на мгновение, но тут же снова посмотрела мне в глаза

– Вы помните, что у нас осталось незавершенное дело в доме майора?

Помню ли я? Захотелось рассмеяться от такого вопроса, честное слово. Ясен хрен! В особняке спрятаны документы, компрометирующие Цзолиня, и печати, которые открывают доступ к шанхайским счетам.

Стоило подумать о счетах, в голове моментально всплыла та часть разговора с губернатором, где мы обсуждали девчонку. Смеяться сразу перехотелось. Могу представить ее реакцию, когда она узнает о заботе своего «опекуна», который подсуетился и потребовал от жениха серьезных ухаживаний.

Нет, скажу ей позже, точно не сейчас.

– Помню, – кивнул в ответ, – И мы этим вопросом непременно займемся. Если сегодняшний день пройдет без волнений, то, наверное, уже ночью.

– Хорошо. – Манью немного помолчала, затем осторожно поинтересовалась, – А насчет кордона? Он ведь уже сегодня должен…Ну…вы сами знаете. Пока тишина.

– Надеюсь, эта тишина надолго.

Фраза прозвучала слегка размыто – не хотел раньше времени обнадеживать китаянку и обнадеживаться сам.

Бао обещал оставить лесопилку в покое, но черт его знает. Дин Сян тоже много чего обещал, но сидит и ждет, когда князь Арсеньев порешает проблемы за него. Посмотрим. В ближайшие несколько часов станет понятно, сдержал ли свое слово губернатор.

Внезапно с кровати донесся хриплый шепот:

– Павел Саныч…

Мы оба синхронно посмотрели на Тимоху. Вахмистр открыл глаза и попытался приподняться на подушке. Взгляд у него был мутный, но осмысленный. Взгляд человека, который вернулся с того света и еще толком не разобрался, где он сейчас.

Манью склонилась над кроватью, положила пальцы на запястье пластуна, что‑то спросила тихонько. Тон при этом у нее был такой, будто она разговаривает не с суровым воякой, а с большим, но очень болезным ребенком. Тимоха так же тихо буркнул что‑то в ответ. Китаянку его бубнеж, очевидно, удовлетворил, она кивнула Тимофею и посмотрела на меня.

– В сознании. Понимает. Я пойду. Поговорите, но недолго. Ему пока нельзя напрягаться, – Манью глянула на казака, усмехнулась и добавила. – А то знаю я вас. Только отвернешься, господин вахмистр сразу побежит сражаться с врагами своего князя.

Девчонка поднялась со стула и пошла к выходу. А на выходе стоял я. Так получилось, что мы с ней двинулись вперед одновременно. Комната не особо широкая, на секунду ее плечо коснулось моего.

Это странно, но даже сквозь мех шубы я будто почувствовал тепло, исходящее от китаянки. В голове тут же всплыла сцена, в которой мы прячемся в шкафу, тесно прижавшись друг к другу. А потом, что совсем уже ни в какие ворота не лезет, появилось странное волнение, подозрительно похожее на возбуждение.

Меня это сильно удивило. Вместо того чтобы сдвинуться в сторону и дать Манью пройти, я наоборот упорно продолжил двигаться вперед по намеченной траектории. Удивил не сам факт столь неуместных ощущений. Тут как раз все понятно. Так‑то организм молодой, а я его больше месяца держу на голодном пайке. Просто… девчонка мне и прежде нравилась, чего уж скрывать, она красивая, но таких явных проявлений симпатии до сегодняшнего дня не случалось.

Китаянка резко ускорилась, выскочила из палаты и в одно мгновение испарилась в коридоре. Думаю, она тоже что‑то почувствовала.

– Да ну на хрен…– буркнул себе под нос, но тут же выкинул дурь из головы и переключился на Тимоху. Присел рядом с кроватью на стул. – Живой, чертяка. Заставил нас поволноваться.

– Павел Саныч… – вахмистр облизнул сухие губы. – Вы уж простите. Думал – все, конец. Думал и не повидаемся больше.

– Молчи, – одернул я пластуна, – И не плети ерунды. Тебе сейчас нельзя напрягаться. Ты давай, выздоравливай, Тимоха. Без твоей помощи тяжко. Иной раз дельный совет нужен, а посоветоваться не с кем.

– Да как же…столько народу вокруг…

Физиономия вахмистра буквально расплылась от счастья. Пластуну до одури было приятно услышать, что без него князь справляется хуже, чем с ним. Конечно, я сказал это специально, чтобы дать Тимофею ощущение важности. Но с другой стороны, не соврал. Вот сейчас, в ситуации с Михаилом, казак ой как пригодился бы. Уж он точно раскусил бы князя. Кстати…

– Слушай…– я наклонился чуть ниже, чтобы не орать на всю комнату, мало ли. – Скажи мне, на твой взгляд, по твоему мнению, наш грузинский аристократ человек надежный?

Тимоха нахмурился, завозился, но тут же охнул и заметно побледнел.

– Да лежи ты спокойно, – я аккуратно прижал его плечо в постели. – Ничего страшного не произошло, просто хочу услышать, что ты думаешь на этот счет.

– Михаил…– Тимофей задумался на мгновение, – Думаю, да. В нем честь есть и совесть. Ваше сиятельство, что случилось?

– Вот ты настырный. Ничего, говорю же. Просто думаю, кому одно поручение важное дать, Михаилу или Гастону.

Специально не стал говорить Тимохе правду. Тут Манью права. Если казак узнает, что у нас на лесопилке возможно завелся предатель, который угрожает покою и жизни «его сиятельства», пластуна будет не остановить. Не зря его Шэнь травами поил. Надо сказать старику, пусть еще на денек‑два устроит Тимофею укрепляющий сон.

– Все, Тимоха, спи, – Я легонечко похлопал казака по руке, – Приду тебя проведать через пару часов. И чтобы не смел мне тут баловаться! Никаких резких движений. Сейчас Манью позову, она тебе у Арины бульона закажет. Покушаешь. А потом снова спать. Понял?

– Слушаюсь, Павел Саныч… – Уголки губ вахмистра дернулись в подобии усмешки. Глаза закрылись. Дыхание тут же выровнялось.

Тимоху вырубило в одно мгновение, а значит, на этот короткий разговор он потратил слишком много сил. Теперь, думаю, проспит до вечера.

Осторожно поднялся со стула, стараясь не потревожить казака, вышел из лазарета на улицу.

Не успел отойти от пакгауза на несколько шагов, как караульные оживились. Из‑за ограды послышалось конское ржание.

– Ничего себе… – я с удивлением уставился на ворота собственной лесопилки, – И кто‑то к нам пожаловал в такую рань?

Ответ оказался с одной стороны закономерным, а с другой неожиданным. Створки распахнулись и во двор въехал наемный экипаж на полозьях.

Первым оттуда выбрался Соломон Маркович. Следом за ним появилась… Рахиль. Ростовщик попытался подхватить дочь под локоток, но она уже сама спрыгнула на снег. В руках у девушки была плетёная корзина, накрытая белым полотенцем.

– Ой вэй, Рахиль! Что ты скачешь, как горная лань? Так можно ногу подвернуть, чего доброго, – Соломон возвёл глаза к небу и что‑то ещё произнёс на идише. Судя по интонации, отнюдь не благословение.

– Папа, не начинайте снова, – оборвала его красавица, поправляя шляпку, – Мы уже приехали.

– Мы приехали! Она мне говорит «мы приехали»! – Соломон Маркович развёл руками так широко, будто собирался обнять всю лесопилку разом, затем развернулся ко мне, – Ой вей, князь, вы только посмотрите на это! Полюбуйтесь! В шесть утра порядочный человек ещё видит прекрасные сны, а моя дочь тащит меня через полгорода на вашу лесопилку! На каких‑то санях! С кучером, который не понимает по‑русски даже слова «здравствуйте», но горазд содрать с меня три шкуры за эту скромную поездку! Скажите мне, куда катится этот мир?

– Соломон Маркович, доброе утро, – я подошёл ближе, склонил голову, – И вам, Рахиль Соломоновна. Признаться, не ожидал.

– Вы не ожидали⁈ Представьте, как я не ожидал! – Соломон снова всплеснул руками. – Дитя моё, я тебя умоляю. Отдай князю корзину и позволь отвезти тебя обратно.

Рахиль будто не услышала. Прошла мимо отца прямо ко мне. Глаза серьёзные, губы поджаты, только лёгкий румянец на щеках выдавал волнение.

– Павел Александрович, – начала она без предисловий. – Вы вчера сказали батюшке, что Тимофей… что господин вахмистр приболел.

Ах, вот оно что. Хрупкая барышня в шесть утра, плюнув на приличия и родительское недовольство, потащилась через весь Харбин в сомнительную промзону только потому, что услышала: здоровяк‑пластун слёг с простудой.

– Приболел, – подтвердил я осторожно. – Простыл слегка. Ничего страшного.

– Вот! Вот, видишь? – Соломон Маркович обрадовался так, словно я предложил ему кругленькую сумму без всяких процентов. – Князь же ясно сказал: ничего страшного!

– Я привезла ему малиновое варенье, – Рахиль приподняла корзину, игнорируя отца, – Сама делала. И горячих пирожков. И ещё травяной сбор, ромашка и липа. Павел Александрович, проводите меня к господину вахмистру. Пожалуйста.

– Ой, князь… – снова запричитал ростовщик – Вы видите, что творится в моём несчастном доме? Широкая душа и доброе сердце прекрасные качества, но скажите мне, зачем Рахиль так беспокоится о вашем вахмистре?

Вопрос был скорее риторическим, однако я предпочёл уйти от прямого ответа. Думаю, старый лис достаточно скоро узнает о влюблённости своей дочери, и лучше если не от меня. Пусть Тимофей и Рахиль объясняются. Тем более, что на данный момент они свою симпатию скрывают даже друг от друга.

– Соломон Маркович, – развёл руками с самым невинным видом, на который был способен, – Женская душа – потёмки. Она склонна к состраданию больше, чем мужская.

– Сострадание… – Соломон нахмурился и посмотрел на дочь, – Что есть, то есть. Вся в матушку. Моя покойная супруга отличалась удивительно добрым сердцем. Ладно. Раз меня в этом семейном совете уже никто не слушает – ведите, князь. Показывайте своего пластуна. А потом мы как раз обговорим с вами наши дела.

Ситуация складывалась весьма неоднозначная. Естественно, отвести Рахиль к Тимохе я никак не мог. Вахмистр слишком слаб для подобных встреч. Но по настрою девушки было понятно, она никуда не уйдёт, пока не увидит казака. Значит, выход один – придётся говорить правду. Или почти правду.

В итоге ситуацию вырулил Лебедев. Доктор, которого разбудили крики ростовщика, появился на крыльце ровно в тот момент, когда Соломон решительно двинулся к лазарету.

Наш хирург грудью встал в дверях и пообещал всех немедленно напоить касторкой, если мы не оставим в покое раненого человека. Стоило Рахиль услышать слово «раненый», как у неё побледнело лицо и задрожали губы. После этого я был вынужден признаться, что «простуда» Тимохи имеет несколько непривычный вид. Доктора за очень «уместный» комментарий от души «поблагодарил».

Лебедев понял, что ляпнул что‑то не то, смутился и скрылся в лазарете, но напоследок строго заявил – всякие симпатичные барышни могут приносить своё варенье не раньше, чем через неделю.

Мы с Соломоном передали расстроенную Рахиль с рук на руки Шаховской – княгиня вышла во двор из‑за суеты и громких разговоров. Вера Николаевна увела дочь ростовщика в столовую, чтобы напоить её горячим чаем, а я, наконец, пригласил старого лиса в контору.

В кабинете он сразу устроился в кресле напротив стола. Пальто расстегнул, но снимать не стал. Шарф размотал, аккуратно свернул, положил на колени.

– Ой, князь, ну что это за доброе утро, если старый Соломон второй раз за неделю встает раньше петухов. Впрочем, я не жалуюсь. Мне есть, чем вас порадовать. Даже дважды.

Блаун открыл кожаный портфель, который прихватил из саней, вытащил свежий номер «Харбинского вестника» и лист бумаги, исписанный мелкими буквами.

– Пункт первый. Санитарная комиссия обнаружила ошибку.

– Ошибку? – переспросил я.

– Ой, князь, вы понимаете, о какой ошибке идет речь. – Соломон причмокнул губами, всем видом изображая, будто рассказывает анекдот. – Знаете, как это бывает? Один комиссар неправильно прочел бумагу, другой не так истолковал первого, а третий уже подписал документ по инерции. Всякое случается в бумажной работе.

Он развернул газету, ткнул пальцем в короткую заметку внизу второй страницы. Я пробежал глазами. Три сухих абзаца. «Уточнение сведений по санитарной обстановке в промышленной зоне… предыдущее заключение аннулировано… соответствующие акты отозваны…» Ни слова про лесопилку. Ни намека на князя Арсеньева.

Значит, Бао свое слово сдержал. И умудрился при этом лица не потерять.

– Пункт второй, – Соломон подтолкнул ко мне лист бумаги. – Список наших покупателей, князь. Тридцать восемь позиций. Три категории. Разложены строго по своей полезности.

Я склонился над листом.

– Первый столбец, – ростовщик принялся водить над бумагой пальцем, не касаясь ее, – рестораны и приличные гостиницы. «Модерн», «Ориент», «Гранд‑Отель». Плюс еще пять заведений поменьше. Эти берут по накладным, платят вексельно. Требуют качество и стабильность. Второй столбец – частные погреба. Купцы, банкиры, пара консулов. Берут малыми партиями, платят серебром, а цену держат втрое против ресторанной. Третий – «серые» каналы. Портовые точки, игорные дома, заведения на Пристани. Берут любое количество, платят наличными и никогда не задают вопросов.

– Общий объем первой отгрузки?

– Максимум сто пятьдесят ведер, князь. Уж простите старика, буду мерять ведрами. Пока так. Иначе рынок залихорадит, начнут ползти слухи. Мы должны войти тихо. Знаете, как приличная невеста входит в дом жениха – с достоинством и без лишнего шума.

Я усмехнулся, отложил лист в сторону.

– Кому везем пробу в первую очередь?

– Вот здесь, князь, самое интересное. – Соломон поднял указательный палец. – Я всю ночь ворочался, перебирал в голове варианты. Не «Модерн» – они возьмут, но начнут торговаться и растянут решение на неделю. Не купцов – эти сперва попробуют, потом обсудят в своем кругу, потом еще раз попробуют. Есть один человек. Юзеф Ковальский. Поляк. Держит «Викторию» на Китайской.

Название заведения мне ни о чем не говорило. Ростовщик прочел это по моей физиономии, тут же пояснил.

– Ресторатор старой формации. Приехал в Харбин в девятьсот пятом году, поставил свое заведение фактически с нуля. Никакого лоска, никакой позолоты. Однако репутация у Ковальского в определенных кругах – как у папы Римского в их треклятой Европе. Нюх на хороший алкоголь – как у охотничьего пса. Если он возьмет – за ним потянутся остальные. Через три дня о нашем товаре будет говорить весь Харбин.

– В чем подвох, Соломон Маркович?

– Подвох? – ростовщик картинно всплеснул руками. – Ой, князь, ну какой подвох? Просто один маленький нюанс. Ковальский принимает решения исключительно после личного разговора с поставщиком. Никаких приказчиков, никаких управляющих, никаких доверенных лиц. Он должен видеть в глаза человека, у которого будет покупать. Задает три‑четыре вопроса, смотрит и решает.

Я откинулся в кресле, задумался. Значит, придется ехать самому.

Логика в этом была. Ковальский – идеальный выбор. Ход красивый. Плюс Соломон работает с поляком не первый год, ручается лично.

– Когда?

– Сегодня, князь. К обеду он в заведении. Я условился на час пополудни.

– Договорились.

Соломон коротко хлопнул ладонью по столу, убрал газету обратно в портфель, а потом резко посерьезнел и посмотрел мне в глаза.

– Теперь, Павел Александрович, соизвольте все‑таки объясниться. По какой такой причине моя Рахиль заинтересована в здоровье вашего вахмистра? Я не стал устраивать настоящий скандал этой упрямой девице, но у меня, ей‑богу, прихватило сердце от предположений, которые на первый взгляд кажутся недопустимыми. И очень прошу, не лукавьте со старым евреем, говорите как есть.