Текст книги "Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Катэр Вэй

Соавторы: Павел Барчук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 67 страниц)

Зная вахмистра, не удивлюсь, если он сейчас гоняет в голове мысль, не померятся ли силой с китайцем. Чисто ради удовлетворения собственного эго.

– Раз оборудование не продается, коммерция окончена, – категорично произнес Ли Хай‑лэ, – Но мне любопытно… Зачем русскому князю понадобилось столько меди?

Я завис на мгновение. Внутри сработал тумблер, отвечающий за инстинкт самосохранения. Мозг принялся лихорадочно просчитывать ситуацию.

По факту – мы приперлись прямо в логово к местным алкогольным монополистам. Озвучь я сейчас правду – из залетного коммерсанта мгновенно превращусь в прямого конкурента. А с конкурентами хунхузы вряд ли станут церемониться. Меня, скорее всего, просто спустят под лед Сунгари вместе с верным вахмистром и переводчиком. Заранее, на всякий случай. И срать будет Черному Секачу на те слухи, что ходят о князе Арсеньеве. Хоть китайские генералы за моей спиной, хоть японские резиденты, хоть сам черт.

Не‑е‑е‑ет… К столкновению интересов надо подготовиться организованно. А то, что столкновение непременно будет – к бабке не ходи. Как только запущу продажу качественного алкоголя, Черный Секач попытается отрубить мне руки. Возможно даже буквально. Но я уже буду ждать этого, а потому хрен у него что получится. Но сейчас лучше совершить тактическое отступление.

– Паровые котлы, – ровным, уверенным тоном выдал я, – Восстанавливаю лесопилку. Скупаю списанные локомобили и убитые паровозы у Управления железной дороги. Для ремонта теплообменников, клапанов и паропроводов позарез требуются медные трубы. Много качественного металла.

Секач слегка прищурился, изучая меня тяжелым, оценивающим взглядом. Пауза затянулась. Я даже начал подозревать, знает ли этот крепыш умные слова типа «локомобиль», а Тимоха снова потянулся рукой под пальто.

Наконец, вожак хунхузов медленно кивнул, принимая ответ. Напряжение, висевшее в спертом воздухе варочного цеха, спало.

– Паровые машины – хорошее дело. Шумное, – хмыкнул Хай‑Лэ, снова демонстрируя золотые коронки. Хвастается он ими, что ли? – Жаль, что не могу помочь тебе с медью, князь Арсеньев. Но раз уж ты проявил уважение и пришел лично… Возможно, у меня найдется для тебя другой товар. – Секач махнул рукой в сторону урчащих чанов. – Отличный ханьшин. Крепкий, как маньчжурский мороз, и дешевый. Возьми для своих рабочих. Пусть пьют за здоровье русского князя.

Михаил перевел речь Секача залпом, на одном дыхании. По‑моему, грузинский князь еле сдержал смех. Слишком уж самодовольно вожак хунхузов предлагал своё пойло

– Благодарю за щедрое предложение, – я покачал головой, – Однако лесопилка и пьяный мастеровой – дурная примета. Отрежет себе руки пилой, кто тогда станет доски таскать? Оставим спиртное до праздников.

Секач понимающе усмехнулся. Мы обменялись короткими, сухими кивками. Аудиенция завершилась.

Хмурый русский детина молча проводил нашу троицу через весь двор до самых ворот. Тяжелая железная калитка с лязгом захлопнулась.

После удушающего запаха варочного цеха, «ароматы» Сянфана теперь казались мне чистейшим горным воздухом. Из‑за угла тут же медленно выехала пролетка с перепуганным извозчиком. Надо же, а он оказался честным малым. Отработал свои «чаевые» добросовестно.

Тимофей выглядел раздосадованным. Но не из‑за сорвавшейся покупки. Вахмистр всей душой жаждал набить морду этому местному авторитету и наглядно доказать, чья порода крепче. Манджгаладзе тоже казался удрученным.

– Пустая трата времени, – глухо вздохнул грузинский князь, – Хунхузы никогда не согласятся продать медь.

Я с удовольствием вдохнул морозный воздух, хлопнул переводчика по плечу и легко запрыгнул на сиденье пролетки.

– Да и черт с ними, – усмехнулся я, потирая замерзшие руки. – Этот китайский Конан‑варвар только что оказал мне неоценимую услугу. Теперь я точно знаю, где нам взять очень много меди.

Глава 12

Утро заползло в контору серым, мутным светом, едва пробивающимся сквозь заиндевевшие стекла. Глаза открылись сами собой. Несколько секунд ушло на привычную оценку состояния организма. Рана под повязкой отозвалась лишь глухим зудом. Заживает. Это замечательно.

Я уставился в потолок, вспоминая события вчерашнего дня. Вернее, одно событие. Самое важное. То самое озарение у ворот заброшенного пивзавода, когда мы с Михаилом и Тимохой покинули базу хунхузов.

Пока Черный Секач скалил золотые коронки и строил из себя большого босса, я времени даром не терял. В моей голове сложился идеальный план.

Селиванов говорил что хитромудрые японцы пылесосят цветной металл по всему Харбину, скупают медь подчистую и свозят на свои закрытые пакгаузы. Казалось бы – хреново. Но если посмотреть на это с другой стороны, суть очень сильно меняется.

По факту мы имеем место, где лежит укомплектованная медь. Много меди. Так зачем искать крохи по помойкам и кланяться местным «браткам», когда существует готовый, заботливо собранный запас?

Выкупить металл у самураев не выйдет при всем желании. Они его тупо не продадут. А вот грамотно экспроприировать…

Например, ограбить их склад, выставив при этом крайними хунхузов. Пусть потом империалисты и Черный Секач режут друг другу глотки, выясняя отношения. Кто бы не победил в их возне, я все равно останусь в выигрыше.

Однако любой успешный «гоп‑стоп» начинается с качественной разведки. Именно поэтому верный Тимофей отправился вчера не в теплую постель, а морозить нос на ночную слежку. Вахмистр получил предельно четкий приказ: залечь возле японских пакгаузов, срисовать схему постов, засечь время смены караулов и вычислить слепые зоны. Без детальной фактуры соваться на охраняемые склады – чистой воды самоубийство.

Я довольно хмыкнул себе под нос, завозился в «постели». Пора вставать. Скоро приедет Манью. Должна приехать. Тимоха отсутствует, но я перед отбоем велел Селиванову утром отправить за девушкой пролетку. Вчера внучка Шэня, кстати, так и не пришла.

Не успел сползти с топчана, как в дверь постучались.

– Войдите!

Ожидал появления Манью, если честно. Даже был уверен, что это она.

Но вошла, к моему удивлению, не эта наглая особа, а Глаша. Молодая, дородная девица – как говорят, кровь с молоком. Увидев меня без рубахи, в одних штанах, девушка ойкнула, засмущалась и поспешила отвернуться. А я, как бы, не ждал никаких Глаш. Специально оголил грудь, чтоб Манью занялась перевязкой.

– Вера Николаевна послала спросить… вам завтрак уже нести? – протараторила покрасневшая до корней волос девушка.

– Нет. Сам спущусь. Минут через пятнадцать.

– Хорошо, – пискнула Глаша и поспешила убраться прочь из комнаты.

Я перевел взгляд в угол кабинета. Там размеренно отбивал секунды массивный маятник напольных часов – помпезного немецкого агрегата в ореховом корпусе. Прежний хозяин лесопилки, Хлынов, бросил эту тяжеленную махину вместе с остальной дубовой мебелью, очевидно, не желая возиться с перевозкой капризного механизма. А нам всё это добро пригодилось.

Стрелки показывали половину восьмого. Ну, ладно… Дам Манью еще час. Может, задерживается. А вчера, к примеру, подменяла деда в аптеке.

Я оделся полностью. Накинул шубу, спустился вниз.

Возле крыльца конторы кипела организованная суета. Селиванов громким, властным голосом раздавал утренние наряды мужикам.

Наблюдать за работой бывшего приказчика – сплошное удовольствие. Оказавшись в родной управленческой стихии, Пётр быстро и жестко структурировал толпу беженцев мужского пола. Разбил людей на четкие рабочие группы. Грамотный подход. Без жесткой системы и контроля любая артель неминуемо скатывается в бардак.

Самых крепких мужчин управляющий отрядил на сортировку хлыновского наследия в виде готового пиломатериала и масштабный ремонт. Нам нужны добротные нары, столы для кухни, табуреты и целые крыши над головой. В производственной группе даже оказалась парочка столяров и знатоков кровельных работ.

Те, кто физически послабее, попали в хозяйственную бригаду. Их зона ответственности – рубка обрезков для топки локомобиля, чистка снега, уборка двора, мелкий ремонт.

А вот на водокачку Селиванов бросил троих самых выносливых, жилистых парней. Паровая машина жрала воду кубометрами, поэтому махать тяжелым рычагом чугунной колонки приходилось безостановочно. Чтобы наполнить здоровенный клепаный резервуар возле котельной.

Эта же скважина снабжала лагерь чистейшей питьевой водой. Глубокий забой гарантировал отсутствие холерной и тифной палочки, свирепствующих в грязных речных протоках. Для нужд столовой женщины перехватывали ледяную струю прямо из‑под чугунного носика в оцинкованные ведра, чтобы не черпать ее из промышленного бака. А уж на кухне княгиня Шаховская железно следила, чтобы сырую воду никто не пил – только кипяток. Эпидемия на закрытой территории нам совершенно ни к чему.

Те, кто постарше, тоже не сидели без дела. Селиванов грамотно рассудил – раз спина не гнется тяжести таскать, значит, руки должны работать в тепле и с пользой. Пожилых мужчин пристроили лущить щепу для розжига, выпрямлять ржавые гвозди и точить инструмент.

Любопытно, конечно. Мне всегда казалось, что после революции из страны бежали только аристократы. Но нет. Оказывается, простых людей среди эмигрантов ничуть не меньше. Ну как простых… Работяг, которые имели что‑то свое. Свою мастерскую, свою пекарню, свою лавку домашней утвари.

Я кивнул Петру, приветствуя его. Попросил, если появится Манью, отправить девицу в кабинет. Сам двинулся к пакгаузу, который стараниями Шаховской превратился в настоящую столовую.

Тут нам, конечно, несказанно повезло. Прежний хозяин лесопилки все же был крепким хозяйственником и отнесся к своему детищу ответственно. Если бы не война, не революция… Думаю, Хлынов процветал бы и дальше.

В углу пакгауза обнаружилась массивная кирпичная печь с широкой плитой и вмазанными огромными чугунными котлами. Именно поэтому Вера Николаевна выбрала под кухню и столовую именно это строение. Только за несколько дней сделала его более обжитым.

Теперь здесь вдоль стен вытянулись ряды свежесколоченных столов и длинных лавок. Производственная бригада расстаралась на славу. Мебель вышла грубоватой, без изысков, зато намертво сбитой из толстой сосновой доски. Смолистый запах свежего распила отлично смешивался с кухонными ароматами.

Княгиня железной рукой разделила женский батальон по способностям. Непосредственную готовку она мудро поручила тем, кто умеет обращаться с ухватом. Бывшей прислуге и обычным женщинам. Без дворянских титулов. Они отлично знают толк в объемных варках и совершенно не боятся печного жара.

А вот благородным дамам, ни разу в жизни не спускавшимся в кухню, досталась рутинная, но не менее важная работа. Тонкие аристократические пальцы теперь чистили бесконечные горы картошки, лущили лук, перебирали крупу от мелких камней и отмывали грязную утварь.

Прямо сейчас, когда я вошел, в дальнем конце пакгауза развернулась поистине драматичная картина. Молоденькая баронесса – титул запомнился, а вот фамилия напрочь вылетела из головы – остервенело терла песком огромный закопченный казан. По бледным щекам катились слезы обиды и усталости, нежные руки покраснели от ледяной воды и въедливой золы, но девчонка упрямо скребла черную сажу, тихонько всхлипывая в такт своим методичным «вжих‑вжих»

Суровая маньчжурская реальность быстро стирает сословные границы.

Княгиня Шаховская, кстати, личным примером показывала, что готова ради выживания быть и кухаркой, и поломойкой, и посудомойщицей. В данный момент она монотонно шинковала морковь на большом столе, сделанном специально для готовки. Вера Николаевна всем дамам сразу дала понять: хочешь кушать – изволь отрабатывать еду.

Возле печи суетилась Арина. Та самая нянька Никиты Щербатова. Похоже, Шаховская назначила ее главным шеф‑поваром нашей артели. Старушка бодро покрикивала на двух девиц, которые мешали еду в чугунных котлах.

Заметив мое появление, все присутствующие дамы как‑то смущенно притихли. Одна из девиц, что мешала поварешкой кашу, стрельнула на меня игривым взглядом карих глаз, выразительно вздохнула грудью и свободной рукой расстегнула верхнюю пуговицу блузы.

Я, честно говоря, даже не сразу понял, что меня откровенным образом «снимают». Хотя, ничего удивительного в этом нет. Для этой девицы Арсеньев – молодой, влиятельный князь, который заправляет всем на лесопилке. Она, наверное, по наивности считает, если показать мне грудь и дать за нее подержаться, а потом забраться в мою постель, так я сразу поплыву и подниму кухарку до статуса княжеской любовницы.

Я посмотрел на ушлую девку, усмехнулся, отрицательно покачал головой. Она сдаваться не собиралась, потянулась рукой ко второй пуговице. Делала вид, будто ей невозможно жарко возле плиты.

– Я те щас зеньки то наглючие платочком завяжу, – Ласково проворковала бабка Арина, – Кашу и в темную мешать можно. А ну ка! – Старуха со всей силы лупанула кареглазую девицу тряпкой по спине, – Делом занимайся, а не по сторонам глазей!

Разобравшись с зарождающимся непотребством, Арина тут же схватила миску, положила туда порцию каши. Затем деликатно оттеснила меня к одному из столов, загораживая спиной от знойной кухарки.

– С добрым утром, ваше сиятельство, – бабуля ухитрялась одновременно и нести миску, и кланяться, – Кашка сегодня знатная, с мясом. Наши мужики вчера тушу свиную разделали, что от китайца привезли.

Я уселся за стол, поблагодарил Арину и приступил к завтраку. Подцепил варево деревянной ложкой. Густая, наваристая перловка с крупными, щедрыми кусками жирной свинины моментально прогнала утреннюю зябкость. Идеальная, сытная пролетарская еда.

За соседним столом сидела группа парней из «службы безопасности». Сегодняшняя смена, которой предстоит заступить на дежурство. Они орудовали ложками молча, сосредоточенно. Только хором пожелали мне доброго здравия.

Минут через пять подошла Шаховская. Присела на лавку напротив меня, поставила кружку с крутым, обжигающим чаем.

– Рада отметить, князь, что вы с каждым днем выглядите все лучше и лучше.

– Спасибо, Вера Николаевна, – кивнул я княгине. – И хочу отметить, что вы совершенно незаменимый человек. Настоящий генерал интендантской службы.

Аристократка скупо улыбнулась.

– Умете вы, Павел Александрович, сказать приятное даме. Даже если дама годиться вам в матери.

Я закинул ложку с кашей в рот, тщательно пережевал, а потом спросил:

– Как чувствует себя ваша невестка?

Если не ошибаюсь, соответственно этикету, мне сейчас полагается поддержать беседу с Верной Николаевной, но только в перерывах между порциями еды, с пустым ртом.

Взгляд женщины на мгновение потемнел. Похоже, она вспомнила подробности эвакуации из Читы. А именно – гибель сына. Когда обезумевшая толпа, штурмующая спасительный эшелон, вытолкнула молодого мужчину прямо под железные колеса маневрового паровоза. Сама Шаховская даже не сразу узнала об этом. Князь сначала запихнул в вагон мать и беременную жену, а сам оказался в конце людского потока.

– Держится, слава богу, – тихо ответила княгиня. – Гуляет по территории, дышит морозным воздухом. Успокаивает нервы рукоделием, сидит вечерами у печки, вяжет вещи малышу.

– Вяжет? – переспросил я.

Ложка с кашей замерла в нескольких сантиметрах от моего рта.

– Ну да. Вяжет, – Шаховская легко небрежно повела плечом, – Что вас в этом удивляет, Павел Александрович? Она у меня с хорошим воспитанием. Как и положено женщине, умеет шить, вязать.

Я пялился на Веру Николаевну и, наверное, выглядел в этот момент полнейшим идиотом. Сижу, открыв рот, смотрю в одну точку на переносице княгини.

На самом деле, все дело в слове «вяжет». Оно сработало в мозгу подобно щелчку электрического рубильника. Мозг моментально уцепился за эту деталь.

Я собираюсь забрать у японцев медь, нарядив своих людей, как хунхузов. Шмотки достанем, не проблема. Михаил даже, возможно, подскажет пару фраз, которые однозначно говорят только разбойники. Однако славянские, европейские рожи никаким гримом не замажешь. Да, среди хунхузов полным‑полно русских. Но не все же. По идее, нужно разбавить тех, кто будет грабить склад, китайцами. А где их взять?

Нанимать местных? Ни в коем случае. Сразу же сольют меня япошкам или тем же хунхузам…

Значит… Значит надо спрятать лица. А что скрывает физиономию лучше, чем классическая вязаная маска с прорезями для глаз, столь любимая силовыми структурами из будущего? Проще говоря, балаклава.

– Вяжет – это замечательно, – я широко улыбнулся, – Вера Николаевна, соберите‑ка вечером всех женщин, умеющих обращаться со спицами. И зайдите ко мне в контору. Появился срочный, крайне важный заказ для нашей артели. Понадобится связать особые головные уборы… скажем так, для защиты лиц от сильного ветра.

Княгиня удивленно приподняла тонкую бровь, но лишних вопросов задавать не стала. Дисциплина.

Осталось дождаться возвращения Тимофея. Как только вахмистр выложит четкий расклад по японским караулам, станет понятно, сколько именно бойцов пойдет на японский склад, и сколько шерстяных балаклав потребуется изготовить нашим дамам.

После плотного завтрака я сходил в контору, проверил, не появилась ли Манью. Хрен там. Плюнул и пошел к Сергею Петровичу. Пусть он сделает перевязку и посмотрит рану. В конце концов, я исправно хлебаю это отвратное пойло Шэня. Может уже и перевязываться хватит.

Под лазарет наш штатный эскулап грамотно отжал второй кирпичный пакгауз. Размещать хворающих в переполненных жилых бараках, где плечом к плечу ютится почти двести человек – чистой воды самоубийство. Просторное складское помещение мужики из производственной бригады на совесть обшили изнутри толстой сосновой доской для утепления, отгородив глухими щитами приемную, смотровую и палату.

Сергей Петрович обнаружился возле одного из топчанов, выполнявших роль больничных коек. В отделении для болящих. Заметив мое появление, доктор оторвался от пациента и принялся тщательно вытирать руки чистой ветошью.

– Доброе утро, Павел Александрович.

– Приветствую, доктор. Как самочувствие нашего контингента?

Сергей Петрович тяжело вздохнул, окинув взглядом аккуратно застеленные нары. Тиф и холера, к счастью, остались позади, перегорев еще в дорожных эшелонах, но суровый маньчжурский климат и истощение брали свое. Некоторые члены нашей общины мучились от жестоких простуд, надсадного кашля, а у стариков после пережитого стресса откровенно шалило сердечко.

– Идут на поправку потихоньку, – отчитался врач. – Жар у многих спал, травы мастера Шэня отлично помогают от кашля.

– Что требуется для полного порядка?

– Покой, тепло и усиленное питание, – развел руками Сергей Петрович. – Медикаментов, что я привез с собой, на первое время хватает. Дальше потребуется пополнить запасы хлопковой марли, йода, аспирина и сердечных капель вроде камфоры. Кое‑что редкое и строго учетное – ампулы с морфием для тяжелых травм или карболку для дезинфекции – достану сам. Старые харбинские связи в городских аптеках и больницах никуда не делись. Но подробный список нужд я все равно составлю.

– Составляйте, – кивнул я.

Разговор прервал скрип двери. На пороге нарисовался Селиванов.

– Павел Александрович, – Пётр подошел ко мне, протянул плотный конверт. – Нарочный только что приезжал. От Соломона Марковича. Передал вам послание.

Я молча взял письмо, сломал сургучную печать, развернул хрустящий лист. Прочел. Усмехнулся.

Соломон как обычно, в свое репертуаре. Не мог написать простыми словами. Текст письма выглядел следующим образом.

«Дорогой князь! Не сочтите за труд, навестите старого друга. Выпьем по чашечке чая, потолкуем о будущей рыбалке. Жду. Соломон Маркович».

Вообще, в мои планы никакие поездки сегодня не входили. Я собирался дождаться Тимофея и сразу же заняться подготовкой предстоящего мероприятия. Как минимум его планированием. Но Соломон Маркович зовет «на чай» и это явно не просто так. Впрочем, упоминание рыбалки тоже. Старый лис принял какое‑то решение по поводу моей вчерашней просьбы. Так что придется ехать.

Я спрятал письмо во внутренний карман шубы, посмотрел на Селиванова.

– Пётр, найди‑ка грузинского князя. Скажи, пусть собирается. У нас деловая встреча.

Глава 13

Мы С Михаилом вышли за ворота лесопилки. Из рта при каждом выдохе вырывались густые, сизые клубы пара, мгновенно оседая инеем на воротниках. Чертова маньчжурская осень. Ноябрь больше похож на февраль.

Пролётка ждала метрах в двадцати. Извозчик, тот самый крепкий русский мужик с обветренным лицом, возивший нас с Тимофеем вчера, дремал на облучке, глубоко укутавшись в добротный овчинный тулуп. Стоило ему заметить наше появление, он моментально встрепенулся, подобрал вожжи и выпрямил спину.

– Доброе утро, ваше сиятельство!

– Здравствуй, здравствуй, – я легко запрыгнул в пролётку.

Следом изящно поднялся Михаил. Грузинский князь, несмотря на все тяготы беженской жизни, умудрился сохранить безупречную осанку и лоск истинного аристократа. Сегодня он был наряжен в великолепно скроенную бекешу, пусть и слегка потертую на локтях. На голове – ондатровая шапка. Это снова постаралась княгиня Шаховская. Она, помимо прочих дел, теперь еще отвечала за гардероб моего ближнего окружения.

– Трогай в город, любезный. На Артиллерийскую, – скомандовал я.

– Слушаюсь! – извозчик кивнул, повозка тронулась с места.

Мы покатили по заснеженной, ухабистой дороге. Я молча смотрел на проплывающие мимо сугробы, на редкие кривые фанзы, из труб которых валил едкий угольный дым, на бесконечные белые пустыри. В голове непрерывно просчитывал варианты предстоящего разговора. Соломон – тертый калач, старый харбинский пройдоха. Думаю, хитрый антиквар оперативно навел справки. Принял решение. А значит, впереди маячит серьезный торг.

– Послушай, уважаемый, – нарушил я тишину, обращаясь к вознице – А как тебе удаётся так вовремя нас поджидать? Вчера в миг сыскался, сегодня вот тоже торчишь у ворот, будто по расписанию. Место‑то у нас глухое, рабочая окраина, чужие экипажи тут отродясь не ездят.

Мужик обернулся, блеснув глазами из‑под надвинутой шапки.

– А я, ваше сиятельство, недалече от ваших ворот уже два дня постоянно околачиваюсь. Вашего человека, усатого такого, громадного, приметил. Сказал ему, мол, ежели каждый день выезды планируете – готов служить верой и правдой. Мне тут, почитай, больше всех выгодно крутиться. Живу рядом, в паре кварталов.

Я задумчиво кивнул. Логика в его словах присутствовала.

Михаил чуть наклонил голову и тихо произнес:

– Весьма предприимчивый человек. Я приметил его еще в день нашего переезда. Стоял в стороне, внимательно наблюдал, как мы разгружаем телеги. Говорит, раньше тут извозчикам ловить нечего было, сплошная глухомань. А раз заехали новые люди, да еще с вооруженной охраной – значит, закипит жизнь, пойдет стабильный заработок. Правильно мыслит, коммерческой жилкой не обделен.

Я снова перевёл взгляд на возницу. Он правил гнедой лошадью спокойно, без суеты. Вид у мужика отнюдь не каторжный, не опустившийся, а какой‑то… основательный. Руки крепкие, держат вожжи уверенно, лицо хотя и обветренное, изрезанное глубокими морщинами, но с аккуратно стриженной русой бородой. Пролетка не скрипит, колеса смазаны, сбруя целая.

– Эй, уважаемый, – окликнул я его. – Как звать‑то тебя?

Извозчик вполоборота повернул голову.

– Еремей, ваше сиятельство. Еремей Кузьмич.

– Сам откуда родом, Еремей Кузьмич? Давно в Харбине корни пустил?

– Из Твери я, матушки. Третий год пошел, как в Маньчжурии обитаю, ваше сиятельство. Думал счастье тут найти.

– И все три года извозом промышляешь?

– Да куда там, ваше сиятельство… – он горько усмехнулся в бороду. – Сперва лавку держал на Пристани, бакалейную. Думал, разверну дело, купцом стану. А потом… – мужик безнадежно махнул рукой в толстой варежке. – Разорился в пух и прах. Дела не пошли. Пришлось лавку прикрыть. Раздал долги. На жалкие остатки пролётку с лошадью купил, рассчитывал – извозом прокормлюсь, копейку честную собью. А местные ломовые да лихачи… – он замолчал, подбирая слова. – Не дают работать, ироды. Гонят отовсюду. На той неделе и вовсе бока намяли у вокзала.

– Позволь полюбопытствовать, за что именно намяли?

– А за то, что чужак на их рыбном месте, ваше сиятельство, – ответил Еремей, глядя вперед на дорогу. – Своя община у них там. В Харбине везде круговая порука, кунаки да сватья. Все хлебные точки давно поделены. Без защиты нынче нигде покою нет. Чуть сунешься – сразу в зубы.

Я хмыкнул про себя. Знакомая песня. Ничего в этом мире не меняется. Что Харбин двадцатого года, что площадь трех вокзалов в Москве девяносто пятого. Приехал бомбить на чужую территорию без «крыши» – получи монтировкой по ребрам и проколотые шины.

– И что ж ты у нашей лесопилки околачиваешься? – поинтересовался я. – Надеялся, тут жирный кусок отломится?

– А я, ваше сиятельство, – Еремей обернулся, в глазах его мелькнула отчаянная, почти собачья надежда, – к вам присмотреться хотел. Город полнится слухами. Говорят, князь Арсеньев людей под свое крыло собирает, серьезное хозяйство поднимает. Вот и решил – может, пригожусь? Ежели позволите – вашим личным извозчиком стану! Никуда больше не уеду, только по вашим поручениям мотаться готов. Днем и ночью, в любую погоду. И плату попрошу самую скромную, только б лошадь овсом прокормить да самому с голоду не издохнуть!

– Человек, потерявший всё, но сохранивший лицо и достоинство, заслуживает шанса, – тихо произнес князь, – К тому же, собственный экипаж вам крайне необходим. А этот малый производит впечатление надежного работника. Лошадь ухоженная, значит, скотину бережет.

– Ну а семья? Жена, детишки? – уточнил я у Еремея.

– Да нет у меня никого на белом свете. Вдовый я. А дети… – он тяжело вздохнул. – Да не народились детки. Господь не дал. Не успели мы… Забрала холера супружницу еще в Твери.

Я не стал дальше лезть в душу с расспросами. Видно – мужику и без того тошно. Мозг быстро просчитал варианты. Свой, прикормленный транспорт всегда под рукой – огромный плюс. Пусть работает. Только нужно шепнуть Корфу и Осееву, чтобы «безопасники» пару недель негласно попасли этого Еремея. Вдруг подосланный казачок? Доверяй, но проверяй.

– Еремей, – негромко произнес я после долгой паузы. – Считай, должность ты получил. Принят на испытательный срок. Я тоже хочу к тебе внимательно присмотреться. Не подведешь – сработаемся.

– Благодарствую, ваше сиятельство! – извозчик прямо засиял. – Век не забуду вашей милости! Служить буду как собака верная!

Дальше катили в полном молчании. Город постепенно просыпался, стряхивая остатки ночного оцепенения. Кривые маньчжурские улочки сменялись широкими мощеными проспектами. Появились вывески на русском, английском и китайском языках.

Наконец свернули на знакомую Артиллерийскую улицу. Мы с Михаилом выбрались из пролетки, Еремею велели ждать.

Внутри ссудной лавки Соломона как всегда царил уютный полумрак. За конторкой никого не наблюдалось. Я уже открыл рот, чтобы громко позвать хозяина, но в этот момент из темной глубины лавки послышалось шарканье. Тяжелая бархатная портьера отодвинулась, перед нами появился сам хозяин.

– Князь! – старый еврей расплылся в широчайшей, радушной улыбке, потирая сухие руки. – Ждал, ждал, все глаза на дверь проглядел! Проходите! Проходите в тепло. Смотрю, с вами снова вежливый молодой человек пожаловал. Ой вей… Если бы моя Рахиль была грузинкой, непременно был бы рад такому зятю.

Соломон провёл нас в свой кабинет.

– Рахиль! – громко позвал Блаун, – Выйди в зал. Твой старый, больной отец будет вести важные разговоры с князем. – Соломон хитро улыбнулся, посмотрел на меня, – Беседа у нас, Павел Александрович, сами понимаете, не для чужих ушей. Стены в Харбине имеют дурную привычку слушать, а потом дорого продавать услышанное. Рахиль встретит посетителей и займет их, если что.

Он тяжело опустился в кресло, принялся разливать по изящным фарфоровым чашкам крепчайший, черный чай. Судя по всему, Соломон к нашему приезду готовился.

– Ну‑с, – начал я, придвигая к себе чашку. – Что скажете, Соломон Маркович? Подумали над моей вчерашней просьбой? Созрели профинансировать начинающего коммерсанта? Сколько процентов годовых запросите за ссуду? Двадцать? Тридцать?

Соломон замер с чайником в руке. Его кустистые седые брови медленно поползли вверх с искренним, совершенно неподдельным удивлением. Он аккуратно поставил фарфор на блюдце, тихо рассмеялся.

– Проценты? Ссуда? Ой, князь, вы делаете мне смешно! Вы такой умный молодой человек, а говорите такие ужасные глупости! Какие могут быть проценты в наше время? Деньги вот‑вот превратятся в пыль. Выданная вам ссуда обесценится быстрее, чем мы успеем сказать «мама»! Иена скачет как горный козел, романовский рубль летит в пропасть, серебро тоннами утекает в Японию. Нет, дорогой мой. Я навел тщательные справки. Поговорил с очень нужными и серьезными людьми. Полночи считал прибыль и риски. И знаете, что я вам скажу?

Ростовщик подался вперед. Его глаза хищно блеснули в полумраке кабинета.

– Дело, которое вы задумали – это натуральная золотая жила. Нет, это настоящая бриллиантовая шахта! Производить чистейший медицинский спирт в промышленных масштабах, когда огромный город вынужден травиться пойлом, что продают хунхузы… Если качество готового продукта выйдет таким, как вы смело обещаете – цены этому товару просто не будет. За ним выстроятся очереди от берегов Сунгари до самого Порт‑Артура. И вы хотите откупиться от старого, мудрого Соломона жалкими двадцатью процентами годовых? Смешно и грешно, князь!

Я усмехнулся прямо Блауну в лицо. Ах, старый лис! Моментально просек сумасшедшую маржинальность водочной темы.

– И чего же вы хотите, Соломон Маркович? – голос мой стал сухим, строгим.

– Я хочу стать вашим полноправным партнером, князь, – припечатал еврей, ударив сухой ладонью по дубовой столешнице. – Пятьдесят на пятьдесят.

Я молча смотрел на ростовщика, быстро анализируя в голове новый расклад. Красиво, конечно, Соломон переобулся. Он прекрасно понимает, что мне сейчас нужна его помощь. Вот и пользуется этим.

– Пятьдесят процентов? – я усмехнулся. – А не треснет ли у вас, любезный господин Блаун, лицо от таких грандиозных аппетитов? Производство, безопасность, рецептура, логистика – все на мне. А вы просто даете горстку серебра и забираете половину всего пирога? Так серьезные дела не ведутся. Я пришел за кредитом. Даете деньги в рост – замечательно. Нет – пойду искать других инвесторов в этом городе. Желающие найдутся.

Соломон ничуть не смутился моей угрозой. Он примирительно выставил вперед ладони.

– Не торопитесь делать категоричные решения, князь! Не нужно кипятиться, как тот тульский самовар! Вы слушайте старого Соломона, Соломон плохого не посоветует и в яму не толкнет. Вы искренне думаете, я просто хочу сидеть на мешке с деньгами и лениво считать денежки? Ой‑вей! Вы совершенно не знаете изнанку Харбина! Вы думаете, достаточно сварить отличный спирт и выставить бочки за ворота?