Текст книги "Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Катэр Вэй

Соавторы: Павел Барчук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 67 страниц)

Глава 19

Ждать пришлось недолго. Спустя пять минут дверь распахнулась, и вахмистр буквально втолкнул китаянку внутрь. Похоже, он тащил ее силком.

Тимоха остановился на пороге, дождался моего кивка и только после этого удалился в коридор, плотно прикрыв створку. Судя по отсутствию звука удаляющихся шагов, уходить пластун не торопился. Он по‑прежнему не доверял Манью, а потому, от греха подальше, решил покараулить за дверью.

Китаянка прошла вперед, скромно остановилась на расстоянии от стола, за которым устроился я. Спина прямая, подбородок гордо вздернут, губы презрительно сжаты. Даже после нашего почти доверительного разговора девчонка продолжала отыгрывать роль оскорбленной королевы в изгнании. Из‑под ватника было видно старый фартук, испачканный какими‑то темными пятнами. Похоже, девчонка помогала Шэню с настойками, когда ее выцепил Тимофей.

– Присаживайся. Разговор предстоит серьезный, – я указал на свободный табурет.

Стерва проигнорировала мой жест, осталась стоять на месте. Только в ее взгляде появилось чуть больше надменности. Нет, эту дрянь ничего не исправит. Сидит на пороховой бочке, а ведет себя, будто ей все должны.

– Вы звали меня, князь? – поинтересовалась она подозрительно покорным голосом.

Интонации, с которыми девчонка говорила, сильно контрастировали с выражением ее лица.

– Господи… да сними ты уже свою корону, – не удержался я. – Она тебе на голову давит. Совсем мозги отказывают.

Манью тихонько фыркнула, демонстрируя отношение к сказанному, небрежно дернула плечом. Ну не дрянь тебе? Мне показалось, что во время нашего с ней разговора она вроде бы стала более покладистой. Но нет. Реально показалось. Ладно, черт с ним. Сейчас меня волнуют немного другие вопросы. Вернее, один конкретный вопрос.

– Видишь ли, милочка, на данный момент я – твой единственный друг в этом городе. Не в плане нежных и трепетных взаимоотношений, естественно. Тут ничего не изменилось. Бесишь ты меня своим необоснованным высокомерием ужасно. Но при этом только на мою помощь можешь рассчитывать. На реальную помощь. Остальные… – развел руками, будто показывал китаянке, что в комнате никого, кроме нас, нет. – Остальным от тебя нужно только одно – твое наследство в виде фамилии и то, что из этого наследства можно вытащить.

Не то чтобы я соврал в этот момент или попытался изобразить из себя бессребреника, готового рисковать собственной шкурой за здорово живешь. Скорее преуменьшил личную заинтересованность. Хотя, если сравнить мои планы на девчонку с планами Бао и японцев, сказанное очень недалеко от истины. Я хотя бы не собираюсь использовать ее как знамя для захвата Маньчжурии, а потом по‑тихому грохнуть. Я вообще не собираюсь ни хрена захватывать. Более того, в нашем совместном будущем учитываю интересы Манью. Чтобы у нее все тоже сложилось удачно.

– Так вот… – продолжил свою речь. – Наша прошлая беседа вышла скомканной. Времени на обсуждение деталей не хватило. Зато сегодняшний день начался с презабавных новостей. Бао Гуйцин узнал радостную весть, что его невеста жива и прячется от «счастливой» семейной жизни на лесопилке князя Арсеньева.

Маска высокомерия дала трещину. Манью вздрогнула, ее глаза расширились.

Ага… Значит, в этом вранья не было. Девчонка и правда не горит желанием связать судьбу с Бао. Даже наоборот. Мысль о подобной перспективе ее напрягает. Поэтому она побрыкалась немного, когда я сообщил о переезде на лесопилку, но в итоге все же подчинилась.

– Но… откуда губернатору известно? – Манью постаралась, чтобы голос звучал уверенно. Хрен там. Нотки тщательно скрываемой паники все же присутствовали. – Вы сказали, Линь Чжао сообщил Бао о моей смерти.

– Прикинь? – я усмехнулся. – Мне тоже казалось, вопрос решен и закрыт. Ан нет. Внезапно выясняется, что наш добрый друг майор Хондзё в курсе о твоем местоположении. Он знает, что ты вполне себе жива и прекрасно себя чувствуешь. И тут у меня созрел вопрос, вполне логичный. Во время откровенной беседы возле подземного хода из твоего рассказа я сделал выводы, что встречи с японцем и все ваши договоренности происходили до твоей официальной «смерти». А после переезда ты использовала подземный ход, чтобы пробраться в дом самурая и найти на него какой‑то компромат. Этакий вариант личной безопасности для тебя. На тот случай, если Токуму Кикан выяснит, что дочь погибшего революционера жива. И ты как‑то тактично обошла данный нюанс в нашей беседе. Внимание, знатоки, вопрос. Ты встречалась с японцем после того, как перебралась на лесопилку?

Честно говоря, чувствовал себя в этот момент идиотом и сильно злился. На свою глупость. Ибо недосмотр был исключительно мой. Когда китаянка рассказала об отце, так сильно обрадовался маячащим на горизонте миллионам, что напрочь упустил из виду эту важную деталь. Не заострил на ней внимания. Хотя, по совести сказать, звоночки были. Даже не так. Набат звенел на всю округу. Китаянка упомянула новую договоренность с Токуму Кикан, а я пропустил это мимо ушей. Расслабился.

– Хондзё обманул меня… – прошептала девчонка. И это точно не было похоже на ответ. Вопрос‑то звучал совсем иначе.

– Давай только обойдемся без драмы, – усмехнулся я. – Ты не могла быть настолько дурой, чтобы на полном серьезе верить в честное сотрудничество с японцами. Вернемся к моему вопросу. Выходит, вы встречались с Хондзё после переезда на лесопилку. Верно? Сама сказала: самурай предложил новую сделку. При всем желании Токуму Кикан не могли вести переговоры с покойницей. А если это так, то мне тоже впору говорить о предательстве и обмане. Ты использовала меня, чтобы соскочить с ненавистного брака, но взамен предложила самураям другую цель. Князя Арсеньева. Который, как последний идиот, искренне верил, что помогает несчастной девушке вырваться из лап сладострастного сановника.

– Нет! – Манью начала терять контроль над собой. – Я не предавала вас! Да, когда вы велели собираться и переезжать на лесопилку, сначала обрадовалась. Мне действительно был не по душе будущий брак с губернатором Бао. Я прекрасно понимала, к чему это приведет в итоге. Ваше вмешательство изменило ситуацию. Но…

Девчонка резко замолчала, отвела взгляд.

– Что «но»? – поинтересовался я ласковым голосом. Хотя на самом деле имелось сильное желание подойти к стерве и хорошенько ее тряхнуть. Чтобы не считала себя самой умной.

Манью приблизилась к стулу, опустилась на него с таким видом, будто у нее совсем нет сил.

– Вы правы, – ответила она тихо. – После переезда на лесопилку я сама явилась к майору. Ждала его возле дома. Только причина была в другом. Я понимала, он не успокоится, пока не проверит лично мою «смерть». Поверьте, Хондзё – это совсем не Бао. Он опаснее и умнее в сто раз. Он бы докопался до истины. И тогда это грозило бы очень серьезными проблемами, – китаянка помолчала пару секунд, а потом еще тише добавила: – Проблемами для вас.

Я в восхищении уставился на девчонку. Ты посмотри, как красиво все вывернула. Типа она отправилась к японцам, чтобы защитить меня. Сейчас заплачу от восторга и благодарности.

– Хочешь сказать, что решила взять ситуацию под контроль, а не ждать, пока Токуму Кикан навредят мне?

Даже не пытался скрывать сарказм в голосе. Потому что не верил ни одному слову этой дряни. Вернее, конкретным словам.

– Да, – кивнула Манью. – Пообещала стать его ушами и глазами. Рассказывать о ваших шагах, князь. О том, что происходит на лесопилке. Японцев беспокоит быстрое усиление артели, связи, которыми вы обрастаете с немыслимой скоростью. Майор Хондзё сказал, что по всем законам логики вас должен был перемолоть этот город. Вы прибыли в Харбин как беженец, без гроша за душой, а через несколько недель стали обладателем лесопилки и определенного круга друзей. Токуму Кикан считают, что за персоной князя Арсеньева кто‑то стоит. Кто‑то очень влиятельный, имеющий серьезные амбиции. Это все, что он соизволил мне пояснить. Взамен Хондзё обещал не рассказывать губернатору правду о моей «смерти». Он согласился обменять Бао на вас. У нас была единственная встреча, на которой мы договорились о новых интересах Токуму Кикан. Следующая назначена через несколько дней. Я должна принести японцу первую информацию о лесопилке.

Девчонка замолчала, опустила голову. Впервые за все время нашего знакомства она выглядела смущенной. Правда, не могу сказать, что вся эта драма произвела на меня впечатление. Манью не только высокомерна, но и хитра. Сейчас изображает скромную жертву обстоятельств, мать Терезу, которая заботилась о моем будущем. Завтра ситуация может сильно измениться. Верить ей нельзя. Никому нельзя. Но ей – особенно. Спокойно спать я смогу только в том случае, если компромат на Цзолиня окажется в моих руках.

– Ладно… – демонстративно вздохнул, будто проникся сказанным. – Допустим, ты хотела уберечь меня от Токуму Кикан. Хорошо. Тогда давай поступим следующим образом. Документы, о которых рассказывала. Те, что могут навредить маршалу. Хочу, чтобы они лежали в моем сейфе. Так будет надежнее.

Помолчал немного, затем добавил:

– И печати, которые дают доступ к шанхайским счетам. Их тоже отдашь мне.

Манью резко вскинулась, посмотрела мне в глаза, но тут же снова отвела взгляд.

– Да ладно… – я покачал головой. – Только не говори, что это была ложь.

– Не ложь, – тихо ответила китаянка. – Бумаги и печати действительно существуют, но…

Она опять замолчала. Смотрела исключительно на свои руки, сложенные на коленях.

– Начинается. Что за «но»? Согласно предыдущей версии – матушка сунула их в твои вещи перед побегом!

– Сунула, – подтвердила девчонка. – Но таскать бесценные бумаги и нефритовые печати отца по подворотням Фуцзядяня я сочла безумием. В тот день, когда поселилась у Шэня, отдала их человеку, которому полностью доверяла.

Нехорошее предчувствие холодным сквозняком прошлось по позвоночнику.

– Хлынову, – констатировал я. – Дом, как и лесопилка, принадлежал купцу? Верно? Иначе с хрена ли он обустроил подземный ход именно туда? Черт… Как раньше не сообразил⁈

Манью побледнела. Тонкие пальцы судорожно вцепились в засаленную ткань фартука. Попыталась что‑то возразить, но подходящих ситуации слов, видимо, не нашлось.

– А потом купец разорился и пустился в бега, – высказался я вместо нее, откинувшись на спинку стула. Картинка в голове сложилась полностью. – Дом опустел. И приобрел его Хондзё не только потому, что ты подкинула ему эту идею. Он знает – в этом доме может быть что‑то ценное, но пока не понимает, что именно и где. Хлынов сбежал слишком быстро. Японцы не успели его тряхнуть. А самое смешное – купчина умотал из города благодаря мне…

Я покачал головой, недоумевая с того, как в этой истории все сплелось в один клубок.

– Кстати… Не обольщайся насчет Хлынова. Довелось мне видеть борова в ресторане «Модерн». Он глушил коньяк стаканами, истекал холодным потом и трясся от страха, ожидая людей из «Иокогама Спеши Банк». Знаешь, почему торгаш не вернул тебе печати перед тем, как удариться в бега?

Китаянка подняла на меня растерянный взгляд. В ее глазах плескалось искреннее непонимание.

– Потому что компромат на маньчжурских генералов – самый ликвидный товар в Харбине. Ты сильно ошиблась, доверив ценные вещи торгашу. Барыга – это не только род деятельности, это – состояние души. Хлынов хотел использовать бумаги как козырной туз. Задолжав японцам шестьдесят тысяч иен, наверняка планировал выгодно продать информацию или начать шантаж самого маршала, чтобы закрыть кредитную дыру. Но потом страх за свою жизнь оказался сильнее, да и на горизонте нарисовался князь Арсеньев с шикарным предложением. Хлынов взял деньги и шустро рванул прочь из Харбина.

Манью судорожно сглотнула. Ее выдержка окончательно уступила место горькому осознанию реальности.

– Выходит… он предал память отца?

– В этой жизни все друг друга предают, как только запахнет жареным, – ответил я коротко.

Поднялся из кресла, прошелся по кабинету. Мозг работал на максимальных оборотах, выстраивая схему.

– Ты не знаешь, где находится тайник. Верно? Конкретное место его расположения Хлынов никому не рассказал. Твои походы в особняк связаны на самом деле с этим. Поправь, если ошибаюсь. Пытаешься разыскать, куда барыга спрятал документы и печати. Проникаешь туда по ночам и лазишь по дому, пока все спят. Можешь не отвечать, я понимаю, что все именно так и обстоит. Ладно. Думаю, поступим следующим образом. Сегодня отправимся на поиски вместе, ночью. Ступай.

Я кивнул в сторону двери.

– Пока займись обычными повседневными делами. И чтобы без самодеятельности. Одна в этот туннель не суйся. Если Хондзё или его люди поймают тебя в доме, имей в виду, спасать не стану.

Манью молча поднялась со стула, одернула засаленную ткань фартука. Ни жеста, ни слова на прощание. Развернулась и вышла, чеканя шаг так, словно под ее подошвами был не скрипучий деревянный пол конторы, а мои кости.

Я тяжело выдохнул, с силой потер переносицу. Голова слегка гудела от переизбытка новых вводных. Встал на ноги, накинул шубу, покинул кабинет. Тимоха, как я и думал, обнаружился в коридоре. Провожать китаянку обратно он не стал, ждал моего появления.

Мы спустились на первый этаж, вышли на улицу. Я велел вахмистру найти Еремея, чтобы тот запрягал Марусю. Сам двинул к столовой. Сейчас нужно переключиться на текущие вопросы. Предстоящая разведка и поиск компромата – это важно, но бизнес сам себя не построит.

Соломон Маркович обнаружился за крайним длинным столом. Старый лис сидел в полном одиночестве, обеими руками бережно обхватив пузатую глиняную кружку, от которой вверх поднимался ароматный травяной пар. Рядом стояла пустая миска. Пироги были съедены до последней крошки.

Увидев меня, ростовщик не стал суетиться, вскакивать или бежать навстречу. Он медленно поднес кружку к губам, сделал несколько глотков, наблюдая за мной через край.

– Выглядите так, князь, будто только что нашли золотой империал в куче конского навоза, – негромко произнес Блаун, когда остановился возле него. – И теперь напряженно соображаете, каким образом его оттуда достать, не испачкав белые перчатки.

– Вы, как всегда, пугающе проницательны, Соломон Маркович, – хмыкнул я.

Присаживаться за стол не торопился, потому как времени на отдых нет. Только успеваю решить один вопрос, ему на смену появляются два следующих.

– Ой, я вас умоляю, – еврей со стуком поставил кружку на стол. – Соломон слишком давно живет на этом свете. Но вы же мне ничего не расскажете, верно? Будете держать в неведении?

– Верно, – согласился я. – Пока это сугубо личное дело. Поговорим, когда появится реальный предмет для обсуждения.

Блаун понимающе пожевал губами, смахнул невидимую соринку с рукава своего пальто.

– Как скажете, Павел Александрович. Меньше знаешь – крепче спишь. Хотя в нашем прекрасном городе здоровый сон давно стал непозволительной роскошью. Едем?

– Едем, – ответ вышел коротким и сдержанным. – Производство вот‑вот заработает в полную мощь, а нам банально не во что разливать продукт.

Тимофей ждал нас у выхода из столовой. Он успел где‑то отхватить пирожок с мясом и теперь энергично запихивал его себе в рот. По моему настрою пластун понял, что нормальный обед светит нескоро.

Увидев нас с Соломоном, Тимоха разом заглотил остатки сдобы, вытер густые усы тыльной стороной ладони.

– Еремей! – зычно гаркнул пластун на всю лесопилку. – Подавай!

Извозчик моментально подогнал пролетку прямо к пакгаузу. Мы быстро загрузились внутрь. Тимоха привычно взгромоздился спереди, рядом с Еремой. Мы с Соломоном устроились на заднем сиденье.

– На Пристань, Еремей, – скомандовал я.

Пролетка тронулась с места, выехала с территории через парадные ворота, которые прямо перед нами открыли караульные.

– Соевый фабрикант, к которому мы направляемся… – нарушил молчание Блаун, пряча нос в поднятый воротник пальто. – Человек весьма тяжелый. Упрямый, как маньчжурский мул.

– Думаете, откажется продавать стекло? – прищурился я.

– Не откажется, – уверенно качнул головой еврей. – Если мы предложим правильную цену. Но торговаться этот поц будет за каждую монету так, словно отрывает кусок от собственной печени. Придется попотеть.

– Торговаться мы умеем, – процедил сквозь зубы.

Впереди уже маячили серые, обильно коптящие низкое небо трубы портовых заводов Пристани. Пролетка подпрыгивала на ухабах, а в голове билась только одна четкая, холодная мысль. Сначала закроем вопрос с тарой и бизнесом. А ночью… Ночью я отправлюсь в этот чертов особняк. На уши все переверну, но разыщу документы и печати.

Глава 20

Скрип колес затих, пролетка поравнялась с длинным рядом приземистых складских построек. Ледяной ветер с Сунгари тут же забрался под воротник шубы. В лицо без перерыва летела колючая снежная крошка. Будто где‑то неподалеку растолкли здоровенный кусок льда и теперь щедро сыплют им во все стороны. Направление этого чертового ветра угадать не получалось, потому что он дул отовсюду. Куда ни повернись – везде мелкая снежная хрень.

Покрутил головой по сторонам, оценивая обстановку. Пристань, конечно, местечко знаковое. Торговое, рабочее и криминальное брюхо Харбина, намертво привязанное к речному порту и железной дороге. Добротные пакгаузы красного кирпича, возведенные русскими инженерами еще при царе, соседствовали здесь с покосившимися деревянными навесами и пестрыми иероглифами, изображенными на вывесках. Под копытами лошадей хрустело плотное месиво из смерзшегося снега, конского навоза и черного угольного шлака.

Район кипел, бурлил, словно адов котел. Мимо нашей повозки прошла вереница китайских кули. Чернорабочие в драных синих ватниках и матерчатых тапочках волокли на бамбуковых коромыслах неподъемные тюки с прессованной соей. Что интересно, лица у них были совершенно спокойные, даже какие‑то флегматичные, будто тяжелая работа, которой так‑то должна заниматься тягловая скотина, – совершенно обыденное дело. Эти люди пахали здесь за горсть медяков, но не тратили время на пустые страдания из‑за своей, прямо скажем, поганой жизни. Впрочем, мне кажется, они о таком даже и не думали. Где родился, там и пригодился – вот основная философия, которой следовали местные.

Чуть поодаль, сторонясь громыхающих телег с тяжелым грузом, брел худой мужчина. Судя по всему – русский. Об этом свидетельствовало европейское лицо с тонким, аристократическим профилем и сильно истрепанная кавалерийская шинель со споротыми погонами. Скорее всего, бывший офицер императорской армии.

Он с трудом тащил санки, груженные колотым речным льдом. Странная история – возить лед с реки и продавать его. Но тем не менее товар этот и правда был востребован в рыбных лавках. Его использовали для хранения свежей рыбы.

Наш соотечественник прятал обмороженное лицо за поднятым воротником. Смотрел только вперед или себе под ноги, стараясь ни с кем не пересекаться взглядом. Империя рухнула, на чужой земле выживал тот, кто умел приспособиться, забыв про былые чины и гордость. Но при этом врожденная гордость и понимание собственного бедственного положения никуда не делись, они явно причиняли бедолаге душевную боль.

Гул вокруг не стихал ни на секунду. Скрипели несмазанные оси, мычали перегруженные битюги. Десятники орали на рабочих. Это была фееричная смесь русского мата с маньчжурской бранью. Со стороны портовой станции раздавались резкие гудки маневровых паровозов, растаскивающих товарные вагоны по тупикам.

Тимофей спрыгнул с облучка на землю, окинул взглядом бурлящую улицу, оценивая риски. Безопасность «его сиятельства» как всегда в приоритете. Даже при том, что вахмистр уже понял – молодой князь реально сильно изменился, он в состоянии защитить себя сам. Просто район, в котором мы находились – та еще клоака. Здесь получить заточку под ребра ради блеснувшей монеты – проще простого.

Казак внимательно осмотрелся по сторонам, только после этого кивнул мне. Путь чист.

Я выбрался из пролетки, Соломон Маркович спустился следом. Ростовщик недовольно зыркнул на пробежавшего мимо пацаненка в рваном тулупе, передернул плечами, кутаясь в свое роскошное пальто с меховым воротником. Затем двинулся вперед, стараясь не наступить ботинком в замерзшие коровьи лепешки. Понятия не имею, как эти «мины» оказались здесь. Пристань – самое неподходящее для домашней скотины место.

– Ой, Павел Александрович, – пробормотал старый лис. – И зачем порядочным людям портить себе утреннее пищеварение видами этой клоаки? Вы могли бы поручить закупку тары управляющему. Ваш Петр вполне сносно справляется со своими обязанностями.

– Петр сейчас занят другими делами, Соломон Маркович, – ответил я, двигаясь за Блауном след в след. Мы шли к массивным, окованным железом дверям конкретного пакгауза. Видимо, еврей и тут отлично славливается. Точно знает, куда нам надо. – К тому же, вопрос упаковки слишком важен. Нельзя наливать водку «Арсеньевскую» в кривые китайские жбаны с пузырями на стекле. Товар элитный, значит, и выглядеть должен соответственно. Покупатель сначала платит за красивую обертку, а уже потом оценивает содержимое. Пьянковские штофы – идеальный вариант, но хочу лично в этом убедиться.

– Арсеньевская? – Соломон оглянулся через плечо, посмотрел на меня внимательно. – Что ж, пожалуй, название подходящее. Ваша фамилия сейчас достаточно громко звучит по всему Харбину.

Мы добрались до нужного склада, вошли внутрь.

В помещении царил полумрак. Свет пробивался лишь сквозь узкие зарешеченные окна под самым потолком. Воздух казался густым, пропитанным кисловатой прелостью ферментированных бобов и въедливой сыростью. Я непроизвольно сморщил нос и пару раз чихнул. Абсолютно раздражающий запах.

В самом складе тоже кипела активная «муравьиная» жизнь. Здесь трудилась целая артель китайцев. Рабочие с глухим уханьем перекатывали пузатые дубовые бочки, наполненные соевым маслом. Чуть в стороне кули грузили на двухколесные тачки необъятные джутовые мешки. Желтоватые зерна сои то и дело просыпались сквозь прорехи прямо на истоптанный земляной пол. Этой суетой, потрясая бамбуковой тростью и выкрикивая команды, руководил худой надсмотрщик.

Фабрикант использовал пакгауз по прямому назначению: соевое производство ожидаемо отвоевало лучшие места. Однако и наследие прежних хозяев никуда не делось. Оно ютилось в дальней части помещения. Там, за баррикадами из мешков, огромное пространство от пола до стропил занимали штабеля потемневших деревянных ящиков, покрытых пылью.

Навстречу нам от небольшой конторки в углу отделилась плотная фигура. С первого взгляда становилось понятно, что это не обычный работник. Скорее похож на управляющего. Слишком у него сытый и довольный вид. Круглое, лоснящееся лицо, бегающие глазки‑бусинки, поверх традиционного шелкового халата надета стеганая безрукавка.

– На ловца и зверь бежит… – тихо высказался Соломон Маркович. – Нам повезло, князь. Мы застали на месте самого хозяина.

Соевый фабрикант приблизился на расстояние вытянутой руки, изобразил вежливый, но неглубокий поклон. Ровно настолько, чтобы выказать уважение. В первую очередь Блауну. Его китаец явно узнал. Затем взгляд владельца склада быстро скользнул ко мне. Задержался на бобровой шубе, просканировал выражение моего лица. Только после этого переместился на Тимофея.

Вид вахмистра фабриканта не очень порадовал. Об этом говорила легкая тень сомнения, мелькнувшая в глазах китайца. Он даже еле заметно, на долю секунды, оглянулся через плечо, словно хотел позвать кого‑то. Например, охрану. Чего уж скромничать, мой пластун и правда выглядит как человек, способный за минуту свернуть шею самому фабриканту, его работникам и разнести здесь все к чертям собачьим.

– Рад приветствовать, господин Фухай, – кивнул хозяину склада Соломон. – Позвольте представить, – еврей указал рукой в мою сторону, – князь Павел Александрович Арсеньев.

– Доброе утро, уважаемые господа, – ответил китаец на вполне сносном русском. Его лицо сохраняло невозмутимое выражение, хотя моя фамилия ему явно была знакома. Когда Блаун ее произнес, у фабриканта слегка округлились глаза. Буквально на мгновение. – Чем могу быть полезен столь уважаемым гостям?

– Нам нужно стекло, которое осталось на вашем складе от прежнего владельца, – с ходу заявил Соломон Маркович.

Еврей, не дожидаясь ответа китайца, спокойно двинул вперед. Просто обошел хозяина, промаршировал мимо рабочих и с совершенно невозмутимым видом направился к интересующему нас товару. Остановился возле первой колонны. Там, рядом с основной массой тары, стояла пара открытых ящиков.

Мы дружно прошли вслед за Блауном, который времени даром не терял. Он наклонился, выудил из древесной стружки бутылку, поднес ее к полосе света. Тяжелое, толстое стекло с четкими гранями. На донышке – дореволюционное клеймо Пьянковых. Форма строгая, лаконичная. Настоящая классика.

Тара действительно шикарная. В девяностые за такую партию производители паленой водки удавились бы.

Опустив штоф обратно в стружку, ростовщик повернулся к хозяину.

– Весь объем в таком состоянии? Сколько здесь ящиков?

Господин Фухай сложил пухлые губы бантиком, притворно вздохнул.

– Стекло прекрасное, господин Блаун. Редкое качество. Сейчас в Харбине такого не делают. Здесь ровно двадцать тысяч бутылок. Я берег их для особого случая. Планировал разливать лучший соевый соус для отправки в Мукден. Сами понимаете, столь ценная тара требует соответствующего применения.

Я мысленно усмехнулся. Соевый соус в водочных граненых штофах? Какая дешевая азиатская разводка. Фабрикант набивает цену, пытаясь продать то, что ему сто процентов не нужно.

– И какова цена за этот… бесценный резерв для мукденского соуса? – сарказма в моем голосе хватило бы на троих.

Китаец выдержал театральную паузу, словно готовился расстаться с чем‑то неимоверно дорогим его сердцу.

– Три тысячи иен за всю партию. Исключительно из уважения к господину Блауну, который привел вас ко мне.

Тимофей за моей спиной выразительно хмыкнул. Вахмистр в коммерции разбирался слабо, но даже он понял – нас откровенно пытаются надурить. Три тысячи за пустую, никому не нужную посуду – это форменный беспредел.

Органически не выношу, когда из меня пытаются делать лоха. Захотелось взять этого пухлого сказочника за шкирку, приложить пару раз сытой физиономией о кирпичную стену и популярно объяснить принципы ценообразования на брошенное имущество.

Соломон Маркович мгновенно оценил мою реакцию на столь «выгодное» коммерческое предложение. Ростовщик, будучи чертовски умным человеком, сообразил сразу – князь Арсеньев изволит гневаться. Наше недолгое, но плодотворное партнерство уже научило еврея, что бывает в таких случаях.

Он шустро переместился вперед, встал так, чтобы не загораживать меня от фабриканта, иначе это выглядело бы как неуважение, но в то же время, чтобы не дать разгореться скандалу. Лицо старого еврея лучилось такой безмятежной добротой, что сразу становилось понятно: господин Фухай рискует остаться не только без пьянковского стекла, но и вообще без штанов. В переносном, конечно, смысле. Я тоже научился считывать реакции Блауна.

– Ой, господин Фухай, дорогой вы мой человек… – запел Соломон Маркович бархатным, вкрадчивым голосом. – Три тысячи иен. Какая красивая, круглая цифра. Она звучит как музыка! Жаль только, что эта музыка играет на похоронах вашего благоразумия.

Фабрикант напрягся, быстро зыркнул на Тимоху. Убедился, что тот стоит не двигаясь, облегченно выдохнул. Затем глянул на меня и после снова переключился на Соломона.

Китаец, конечно, та еще жадная сволочь, но точно не дурак. Ласковые интонации ростовщика его не обманули. Наоборот – слегка напугали. Видимо, фабриканту приходилось уже иметь дело с Блауном.

Учитывая, что в первую очередь китаец оценил позицию и настрой Тимохи, подозреваю, эти дела решались каким‑то радикальным образом. Не удивлюсь, если Соломон в особо серьезных «переговорах» пользуется услугами той же Триады. Например, когда нужны весомые аргументы в виде тычков под ребра.

– Господин Блаун, товар стоит своих денег. Вы сами знаете… – запричитал Фухай.

– Я знаю, что вы держите меня за идиота, – перебил его Соломон. Выражение лица ростовщика изменилось в одно мгновение. Как и голос. Больше не было ни доброты, ни благодушия. – Это делает мне больно, дорогой друг. Вы говорите за соевый соус? Прекрасно. Понимаю. Но… скажите, глубокоуважаемый Фухай, ваш кузен из таможенного управления, господин Вэй, уже решил проблему с той неучтенной партией бобов, которая чудесным образом растворилась по дороге из Чанчуня на прошлой неделе? Маршал Цзолинь, как мне шепнули весьма осведомленные люди, крайне ревностно следит за налоговыми квотами. Ему сильно не по душе, когда кто‑то пытается нагреть свой карман за казенный счет.

Китаец побледнел. Так же резко, как изменился настрой Соломона. Глазки‑бусинки тревожно забегали, упитанные щеки грустно опустились вниз.

– При чем здесь мой брат? – выдавил фабрикант, теряя остатки уверенности. – Это стекло…

– Стекло вам совершенно ни к чему, – ростовщик снова без малейшего пиетета оборвал китайца. Затем подошел к нему вплотную, похлопал по плечу. – Видите ли, мой друг, мы все прекрасно понимаем, что тара Пьянковых не подходит для соуса. Для вас это – хрупкий, но тяжелый мусор. Он занимает место, которое вам сейчас ой как нужно. Вы ведь ждете состав с зерном, верно? Насколько мне известно, буквально завтра. И куда вы будете разгружать это зерно? Под открытое небо? Знаете, господин Фухай, для меня ситуация выглядит следующим образом – это вы должны заплатить нам за то, что мы поможем освободить склад. Но!

Соломон Маркович резко вскинул руку, поднял вверх указательный палец.

– Заметьте, я и мой партнер ведем себя чрезвычайно вежливо. Пришли, договариваемся, готовы предложить разумную цену.

Блаун сокрушенно вздохнул, развернулся вполоборота, разглядывая штабеля ящиков.

– И знаете, что еще меня беспокоит? Недавно муниципалитет выпустил новые предписания по пожарной безопасности складских помещений. Вы читали? Строжайшие правила. Деревянные перекрытия, горы старой стружки в ящиках… Спичка упадет – полыхнет до самого неба. Боюсь, инспектор Линь, с которым мы вчера пили чай, будет вынужден выписать вам колоссальный штраф. А может, и вовсе опечатает пакгауз до устранения нарушений. Это же такие убытки. Страшно подумать. Кстати…

Соломон Маркович снова посмотрел на китайца. Подался вперед, понизил голос и доверительно продолжил:

– Пожар возникает мгновенно. Вы знали? Достаточно однажды ночью случайному прохожему разлить возле вашего склада немного масла. Ой вей… – ростовщик покачал головой. – Будет очень жаль, когда вы останетесь безо всего…