Текст книги "Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Катэр Вэй

Соавторы: Павел Барчук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 67 страниц)

– Ещё что заметил?

– Твой князь был спокоен. Не нервничал. Не оглядывался. Не смотрел, кто рядом сидит. Если человек делает измену, он проверяет. Всегда проверяет. Твой не проверял ни разу. – Француз развёл руками. – Может, глупый. Может, не измена. Решай сам, mon prince .

– Спасибо, Гастон. Ты сегодня мне очень помог.

– Всегда можешь рассчитывать на меня, князь.

– Иди на кухню. Скажи Арине, чтобы накормила тебя как следует. Мясо, щи, что там осталось.

Танкист кивнул, поднялся и начал натягивать пальто.

– Знаешь, что… – остановил я его взмахом руки, – Ешь плотно, но не до отвала.

Мне вдруг подумалось, что в сегодняшней вылазке француз не помешает. К тому же, он в доме Хлынова уже был один раз.

Танкист замер, приподнял одну бровь.

– Значит, ночь не кончилась, mon prince .

– Не кончилась. Сегодня снова идём в тот дом. Тем же путём.

Гастон вернул пальто на спинку стула – будто и не собирался никуда уходить. Опустился обратно.

– Кабинет купца, – произнёс он. Это был не вопрос, а утверждение.

– Верно. В прошлый раз мы не успели найти кое‑какие документы. Они мне нужны. Манью уверена, что тайник именно там, и я склонен ей верить.

– Сколько нас?

– Трое. Ты, я и девчонка. Все точно так же.

– Время?

– Выходим в полночь.

Гастон снова поднялся со стула, взял пальто. У самой двери остановился, повернулся вполоборота.

– Mon prince . Один вопрос всё‑таки задам.

– Задавай.

– Китайская мадмуазель. Уверен, что ей можно доверять? Я не вникаю в твои дела, но понял, что дом принадлежит одному японскому майору. Кем является майор, мне тоже известно. Всему Харбину известно. Ты веришь этой Манью настолько, чтобы дергать тигра за усы?

– Верить людям на слово – занятие для гимназисток. – Ответил я, – Верить надо в расчёт. Мы ищем бумаги, которые нужны мадмуазель сильнее, чем мне. Для меня они – хороший козырь и выгода. Для неё – единственная возможность остаться живой, когда майор Хондзё решит, что она больше ему не нужна. Пока тайник не найден, Манью будет тащить нас туда на своём горбу и молиться, чтобы мы не свернули с полдороги. Вот это гарантия. А клятвы и честные глаза – это не гарантия, это театр. В остальном… ты прав, что не лезешь в мои дела. Они бывают опасными.

Гастон подумал, кивнул.

– А когда найдёте эти бумаги? – спросил он, проигнорировав мои слова об опасности.

– А когда найдём – тогда и посмотрим, кто чего стоит.

– Bon , – француз усмехнулся одними уголками губ. – Понятно. Тогда я буду рядом и буду смотреть за ней. Всегда.

Танкист сделал какой‑то замысловатый жест рукой, будто собирался отвесить поклон, и удалился. Дверь за ним затворилась мягко, без стука. В общем‑то, разговор у нас получился весьма продуктивный.

Я побестолковился еще около часа, потом начал готовиться к вылазке. Одежду выбрал соответствующую. Тёмные штаны, мягкие сапоги, толстый чёрный свитер, поверх – короткая овчинная безрукавка. Ничего звенящего, ничего блестящего. «Маузер» сунул за пояс, взял свечу и коробок спичек. После того, как закончил все приготовления, вышел на улицу.

Двор к полуночи вымер. Мороз решил проявить себя всерьёз, снег под подошвами не скрипел, а трещал, будто ломали сухой хворост. Фонари горели через один – Селиванов экономил керосин, на ночь оставлял только парочку рабочих, и правильно делал. У ворот темнела неподвижная фигура часового. Все как положено.

Гастон ждал у крыльца. Стоял, сунув руки в карманы, смотрел куда‑то поверх забора. Услышав мои шаги, повернул голову, молча кивнул. Через минуту из темноты вынырнула Манью.

Мы не стали тратить время на разговоры, хотя, уверен, уж кому‑кому, а китаянке точно хотелось задать несколько вопросов. Относительно сегодняшнего представления в кабинете, которое я устроил для Михаила. Однако девчонка решила, видимо, повременить с выяснением отношений. Или не хотела ругаться в присутствии Гастона.

Мы цепочкой двинулись к лазарету, проскользнули внутрь. В пакгаузе стояла тишина. Возле палаты Тимофея, на стульчике, снова дремал Шэнь. На наше появление он никак не отреагировал. Либо так крепко спал, либо решил проявить благоразумие.

Миновали палаты, добрались до прежней комнаты Манью, проскользнуди внутрь.

Гастон прикрыл за нами дверь. Китаянка опустилась на колени, поддела фальшивую половицу, потянула щит вверх.

– Сегодня в доме Хлынова будет спокойно, – сказала вдруг Манью, не оборачиваясь. – Майор уехал вечером и до утра не вернётся.

Я замер рядом с девчонкой со свечой в руке. Только собирался ее зажечь.

Вопрос напрашивался сам собой. Откуда, милочка, тебе это известно?

Глава 21

Я перехватил запястье китаянки и сжал его. Не так, конечно, чтобы покалечить девчонку или сделать ей больно, но достаточно крепко. Просто меня ее заявление вывело из себя. Задолбала, если честно. Что с этой особой не так? Она вообще не умеет жить спокойно? Это прикол какой‑то – на ровном месте мутить воду?

– Какого чёрта, Манью? Опять? Ты снова начала проворачивать свои схемы за моей спиной?

Девчонка не вскрикнула, не дёрнулась, даже не подняла глаз. Просто застыла, разглядывая чёрный провал в полу. Гастон за нашими спинами отступил на полшага и сделал вид, что его тут вообще нет. Молодец лягушатник. Понимает, когда нужно отойти в сторону.

– Пустите, князь, – тихо произнесла китаянка.

– Отвечай.

– Пустите. – Голос ее пока еще оставался спокойным, но в нем уже слышались те самые упрямые, гневные нотки, которые меня бесят сильнее всего. – Я не собака, чтобы меня держали за шкирку.

Пришлось разжать пальцы. Иначе эта, прости господи, идиотка, пойдет на принцип и мы до утра тут будем бодаться характерами.

Манью выдернула руку, встала на ноги и отступила к стене. Принялась растирать запястье.

– Днём, – процедила она. – После нашего крайне неожиданного разговора о губернаторе. Пока вы уезжали, я ходила в город. И была в доме майора.

Вот так. Ни оправданий, ни попыток выкрутиться. Выложила как есть и уставилась на меня с вызовом. Мол, бейте, ваше сиятельство, хоть убивайте. Только сначала дослушайте. И главное ведет себя, будто я и правда ее тут угнетаю безо всякой причины. Удивительно наглая дрянь.

– Продолжай, – велел коротко.

– Хондзё собирался в дорогу. Ещё не уехал, но уже собирался. Я пришла к его дому, попросила принять. Меня провели в кабинет. Когда входила, он как раз отдавал распоряжения слуге.

– Как Хондзё вел себя?

Манью моргнула. Вопроса такого явно не ждала. Хотя для меня он как раз был вполне закономерным. Об отмене санитарного кордона самурай должен был узнать еще утром. Крайне интересно, насколько эта новость испортила его день.

– Он был злой, – ответила Манью после короткой паузы. – Очень злой. У него на столе лежал «Харбинский вестник», развёрнутый на второй странице. Он его не убрал, когда я вошла. Обычно убирает всё.

Ага. Значит, утреннюю заметку про ошибку санитарной комиссии майор прочитал и сильно ею проникся. Ничего удивительного. Человек полторы недели выстраивал схему, вчера выдал есаулу задаток, а сегодня узнал из газеты, что фундамент рассыпался. Тут любой начнёт нервничать.

– Что за распоряжения ты услышала?

– Подать сани к восьми. К ужину не ждать. Сказал, что вернётся утром. – Девчонка помолчала. – А потом слуга спросил, что передать, если будут искать. И майор ответил. Сказал: если спросят, я у полковника Цзина.

В каморке стало очень тихо.

Цзин Юань. Начальник харбинского гарнизона. Тот самый полковник, которого майор Хондзё двое суток назад в собственном кабинете заказал есаулу Красильникову. Тридцать дней сроку, и «вы для меня станете самым ценным приобретением навсегда».

А сегодня вечером он поехал к нему ужинать. Какой интересный поворот, однако.

– Я потому и запомнила, – тихо добавила Манью. – Мы с вами это имя вместе слышали. Из шкафа.

– Слышали, – согласился я.

Мысли в голове завертелись с той быстротой, которая обычно означает, что ни одна из них до конца не додумана. Хондзё лишился кордона. Бао, скорее всего, от объяснений уклонился. Думаю, самурай попробовал встретиться с губернатором, но тот вряд ли принял его. Значит, майору никто ничего не растолковал. Схема сдохла без причины, а через двое суток к воротам лесопилки должны подъехать двадцать пять сабель Красильникова.

Отменять уничтожение князя Арсеньева и его людей Хондзё не станет. Для него это принципиальный вопрос. Значит, ищет, чем заменить санитарную комиссию.

И поехал за этим к человеку, которого приговорил к смерти…

Куда конкретно ведёт нова схема Токуму Кикан, я пока не понимал. Слишком мало вводных. Но сам факт, что японец в один вечер переступил через собственные планы и помчался кланяться мукденской линии, говорил об одном: он торопится. Очень торопится. Это хорошо. Когда враг суетится и мельтешит, он совершает ошибки.

– Хорошо, – произнёс я вслух. – Теперь второй вопрос. Какого чёрта ты вообще туда попёрлась?

– Потому что не пойти было опаснее.

Манью оттолкнулась от стены, шагнула ближе.

– Ещё в прошлом месяце я пообещала майору принести первые сведения о лесопилке. Срок подходил. Если бы не явилась сама, он бы меня нашел, но это было бы хуже.

Логично, чёрт побери. Доводы девчонки выглядели вполне логичными, даже злиться стало неуместно.

– Хорошо, – кивнул китаянке, – Только надо было сказать мне о своих планах. И что ты ему отдала?

– То, о чём через неделю будет говорить весь Харбин. Что вы наладили производство спирта и продали первую партию Ковальскому.

Я хмыкнул. Умная девка. Соломон сегодня в пролётке сказал: за неделю о нашем товаре узнают все, кто носит приличные пиджаки от Артиллерийской до Пристани. Значит, Манью заплатила майору монетой, которая завтра обесценится.

– Ещё что‑нибудь? – уточнил на всякий случай.

– Ничего.

– Про мою встречу с Бао и про то, что губернатор теперь официально в курсе твоего вполне себе крепкого здоровья? Про будущие ухаживания с его стороны?

– Ни слова, – отрезала китаянка. – Хотя очень хотелось. Я до сих пор не понимаю, зачем вы это устроили.

– Потом объясню. Сейчас точно не лучший момент обсуждать все это. Или плюнем на документы, сядем поговорим?

– Как всегда, – фыркнула девчонка, – Вы требуете от меня откровенности, а сами утаиваете больше половины. Несправедливо, князь.

Гастон за спиной деликатно кашлянул в кулак.

– Mon prince. Дела не ждут, время идет.

Тоже верно.

Итак, что мы имеем. Девчонка ушла в город, не оповестив меня. Плохо. Вернулась с информацией, которая достаточно важна, но при этом не слила японцу ничего ценного. Хорошо. Взвешиваем, кладём на полку, разбираться будем утром.

– Ладно, – я мотнул головой в сторону провала. – Спускаемся. Но, Манью, запомни одну вещь. Ещё раз уйдёшь без предупреждения – просто отправлю тебя восвояси, разбираться с проблемами самостоятельно.

Секунду девчонка молчала. Потом молча кивнула.

Я чиркнул спичкой, поднёс к фитилю. Свеча загорелась пока еще неровным огоньком. Затем полез вниз первым.

Подземный ход мы прошли быстро – тропа знакомая, третья ходка. Только Гастон, шедший последним, пару раз приложился затылком о крепь и оба раза помянул чью‑то мать по‑французски.

У кирпичного тупика она без напоминаний присела на корточки, просунула пальцы в щель у цоколя, нащупала скобу. Щелчок. Плита ушла внутрь.

В погребе всё оставалось на прежних местах – стеллажи, пузатые бутылки под слоем пыли, дубовый стол с графином, оконце под потолком. Хлыновский винный рай, доставшийся японцу в качестве бесплатного приложения к дому.

В каменном мешке между пристройкой и стеной особняка мы задержались минуты на три. Слушали, не крутится ли поблизости истопник или не патрулирует ли охрана двор. К счастью, все было тихо. Нам сегодня несказанно везло. Только ветер тянул позёмку вдоль стены.

Проскочили котельную, служебный коридорчик. Вышли на чёрную лестницу. Пятая ступенька снизу скрипнула под Гастоном ровно так же, как в прошлый раз.

Дальше – по накатанной. Второй этаж. Направо, мимо двух дверей. Третья – дубовая, с медной ручкой, наша.

В кабинете было темно и холодно.

Я подошел к столу, поставил свечу на угол столешницы. Гастон бесшумно притворил створку и встал так, чтобы максимально быстро среагировать, если кто‑то пойдет по коридору. Правда, что именно француз планировал делать в этом случае, не знаю. И, пожалуй, знать не хочу. После того, как Тимоха оказался в лазарете, мне вообще наплевать на все возможные жертвы. Главное только, чтобы они не вредили процессу. А так – хоть весь этот треклятый город загнется, все равно.

Хлынов смотрел на нас с портрета над каминной полкой. Толстомордый, усатый, самодовольный. Мне показалось, что за минувшие сутки его ухмылка стала ещё наглее. Ну или просто огонь свечи гонял по комнате тени и это – оптический обман.

– Здравствуй, барыга, – хмыкнул я, разглядывая портрет. – Сегодня мы найдем твой тайник, без вариантов.

Работать начали сразу, только прежний план Манью по моей инициативе переиграли.

– Стол и несгораемый шкаф на тебе, – велел китаянке вполголоса. – Гастон, твоё – камин, простенки, картины, половицы под ковром. Простукивай методично, ладонь за ладонью, снизу вверх. Слушай звук. А я доделаю то, до чего не успел добраться.

Полость.

Её я нащупал в прошлое наше посещение, когда простукивал книжные шкафы. Глухой звук с гулким послезвучием. Пустота там есть, в этом никаких сомнений. Только вот шкаф прикручен к полу и к стене намертво – ни щели, ни зазора. Тогда я решил, что рычаг спрятан где‑то в корешках, начал перебирать книги и застрял на второй полке сверху. А потом внизу хлопнула парадная дверь, и стало резко не до поисков.

Том «Житий святых» стоял ровно там, где я его оставил.

Снял, отложил, полез дальше.

Работа у меня была муторная до зубовного скрежета. Книгу с полки убрал– простучал доску за ней – вернул на место. Вторая полка, третья, четвёртая. Никакого намека на скрытый механизм.

Через полчаса стало ясно, что и вторая ночь идёт коту под хвост.

– Mon prince. – Гастон разогнулся, вытер ладони о штаны. – Камин глухой. Кирпич в топке глухой. За картинами штукатурка. Половицы под ковром лежат плотно, ни одна не играет. Rien.

Тут от стола подала голос Манью.

Девчонка каким‑то образом ухитрилась раскрутить у железного шкафа накладную планку и добралась‑таки до наружного потайного отделения, о котором говорила. В руках у неё была стопка бумаг.

– Князь. Нашла что‑то.

Я подошёл, взял верхний лист, поднёс к свече. Нотариальная копия. Под ней ещё одна. Ниже – связка старых векселей, перетянутая тесьмой.

Манью заглянула мне через плечо, и лицо её вытянулось.

– Это все не то, – высказалась девчонка с досадой.

– Конечно. – Я повертел бумагу, вернул обратно. – Это фальшивка. Специально положено, чтобы создать впечатление, что тайник в комнате один. Взломщик находит отделение, радуется, гребёт векселя и уходит довольный собой. Хлынов был жулик высшей пробы, милочка. Убеждаюсь в этом все больше и больше.

Китаянка сжала губы, но спорить не стала. Сунула бумаги обратно, принялась заворачивать планку на место.

Я отступил на середину комнаты, сложил руки на груди и уставился на книжный шкаф.

Полость есть. Двери к ней нет. Значит, дверь с другой стороны.

И вот тут взгляд сам собой зацепился за гардероб, который стоял между камином и книжным шкафом. Тот самый мебельный монстр, в котором мы с китаянкой вчера провели десять незабываемых минут.

– Манью. Посвети, – велел девчонке.

Затем подошёл к гардеробу, открыл створки.

Внутри всё оставалось как было. Пара шёлковых халатов, сорочки на плечиках. А на дне, между обувных колодок, спокойно стояла моя керосинка. Целёхонькая, на хрен никому не нужная.

Значит, не заглядывал сюда японец. Ни разу за сутки.

Забрал лампу, поднял стекло, поджёг фитиль от свечи.

И вот когда я выпрямился с лампой в руке и ещё раз посмотрел на распахнутый гардероб, в голове наконец щёлкнуло.

Зачем в кабинете гардероб?

Я задавал себе этот вопрос ещё в прошлый раз. И сам же отмахнулся: мол, купец работал по ночам, вот и притащил шкаф для одежды. Отмахнулся, потому что было не до того, за дверью ошивались Красильников и Хондзё.

Но теперь время подумать точно было.

Спальня у Хлынова имелась. Жена имелась. Гардеробная при спальне у любого купца такого пошиба была обязательно, иначе перед гостями стыдно. Два халата и три сорочки в кабинете – это не гардероб. Это повод поставить в комнату здоровенный дубовый ящик и никому не объяснять зачем.

Потом вдруг всплыло воспоминание.

Когда Хондзё в прошлый раз захлопнул окно, стенка шкафа отреагировала на сквозняк, издала странный звук. Как пустая бочка. Тогда решил, что мерещится от духоты. Но… дубовая стенка, прижатая к кирпичной кладке, так гудеть не может. Ей просто нечем. Если только…

– Гастон, – позвал негромко. – Двигай сюда. И ты, Манью, тоже.

Поставил лампу на пол, приложил ладонь к боковине и отсчитал снаружи, от передней кромки до стены. Девять. Залез внутрь, отвёл халаты, промерил от створки до задней доски. Шесть.

Три ладони. Сантиметров тридцать, а то и больше.

– Твою мать, – сказал я с чувством. – Вот же сукин сын.

– Что? – спросила Манью, с интересом наблюдая за моими махинациями.

– Задняя стенка фальшивая. За ней карман, и он тянется от гардероба до книжного шкафа. Хлынов сделал его вместе с камином, но добраться до тайника можно только через мебель. И это чертовски хитро. Обыскивать будут стены. Ковёр поднимут, картины проверят, сейф взломают. А шкаф просто откроют, увидят халаты и закроют.

Гастон присвистнул, наклонился, провёл пальцами по доскам.

– Pas de joint , – пробормотал он. – Ни щели, mon prince . Цельная доска.

Он был прав. Задняя стенка выглядела монолитом. Ни петель, ни выемки, ни следа от пальцев. Хоть ножом ковыряй.

Я присел на корточки и стал думать, как бы сам обустроил тайник на месте Хлынова.

Он хитрожопый, но явно в некоторых моментах ленив. Не стал бы возиться с рычагом, который надо искать десять минут в темноте. К примеру, купец приходит за бумагами ночью, один, впопыхах. Ему надо открыть тайник за пять секунд. Значит сам механизм должен быть на виду и в доступе.

Поднял взгляд, посмотрел на кованый прут для вешалок. Обычная железка в палец толщиной, закреплена в двух гнёздах по бокам.

Снял с него плечики, взялся за прут, потянул вверх. Вышел легко, будто его нарочно не закрепляли…

Один конец скруглённый, обыкновенный. Второй – расплющенный и опиленный, как тонкая плоская «лопаточка».

– Дайте лампу, – сказал я через плечо, не оглядываясь.

Буквально через мгновение Гастон сунул мне в руку керосинку. Я осветил ею правую боковину. Под гнездом, ладонью ниже, в дубовой доске темнело второе отверстие. Точно такое же. Небрежное, чуть подтёкшее лаком по краю. Любой, кто увидит, решит, что плотник промахнулся, а хозяин поленился менять доску.

Отдал лампу Гастону, вставил «лопаточку» в дыру, провернул на четверть оборота.

Внутри стенки что‑то коротко лязгнуло, будто отскочил язычок, и вся задняя стенка просела вниз, качнулась ко мне на пару пальцев.

Дальше уже руками. Подцепил щит за верхнюю кромку, вынул из нижнего паза и отставил в сторону, к боковине.

За ней открылся кирпичный карман высотой в человеческий рост и глубиной в три ладони.

Я стоял перед распахнутым гардеробом и, кажется, минуту просто смотрел в эту чёрную щель, как дурак. Потом забрал лампу у француза, поднес к тайнику.

На высоте груди в кладке была устроена приступка. На ней лежали два предмета.

Плоский свёрток в коже, перетянутый бечёвкой крест‑накрест. И небольшой ларец тёмного дерева с медными уголками.

Забрал оба, поставил на письменный стол.

Манью не двигалась. Замерла в двух шагах, прижав ладонь к горлу. За все недели знакомства я впервые видел на этом красивом лице не высокомерие, не злость и не расчёт, а что‑то живое. Девчонка искренне была взволнована.

– Открывай, – кивнул я на ларец. – Думаю, это то, что мы искали. Справедливо, если крышку поднимешь именно ты.

Китаянка подошла, осторожно открыла шкатулку.

Внутри, в гнёздах красного бархата, лежали две печати. Большая – из молочного нефрита, с резной зверюгой наверху. Вторая поменьше, серебряная, потемневшая. Рядом – шёлковый мешочек с киноварной пастой.

Девчонка вынула большую двумя руками, постояла. Потом попятилась, села на хлыновский диван, положила печать на колени и расплакалась. Это было так неожиданно, что я слегка растерялся.

Мы с Гастоном переглянулись и синхронно отвернулись к столу. Есть вещи, при которых лучше делать вид, что ты занят делом. Тем более, был еще сверток и его тоже надо проверить.

Развязал бечёвку, развернул кожу. Внутри лежала пачка бумаг, и с первого взгляда стало ясно, что прочесть их мне не светит при всём желании. Иероглифы. Ровные столбцы, сверху вниз, лист за листом.

Несколько страниц отличались от прочих. Бумага плотнее, текст машинописный, а в нижнем углу – оттиск круглой печати с хризантемой.

– Манью.

Она подняла голову. Потом тряхнула головой, вытерла слезы. Поднялась с дивана и подошла к столу.

Я отступил, освобождая ей место у лампы.

Китаянка перебирала листы быстро, почти не глядя, – так перебирают то, что знаешь наизусть. Вытянула два скреплённых листа. Те самые, с хризантемой. Прочла первые строки. Положила бумагу на сукно, прижала ладонью и застыла.

– Что там?

– То, что нужно, – Ответила она сухо, – Копия договора Цзолиня и консула Очиаи. Порт‑Артур, заём на содержание дивизии и условие о наведении порядка в Северной Маньчжурии. Мы нашли это, князь. У нас получилось.

Я забрал листы, сложил их, снова обернул кожей и связал бечевкой. Внутри появилось старое, забытое чувство.

В прошлой жизни мне случалось держать бумаги, за которые убивали не глядя. Договоры с двойным дном, копии платёжек, распечатки чужих разговоров. Всякий раз возникало одно и то же ощущение: в руках у тебя не документ, а граната с выдернутой чекой, и вопрос всегда был один – в какую сторону её бросить.

Только там речь шла о заводах, всяких предприятиях. Здесь – о территории размером в половину Европы.

Итак, что мы имеем. Маршал Чжан Цзолинь, хозяин всей Маньчжурии, письменно продался японцам. Причём не армейским из Мукдена, а консулу. То есть токийской, гражданской линии. Той самой, к которой относится и Токуму Кикан вместе с майором Хондзё.

Вытащи эту бумажку на свет в Шанхае или Пекине – полыхнёт сразу у всех. У маршала под ногами, у японского консульства и у Хондзё в кабинете.

А самурай как раз сегодня вечером поехал кланяться мукденским военным. Больше ему идти некуда.

Забавно получается.

– Уходим, – сказал я негромко. – Только тайник надо закрыть.

Китаянка убрала печать в ларец, прижала его к груди обеими руками и посмотрела на меня. Глаза красные, но взгляд уже прежний.

– Князь.

– Что?

– Спасибо.

– Потом поблагодаришь. – Я сунул свёрток за пазуху, под безрукавку. – Сначала у нас с тобой будет очень долгий разговор. Про твою излишнюю самостоятельность.