Текст книги "Сталин. Шаг в право"
Автор книги: Юрий Жуков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц)
Сталин делал всё возможное, чтобы дискуссия не вышла за пределы обсуждаемого вопроса. И всё же застарелая обида на старших товарищей – Зиновьева, Каменева, Троцкого, считавших его слишком молодым и неопытным, относившихся к нему несколько свысока, прорвалась. Весьма своеобразно – как воспоминания о недавнем прошлом.
«С чего, – неожиданно сказал генсек, началось у нас (у большинства ПБ. – Ю.Ж.) первое серьёзное столкновение? С того, что Ленинградский губком вынес по докладу Зиновьева решение необходимости исключить Троцкого из партии, а мы пошли против такого решения и добились того, что из резолюции был вычеркнут пункт об исключении. Попробуйте опровергнуть этот факт!»
Тем самым Сталин не только попытался предстать в глазах участников заседания защитником Троцкого, но и возродить стойкую неприязнь двух лидеров партии. А ещё одним экскурсом к отдалённым всего на год событиям стало отнюдь не без тщеславия противопоставление себя остальным членам ПБ.
Сталин заговорил о «Письме к съезду» («Завещании») Ленина. Напомнил, что в нём вождь мирового пролетариата писал о «небольшевизме и ошибках Троцкого… ошибках Бухарина и Пятакова, об октябрьских (1917 года. – Ю.Ж.) ошибках Зиновьева и Каменева, которые назвал тоже не случайными, и потом – о грубости Сталина». «Я там единственный, – рисуясь, подчеркнул генсек, – об ошибках которого не упоминается в „Письме" ни единым словом… А что я человек не мягкий и грубый, это все вы знаете».
Стараясь усилить произведённое впечатление, Сталин продолжил: мол, Ленин рекомендовал «при первой возможности подыскать другого секретаря, так как грубость – свойство не из хороших». И что же? «Я дважды, – уточнил Сталин, – просил пленум ЦК освободить меня от обязанностей секретаря (2 июля и 1 августа 1924 года. – Ю.Ж.). Но ЦК каждый раз отклонял просьбу. Я тут не виноват, если ЦК не находит нужным заменять меня другим».
(Наиболее характерным, откровенным стало второе заявление, о котором участники заседания должны были хорошо помнить.)
«Полуторагодовая совместная работа в Политбюро с тт. Зиновьевым и Каменевым после ухода, а потом и смерти Ленина сделала для меня совершенно ясно невозможность честной и искренней совместной политической работы с этими т-щами в рамках одной узкой коллегии. Ввиду этого прошу считать меня выбывшим из состава Политбюро.
Ввиду того, что ген. секретарь не может быть не члена Политбюро, прошу считать меня выбывшим из состава Секретариата (и Оргбюро) ЦК.
Прошу дать отпуск для лечения месяца на два.
По истечении срока прошу считать меня распределённым либо в Ту-руханский край, либо в Якутскую область, либо куда-либо за границу на какую-либо невидную работу.
Все эти вопросы просил бы пленум разрешить в моём отсутствии и без объяснений с моей стороны, ибо считаю вредным для дела давать объяснения, кроме тех замечаний, которые уже даны в первом абзаце этого письма.
Т-ща Куйбышева просил бы раздать членам ЦК копию этого письма»[83]83
Родина. 1994, №7, л.73.
[Закрыть].
Особую, но характерную для него позицию занял Троцкий. Своё выступление начал с того, что припомнил Зиновьеву его «известную нелояльность» к нему во время работы 3-го конгресса Коминтерна (22 июня – 12 июля 1921 года). Тогда, когда он, Троцкий, вместе с Лениным и Каменевым блокировался против Зиновьева, Бухарина и Ра-дека. Только затем перешёл к обсуждавшемуся вопросу.
«Я думаю, – сразу же позиционировался Троцкий, – что при создавшемся в Ленинграде положении снятие тов. Зиновьеве является неизбежным выводом». Правда, тут же уточнил: «Не в смысле политики „оргвыводов", которой я не сочувствую, а просто по конкретной обстановке». Далее же перешёл к излюбленной теме: «Я принуждён ещё раз повторить, что отрицательные черты нашего партийного режима, того режима, который за последние два-три года (т. е. после смерти Ленина. – Ю.Ж.) установился, что эти черты в Ленинграде проявились резче, чем где бы то ни было… Ленинградский режим был лишь наиболее резким выражением общепартийного режима. Борьба против этого ленинградского режима, тяжкого для партийцев, повелась не потому, что масса членов ленинградской организации вслух сказала, что этого режима она не хочет, а потому, что у тов. Зиновьева объявились разногласия с большинством ЦК. Здесь гвоздь вопроса. Нельзя на это закрывать глаза…
Тов. Сталин совершенно прав был в той части речи, когда говорил, что победа над ленинградской оппозицией была обеспечена не только давлением партийного аппарата, но и благодаря стремлению ленинградских партийцев освободиться от чрезмерного зажима местного аппарата. Правильно! Но что, если окажется, что они попали из огня да в полымя? Разве нынешний режим в Москве позволяет думать, что новый режим в Ленинграде будет «мягче»? И вот, если питерские партийцы после происшедшей страшной встряски не почувствуют действительного облегчения партийного режима, то это может вызвать очень тяжёлое состояние в ленинградской партийной организации».
Испытав на себе то, что теперь претерпевал Зиновьев (в мае 1925 года его освободили от должности наркомвоенмора), Троцкий перешёл к критике позиции Сталина, занятой на заседании.
«Я совершенно не могу принять теорию „компрометации вождей", – заметил Троцкий, – которую товарищ Сталин формулирует и сейчас снова поддерживал. При Владимире Ильиче этой теории не было и нужды в ней не было… Компрометации Владимир Ильич всемерно старался избегать. А ведь тогда она была не так опасна, ибо тогда был Ленин. Он мог считать, что если он одного или другого временно от работы отстранит, то большой опасности не будет: такое право ему было дано историей. Я думаю, что ни у кого из нас, оставшихся, такого права теперь нет, и мы так думать о себе не можем. Развитие теории и особенно практики компрометации теперь, без Ленина, прямо-таки гибельно. Ведь тут дело идёт о взаимокомпрометации и самокомпрометации. Кто этого не видит, тот слеп».
«Нельзя, конечно, – поспешно добавил Троцкий, – обойтись без опровержения тех или иных ошибок руководящих товарищей, но недопустимо осложнять вопрос побочными моментами, вовлекать посторонние обстоятельства, личные инсинуации и прочее с целью компрометации. Нельзя нарушать в борьбе пропорции, преследуя задачи компрометации. Это ведёт неизбежно и к принижению, и к сужению идейной верхушки…
Я думаю, что мы из партийных потрясений этих последних лет политики компрометации должны сделать основной вывод и сказать: это неподходящий способ. Мне кажется, что и можно, и должно усилиями доброй воли восстановить в Политбюро возможность действительно добросовестной коллективной работы без вытеснения, без компрометации. Это благотворно скажется на всём режиме партии»[84]84
Стенограммы… Т.1, с. 655–692.
[Закрыть].
…Обсуждение всего одного вопроса, продолжавшееся более двух часов, так и не изменило изначальных позиций участников заседания.
Против кадровой перестановки в старой столице высказались всего двое, причём один из них являлся лицом заинтересованным. А потому при голосовании предложение секретариата получило одобрение большинства.
«Не возражать, – гласило решение ПБ, – против постановления пленума Ленинградского губкома о замене тов. Зиновьева на посту председателя Ленинградского совета тов. Комаровым»[85]85
РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.553, л.19.
[Закрыть].
Сталин не без веских оснований взывал к единоцентрию. Ведь в те самые дни девять членов ПБ уже распались на четыре хотя и не официальные фракции. Две левые – отдельно Троцкий, отдельно Зиновьев; правые – Бухарин, Рыков (усиливший своё положение 25 марта после утверждения главой Комиссии обороны ЦК[86]86
Там же. Д.554, л.65.
[Закрыть], Томский; центристов – Сталин, Молотов, Ворошилов, Калинин. Было понятно, что если такое положение сохранится и дальше, то избежать раскола сначала ЦК, а затем и всей партии вряд ли удастся. А этого-то генсек и стремился не допустить любой ценой. Даже компромиссом. И предпринял единственно возможное.
Сталин, до сих пор твёрдый сторонник форсированной индустриализации, заключил противоестественный союз с противниками максимально возможного финансирования промышленности – Бухариным и Рыковым. Поступил так лишь потому, что те составляли наиболее значимую группу в ПБ. Однако оказалось, что и этого недостаточно. Требовалось решить, с кем ещё создать блок, – с Троцким или Зиновьевым.
Проще казалось восстановить прежние отношения с Зиновьевым и Каменевым, пусть и далеко не идеальные, ибо в их основе лежало совместное противостояние Троцкому. Но за ними почти никого из видных большевиков не осталось, кроме заместителя председателя РВС СССР М.М.Лашевича, заместителей председателя Госплана СССР И.Т.Смилги и Г.Я. Сокольникова, члена коллегии Наркомпроса Н.К.Крупской да секретаря ЦК ВКП Г.Е.Евдокимова, настойчиво требовавшего освободить его от занимаемого поста (его просьбу удовлетворили очень скоро – 9 апреля).
А вот Троцкий благодаря многочисленным сторонникам представлял несомненную силу. За ним стояли Г.Л. Пятаков – заместитель председателя ВСНХ СССР и председатель Главконцесскома, Е.А.Преображенский – заместитель председателя Главконцесском, К.Б.Радек – ректор университета имени Сунь Ятсена, Х.Г.Раковский – полпред в Великобритании, В.А.Антонов-Овсеенко – полпред в Чехословакии, Н.Н.Крестинский – полпред в Германии, А.П.Смирнов – нарком земледелия РСФСР. Люди, обладавшие значительным политическим весом и помимо занимаемых постов.
Да и сам Троцкий, судя по его выступлению 18 марта, был готов к сближению. Иначе как было расценить его многозначительную фразу: «И можно, и должно усилиями доброй воли восстановить в Политбюро возможность действительно добросовестной коллективной работы». Вполне возможно, эти слова служили знаком готовности к примирению.
Скорее всего, Сталин рассуждал примерно так. Во всяком случае, он поспешил переговорить именно с Троцким. К тому же от имени не только своей центристской группы, но и правых, которых на встрече представлял Бухарин. Как можно понять по одному из писем Льва Давыдовича, во время встречи речь шла об «устранении и инсинуаций насчёт „камня за пазухой", и создании условий более дружной работы, разумеется, на основе решений XIV съезда»[87]87
Архив Троцкого. М., 1990, т.1, с. 187–188.
[Закрыть].
Вслед за тем генсек почему-то попросил о посредничестве Л.П. Серебрякова – заместителя председателя правления КВЖД, находившегося временно в Москве. Ему следовало встретиться с Пятаковым, Радеком и Троцким. Выполнив просьбу (до 27 марта), Серебряков уведомил Сталина о результатах переговоров. Объяснил, что главным препятствием на пути к сближению служит непримиримая позиция секретаря Московского комитета (МК) Угланова и, следовательно, стоящего за ним Бухарина.
«Если ЦК, – отметил Серебряков, – хочет устранить лишние и ненужные помехи к работе тех, которые принимали участие в оппозиции 23 года, то чем объяснить, что как раз за последние недели так усилилась травля против всей бывшей оппозиции 23 года, особенно в московской организации, причём все видят, что эта кампания без всяких причин и поводов ведётся сверху, из МК, и никто не может не верить, что это делается без ведома и Секретариата ЦК»[88]88
Большевистское руководство… С. 324–325.
[Закрыть].
Оставаясь в плену прежних страстей, левые не доверяли Сталину, видя в нём прежде всего одного из инициаторов борьбы с оппозицией осени 1923 года. Той самой оппозиции Троцкого и его сторонников, которая предупреждала о надвигающемся кризисе. Видела причину его в ошибочной экономической политике, в деградации партии, превратившейся в заурядный бюрократический аппарат.
В свою очередь Сталин так и не сумел понять смысла повторяемой и Троцким, и Пятаковым с Радеком ссылки на решения XIV партсъезда. Того, что левые готовы были к дружной работе, но лишь при одном непременном условии – начале индустриализации. Намекали, что на двух стульях усидеть нельзя. Что генсеку следует сделать окончательный выбор: с кем он пойдёт дальше – с Бухариным и Рыковым или с Троцким.
Глава четвёртая
Единственный выход – латание дыр
Пока ПБ занималось еврейским вопросом, списком номенклатурных должностей да тем, кто же займёт пост председателя исполкома Ленсовета, положение в стране, как и всю зиму, оставляло желать лучшего. О том бесстрастно свидетельствовали секретные сводки ОГПУ, предназначенные для высшего руководства.
Забастовки: в январе – 41 с 3309 участниками, в феврале – 45 с 6081 участником, в марте – 44 с 2947 участниками[89]89
Совершенно секретно. Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.).Т.4, ч.1. Москва, 2001, с.168, 227, 307.
[Закрыть]. Причины их оставались прежними: низкая зарплата, повышение норм выработки, рост дороговизны, угроза увольнений, вызываемых перебоями в снабжении сырьём и топливом предприятий.
Те же сводки отмечали, что «наиболее острым вопросом, затрагивающим самые широкие слои рабочих, в особенности низких разрядов, является вопрос о дороговизне. Недовольство рабочих на этой почве отмечается по всем промышленным районам». И приводили наиболее характерные высказывания: «Дело не в том, чтобы повышать зарплату. Нужно, в конце концов, выровнять наш заработок в соответствии с ценами. Мы ведь ещё не забыли то время, когда получали тысячи, миллионы и миллиарды и в то же время голодали».
Содержалось в сводках и иное. «Настроение на фабриках и заводах, – уведомляли они, – где проходит сокращение, нервное. Отдельные сокращённые рабочие обвиняют партию и советскую власть в неумелом ведении хозяйства». И дополняли общие слова цитатами: «Коммунисты кроме безработицы нам ничего не дали… Советская власть не умеет рационально использовать рабочих в производстве и этим отнимает у них кусок хлеба».
Сводки и обобщали: «В выступлениях на конференциях, на заводских собраниях рабочие указывают как на причину создавшихся затруднений неумение хозяйственников вести хозяйство, экономить и разумно расходовать средства – «строят памятники, покупают автомобили в то время, как у нас масса недочётов: кризис с жильём, беспризорность и безработица».
«Рост дороговизны, – указывалось в сводках, – вызывает у различных групп рабочих… прямо противоположную оценку. У рабочих, связанных с деревней, наблюдается рост крестьянских настроений вплоть до разговоров о необходимости организовать крестьянские союзы: „При крестьянском союзе можно было бы установить твёрдые цены на сельхозпродукты и на фабрично-заводские продукты. Ведь ситец вместо 12 копеек, как он стоил до войны, продаётся по 56 (копеек), а хлеб по цене сравнялся с довоенной. Какая же это власть рабочих и крестьян, это власть только рабочих…”
У части городских рабочих появляется неприязненное отношение к крестьянству: «Крестьянин, если привозит что-нибудь, так не знает, какую цену взять с рабочего, а мы должны отдавать свои последние гроши, чтобы поддержать крестьянство. У нас не смычка с крестьянством, а стычка».
Не лучше были настроения и в деревне. Сводки сообщали: «Настроение антагонизма к городу особенно ярко проявляется в требованиях об уравнении экономических условий жизни крестьян»; «Почему райисполком не выработает план, как уравнять крестьян с рабочими… Городу нужно равняться по деревне и надо сократить зарплату рабочим и служащим… Что думает предпринять власть для использования свободных рук в деревне – их надо уравнять с рабочими и поставить на фабрики».
«Однако, – также отмечалось в сводках, – наряду с экономическими требованиями местами крестьяне предъявляют требования и об уравнении их в политических правах с рабочими»[90]90
Там же, с.172-174,176.
[Закрыть].
После эйфории лета 1925 года в ПБ шесть месяцев не решались посмотреть неприятной правде в глаза. Ведь тогда пришлось бы признать ошибкой продолжение курса НЭПа, который они сами и определили, который настойчиво проводил Рыков. Пришлось бы признать правоту Троцкого, предупреждавшего о приближении если ещё и не кризиса, то стагнации, по меньшей мере ещё осенью 1923 года. Пришлось бы осудить поддержку кулаков зажиточных, то есть верхушки середняков, осуществлявшуюся тем же Рыковым и пропагандировавшуюся Бухариным.
Одним словом, дать ответы на сакраментальные вопросы: не исчерпал ли себя НЭП? как же относиться к далеко не однородному слою середняков? в каких масштабах надо индустриализировать страну и откуда взять для того средства?
От ответов на эти вопросы ПБ сумело трижды уклониться. На октябрьском пленуме и декабрьском съезде 1925 года, на заседании в феврале 1926 года. И на том исчерпался лимит времени: откладывать если не окончательное решение, то хотя бы открытое обсуждение положения в народном хозяйстве больше было нельзя.
1
Очередной пленум с основным вопросом: «Хозяйственное положение и хозяйственная политика», дважды переносившийся, всё же открыли 6 апреля в 19 часов в Большом Кремлёвском дворце.
Участникам загодя раздали не только проект резолюции, одобренный комиссией ПБ, в состав которой входили Рыков, Молотов, Сталин, Троцкий и Каменев[91]91
РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.556, л.4.
[Закрыть], но и поправки к нему, сделанные Троцким и Каменевым. Благодаря этому члены ЦК могли не только ознакомиться с различными точками зрения на решение жизненно важной проблемы, но и сделать собственный выбор до открытия прений. Определиться: они за индустриализацию, к тому же форсированную, или против.
Проект резолюции, над которым сначала один Рыков, а затем и другие члены ПБ работали почти месяц, не выглядел серьёзным и взвешенным. Констатировал давно известное, очевидное.
«Опираясь, – утверждалось в документе, – на растущее сельское хозяйство… промышленность увеличила своё производство на 64 % в 1924– 25 году и увеличивает его примерно на 30–40 % в настоящем хозяйственном году… Несмотря на такой рост промышленности, страна вступила в длительный период несоответствия продукции промышленности более быстро растущему как производственному, так и потребительскому спросу, результатом чего явился обострённый товарный голод».
Вывод из такой совершенно справедливой оценки положения оказался столь же очевиден: «Развитие индустрии и вообще индустриализация страны является той решающей задачей, успешное разрешение которой определяет дальнейший рост всего хозяйства в целом на пути к победе социализма».
Далее же, наконец, и шло основное. Почти по Троцкому и Преображенскому, по Дзержинскому. Источниками финансирования индустриализации должны стать «накопления внутри страны»; «осуществление по всей стране режима бережливости, экономии», «увеличение притока свободных средств населения», под которым подразумевались, но не назывались нэпманы города и зажиточные крестьяне, ибо у рабочих и служащих не то что не было накоплений, их зарплаты не хватало просто на жизнь.
Столь же неоригинальным, лежащим на поверхности, стало ещё одно утверждение: «Развитие экспорта является также необходимым условием индустриализации страны и ускорения темпа развития промышленности». Последнее положение напрямую связывалось с необходимостью «высвобождения нашей экономики от зависимости её от капиталистических стран, особенно выпукло выразившейся в настоящем году, когда народное хозяйство подошло к концу восстановительного периода, использовав всю технику, доставшуюся от дореволюционного времени». А потому проект резолюции требовал обратить «особое внимание на развитие хлопководства, овцеводства (как сырья для лёгкой промышленности. – Ю.Ж.), на усиление добычи цветных металлов, выплавку чёрных металлов, на развитие машиностроения и т. п.».
Ещё одним непременным условием, выдвигаемым в документе, явилось «усиление планового начала и внедрение плановой дисциплины… освобождение высших планирующих органов от мелочной проверки технических расчётов низших планирующих органов, уменьшение детализации планирования».
Лишь затем в проекте резолюции были указаны причины, и породившие острейший кризис, названный в тексте «объективными (? – Ю.Ж.) хозяйственными трудностями». Объяснялось, что их «обострили неудачи в плановом руководстве хозяйством, выразившимся в преувеличении хлебозаготовительного, экспортно-импортного, валютного и кредитного планов, а в связи с этим и программ промышленного развёртывания и капитального строительства».
Тем самым, был наконец установлен виновник провала. Но если три месяца назад, на XIV партсъезде, таким виновником объявили ЦСУ, то теперь им оказался Госплан (а ещё, вторично, и Каменев, отвечавший за согласование и выполнение всех планов). Однако о том, и с непременным указанием на «забастовку» зажиточных крестьян и кулаков, следовало говорить тогда, когда положение можно было как-то исправить, хотя бы на октябрьском пленуме, но никак не позже.
Теперь же о происшедшем говорилось весьма мягко: «Резкое возрастание спроса со стороны деревни было вызвано общим ростом продукций сельского хозяйства, увеличением его товарности, уменьшением обложения крестьянского населения и значительным ростом цен на хлеб, вызванным в значительной степени ошибочным форсированием хлебозаготовок». И ни слова о том, почему же при необычайно высоком урожае цены на хлеб не упали, а, наоборот, резко возросли. Зато в документе подчёркивалось: «Разрешение затруднений настоящего хозяйственного года не исключает возникновения новых затруднений в дальнейшем, в частности, при реализации нового урожая».
А что же предлагалось в проекте резолюции для того, чтобы в будущем избежать повторения такого рода провалов?
Прежде всего, определение единого сельхозналога не в натуральной, а в денежной форме; включение в число объектов обложения ранее не учитывавшихся источников дохода крестьян; изменение шкалы обложения в сторону большей прогрессивности с полным освобождением от уплаты налога бедняков и усиление обложения кулаков, зажиточных. Во-вторых, установление соответствия денежной и товарной масс, понижение розничных цен, удержание зарплаты на достигнутом уровне.
Разумеется, содержал проект и ставший за последние годы обязательным призыв развивать кооперацию, рассматривавшуюся чуть ли не панацеей от всех бед деревни.
Проблема индустриализации в документе была затронута практически в одной на редкость общей, ничего не поясняющей фразе: «Руководствоваться постановлением Политбюро от 25 февраля сего года». Иначе говоря, требовалось сохранить бюджетные ассигнования в размере 746,8 млн рублей и подтвердились германские кредиты на 62 млн рублей. Также предлагалось поступить и с экспортно-импортным планом, для чего «руководствоваться постановлением Политбюро от 21 января 1926 г.», определившим размер экспорт на сумму 720 млн рублей[92]92
Там же. Оп.2, Д.210, л.6-57об.
[Закрыть].
Одним словом, проект резолюции фактически сформулировал хозяйственную политику страны не в целом, а лишь частично – в отношении сельского хозяйства. Именно такой подход к наиважнейшей проблеме и позволил Троцкому высказать серьёзнейшие замечания в письменном виде.
В своих «Поправках», представленных участникам пленума, Лев Давидович исходил из следующей бесспорной посылки. «XIV съезд партии, – отмечал он, – выдвинул в качестве основной директивы курс на индустриализацию. Пути, методы и темп осуществления этой директивы являются решающими не только для судьбы нашего продвижения к социализму, но и для судеб политического господства рабочего класса в Советском Союзе».
Вслед за тем повторил столь же очевидное, уже отмеченное в проекте резолюции: «Главное противоречие нашего нынешнего положения… состоит в том, что государственная промышленность отстаёт от народнохозяйственного развития… Все данные говорят за то, что наша промышленность встретит урожай 26 года без всяких товарных запасов, что может означать воспроизведение наших трудностей в возросшем масштабе». И сделал из изложенного вывод, обойдённый в предложенном для обсуждения документе. «Практически говоря, – писал Троцкий, – хороший урожай при отсутствии промтоваров может означать перегонку зерна в увеличенном количестве на самогон и возросшие городские «хвосты» (очереди в магазинах. – Ю.Ж.). Политически это будет означать борьбу крестьянства против монополии внешней торговли, то есть против социалистической промышленности».
Сделав такое положение фундаментальным, Лев Давидович пришёл к логическому заключению: «Преуменьшенная установка в вопросах промышленности является важнейшей причиной той исключительной остроты, какую получил сейчас товарный голод. Тяжёлое состояние, когда страна не выходит из промышленно-товарного голода, является очевидным и бесспорным свидетельством того, что распределение народнохозяйственных ресурсов и накоплений между государственной индустрией и остальным, хозяйством (здесь Троцкий явно подразумевал хозяйство сельское. – Ю.Ж.) не достигло необходимой пропорциональности».
Однако Троцкий пока ещё не отклонился от сути проекта резолюции. Существенно отличное от неё, но отнюдь не оригинальное изложил далее. Вернее, повторил то, к чему не раз призывал партию, начиная с доклада, сделанного ещё в 1923 году, на XII съезде. Писал о том, на чём вслед за ним и Преображенским настаивал год назад и Дзержинский, поддержанный тогда Сталиным.
Необходимо, указывал Троцкий, «приступить к конкретной проработке перспективного плана развития промышленности и нового промышленного строительства на ближайший хозяйственный период – 5–8 лет, в неразрывной связи с перспективой росте сельского хозяйства».
Такой пятилетний или восьмилетний план следовало базировать на выполнении десятка его предложений, из которых лишь три относились к аграрному сектору. Да и то все они повторяли содержавшееся в проекте резолюции: «1. Сельскохозяйственный налог с надлежащим обложением верхов деревни должен являться одним из важнейших рычагов в деле правильного перераспределения народнохозяйственных накоплений… 2. Не допускать повышения розничных цен… 10. Разработать и практически подготовить теперь же систему мероприятий, рассчитанных на реализацию предстоящего урожая, в первую очередь срочно проведя дополнительный импорт сырья (хлопок, шерсть, резина, кожа, металл)».
Зато все остальные пункты программы Троцкого (кроме 4-го, предлагавшего «пересмотреть вопрос о водке»), относились к задачам индустриализации: «3. Бюджет 26–27 г. должен быть построен так, чтобы достаточно значительная сумма средств была направлена в промышленность сверх тех средств, которые фактически являются перераспределением средств самой промышленности через бюджет… 5. Уже с 26–27 г. должна быть обеспечена возможность серьёзного расширения долгосрочного кредита новому промышленному строительству… 7. Экспортно-импортный план 26–27 г. должен… обеспечить увеличение производственной мощи промышленности и значительное техническое перевооружение её… 8. Обеспечить в будущем 26–27 г. возможность проведение программы капитальных работ по промышленности порядка не менее 1 миллиарда рублей. 11. Обеспечить возможно более энергичный темп выполнения плана электрификации страны»[93]93
Там же. Д.215, л.204-215.
[Закрыть].
Не трудно заметить, что в основу своей программы Троцкий положил концепцию Преображенского «первоначального социалистического накопления» – проведения индустриализации за счёт средств, тем или иным образом изымавшихся у кулаков и зажиточных крестьян, у новой буржуазии – нэпманов. Собственным для Троцкого стало только прежнее требование опираться на строгий план, а также вопрос темпов индустриализации.
«Крупнейшие успехи нашего хозяйства, – объяснял он, – включающие его во всё возрастающей степени в цепь мирового хозяйства, ставят тем самым наши дальнейшие успехи и в первую голову темп нашей индустриализации под сравнительный контроль мирового капиталистического хозяйства… Дальнейшее продвижение к социализму будет обеспечено лишь при том условии, если расстояние, отделяющее нашу промышленность от передовой капиталистической… будет явно и осязаемо уменьшаться, а не возрастать»[94]94
Там же. Л.211.
[Закрыть].
Иной характер носили поправки Каменева, имевшие основу в его подготовленном, но так и не произнесённом докладе на XIV партсъезде. Потому они и концентрировались вокруг провала хлебозаготовок.
«Уроки истекшего года, – настаивал Каменев, – должны быть учтены, между прочим, и в том смысле, что несмотря на несомненное и крупное продвижение вперёд нашей промышленности и кооперации, элементы частнохозяйственные – крестьянские хозяйства, частный капитал – оказались ещё достаточно сильны, чтобы в достаточно решающей форме противодействовать желательному темпу развития социалистических элементов, и в первую очередь темпу развития нашей промышленности. На рынке хлеба и сельскохозяйственного сырья, необходимого для промышленности, роль стихийных факторов, частного капитала и кулацкой верхушки деревни оказались сильнее, чем это предполагалось…»
Отметив так бесспорное, Каменев указал и на столь же несомненное: «Несоответствие между продукцией нашей промышленности и предъявляемым к ней денежным спросом со стороны широких масс населения, в особенности деревенского, привело к товарному голоду в стране, общему росту цен, затруднениям с экспортом и сокращённым импортом. Эта обстановка, в свою очередь, создала условия, в которых увеличивалась хозяйственная роль кулацкой верхушки крестьянства, получившей возможность придержать хлеб с целью спекуляции на ценах».
Охарактеризовав таким образом чисто экономическую ситуацию, нисколько не изменившуюся после XIV партсъезда, Каменев и внёс поправки в проект резолюции, которые, войди они в текст документа, должны были, по его мнению, если не изменить к лучшему, то хотя бы стабилизировать положение.
«Основным звеном, – отмечал он, – за которое необходимо ухватиться партии для того, чтобы преодолеть враждебные социализму тенденции, является практическое осуществление всесторонней индустриализации страны и, в частности, практическое осуществление дальнейшего разворачивания промышленности. Эта задача является тем более настоятельной, что хозяйственный период, в который мы вступаем, способен в случае хорошего урожая наряду с общим ростом хозяйства обострить обрисованные затруднения».
Для выполнения предложенного Каменев наметил следующее: «1. Максимальное увеличение промышленной продукции. 2. Обеспечение максимальной зерновой продукции и максимальной массы собственного союзного сырья (хлопок, свёкла, шерсть и т. д.). 3. Усиленный экспорт для ввоза оборудования и недостающего промышленного сырья. 4. Снижение хлебных цен и решительная борьба за понижение розничных цен. 5. Восстановление твёрдой валюты, только при наличии которой и возможно планомерное осуществление всего процесса хозяйственного развёртывания».
Каменев не только перечислил все необходимые действия, но и объяснил их необходимость: «Тщательно разработанная система межэкономической политики должна планомерно осуществить превращение аграрно-промышленной страны, какой ещё является СССР, в страну с развитой промышленностью, в страну промышленно-аграрную».
Вслед за тем уточнил: «Темп развития промышленности является не только решающим, а определяющим фактором для всего хода народного хозяйства в направлении социализма на ближайший период, но он призван сыграть решающую роль в конкретной ближайшей задаче преодоление тех трудностей, которые проявились в истекшем периоде и могут принять ещё более острые формы в наступающем (хозяйственном, с 1 октября. – Ю.Ж.) году при недостаточности усилий, направленных к быстрейшему поднятию удельного веса промышленности в народном хозяйстве.
