Текст книги "Сталин. Шаг в право"
Автор книги: Юрий Жуков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц)
Первый пункт обвинения выглядел весьма странно. Данное выдвижение находилось в компетенции не ПБ, а комфракции Ленсовета, в крайнем случае – Ленинградского губкома. Поэтому участие в предварительном обсуждении возможной кандидатуры никак не могло бросить на кого-либо тень.
Понять суть второго предосудительного поведения гораздо сложнее. В тот день, 18 марта, Троцкий высказывался по трём вопросам. Двум взаимосвязанным положением в Маньчжурии: о Японии, о КВЖД. По третьему же – «Выступления членов ЦК в качестве докладчиков» – направил особую записку.
При обсуждении первых двух вопросов Троцкий подверг критике поведение советских служащих КВЖД. «Совершенно несомненно, – указывал он, – что в действиях представителей разных ведомств в отношении Китая были недопустимые великодержавные замашки, компрометирующие советскую власть и вызывавшие представление о её империализме». Но так как решение ПБ полностью вобрало замечания Троцкого[181]181
Архив Троцкого. Т.1, с.176; РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.553, л.8.
[Закрыть], можно смело утверждать: не это имел в виду Ем. Ярославский.
Скорее всего, секретарь партколлегии ЦКК подразумевал то письмо, в котором Троцкий протестовал против нарушения решения XIV партсъезда, потребовавшего прекратить продолжение дискуссии. Между тем Московская парторганизация с явного одобрения Угланова допускала доклады членов ЦК о результатах прошедшего съезда, концентрировавших всё внимание именно на выявившихся разногласиях большинства с Каменевым, Зиновьевым, Троцким. Но опять же: защиту выполнения решения съезда ну никак нельзя было ставить кому-либо в вину.
Наконец, последний пункт обвинения. Ем. Ярославский понимал, несомненно, диаметральное расхождение двух точек зрения на то, какой экономический курс необходим стране. И снова приходится констатировать, что дискуссия всегда являлась формой проведения пленумов, стремившихся к поиску не просто общего мнения, а единственно возможного и в то же время правильного решения. Потому-то обвинять кого-либо в том, что они так и не согласились отказаться от своей позиции лишь потому, что их оппоненты не сумели их убедить в своей правоте, было недопустимо.
Но всё это Ем. Ярославского не смущало. Он назвал будущих участников «оппозиции». Предъявил им первые обвинения. Первые, но не последние. Дело оставалось лишь за началом публичного осуждения еретиков. Однако, пока те ещё не проявили себя сами, приходилось наносить удары не по всем сразу.
Начали с политической дискредитации Зиновьева и Каменева, и весьма своеобразной: использовали инициированную большинством весьма странную просьбу участников пленума срочно познакомить их с письмом Ленина, датированным… 19 октября 1917 года.
15 апреля ПБ приняло решение, имевшее чисто исторический характер: «Удовлетворить просьбу членов ЦК, переданную пленумом на рассмотрение ПБ, о рассылке письма тов. Ленина с 1917 года о его разногласиях с тт. Зиновьевым и Каменевым, членам ЦК ВКП(б). Обязать членов ЦК документ по прочтении вернуть в Секретариат ЦК, не снимая с него копий. Принять предложение т. Каменева о размножении документа в Институте Ленина (хранящем все рукописи Владимира Ильича, руководимым Каменевым. – Ю.Ж.) путём снятия фотографических копий в соответствующем количестве»[182]182
РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.556, л.46-46об.
[Закрыть].
Принимая это решение, ПБ имело в виду письмо Ленина, порождённое его острой реакцией на публикацию 18 октября 1917 года в малотиражной газете «Новая жизнь» – органе крохотной партии социал-демократов – интернационалистов, редактировавшейся Горьким, маленькой, в несколько строк, информации. Она от имени Каменева сообщала о том, что лично он, а также и Зиновьев, в те дни скрывавшийся от полиции, на заседании ЦК 10 октября высказались против вооружённого восстания.
Только и всего. Однако Ленин разбушевался не на шутку. «Чем больше вдумываться, – писал он, – в выступление Зиновьева и Каменева в непартийной (т. е. небольшевистской. – Ю.Ж.) прессе, тем более бесспорным становится, что их поступок представляет из себя состав штрейкбрехерства (? – Ю.Ж.)…
Каменев и Зиновьев выдали Родзянко (с марта 1911 года председатель Государственной думы, два дня, с 27 февраля по 1 марта 1917 года – председатель Временного комитета Государственной думы, передавшего власть Временному правительству. – Ю.Ж.) и Керенскому решение ЦК своей партии о вооружённом восстании и о сокрытии от врага подготовки вооружённого восстания.
Это факт… Ответ на это может и должен быть один: немедленное решение ЦК: «Признав полный состав штрейкбрехерства в выступлении Зиновьева и Каменева в непартийной печати, ЦК исключает обоих из партии»[183]183
Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т.34, с. 423–426.
[Закрыть].
Предложение Ленина настолько очевидно не соответствовало породившему его делу, что чины ЦК дружно отклонили то, чего добивался их вождь. Дзержинский предложил ограничиться отстранением только Каменева от политической деятельности, Свердлов отметил: ЦК лишён права исключать кого-либо из партии, а Сталин, заявив, что «исключение из партии – не рецепт», посчитал вполне возможным оставить обоих в ЦК. Всё же сам Каменев в сложившихся обстоятельствах счёл для себя непременным подать в отставку, которая была принята[184]184
Там же. С.503.
[Закрыть]. Правда, на том печальная история не завершилась. 2 ноября пленум ЦК, проходивший при личном присутствии Ленина, «за нарушение партийной дисциплины» всё же исключил и Зиновьева, и Каменева из состава ЦК, но спустя несколько дней это решение отменили.
Внезапно возникший у участников апрельского пленума более чем странный интерес к неизвестным им событиям почти девятилетней давности не только удовлетворили. Он стал фактическим основанием для решения ПБ, принятого 22 апреля. С Каменевым поступили также, как и 18 марта – с Зиновьевым. Без каких бы то ни было оснований его освободили от должности председателя исполкома Московского городского и губернского совета – должности, между прочим, выборной. А на освободившееся место рекомендовали председателя Электромеханического треста К.В.Уханова[185]185
РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.558, л.48.
[Закрыть] – по представлению Угланова и, соответственно, Бухарина.
В тот же день была сделана попытка обвинить Каменева и в самом страшном грехе – попытке создания оппозиционной группы далеко от Москвы, в Баку, и опять же не сегодня и не вчера, а в начале 1924 года. Якобы Каменев получал от бывших лидеров давным-давно исчезнувшей «рабочей оппозиции» Шляпникова и Медведева некие материалы, которые в свою очередь переправлял своему зятю Радину в столицу Азербайджана. Это обвинение, выдвинутое ЦКК, ПБ рассмотрело 22 апреля[186]186
Там же. Л.50–52.
[Закрыть], но, не получив никаких веских доказательств, поспешило о нём забыть.
Ещё один удар по Зиновьеву, также косвенный, был нанесён в июне, когда ЦКК рассмотрел дело Г. И. Сафарова, до января 1926 года – редактора ленинградской газеты «Петроградская правда», органа Ленинградского городского и губернского комитетов партии. Ему никак не могли простить того, что он публиковал ответы Ленинградской парторганизации на вздорные, не имевшие под собой никаких разумных оснований обвинения Бухарина и Угланова в её адрес накануне XIV съезда. Ответы, которые в Москве всячески пытались истолковать как несомненное доказательство существования «ленинградской оппозиции».
Теперь же Сафарова обвиняли в том же, что ПБ позволило себе совсем недавно поставить в вину Зиновьеву и Каменеву – воспоминания о делах давно минувших дней. Оказалось, Сафаров не имел права вспоминать и напоминать другим о том, что Рыков ещё до начала Первой мировой войны выражал солидарность с «ликвидаторами», то есть с меньшевиками, посчитавшими необходимым для российской социал-демократии отказаться от нелегальных методов работы.
Не найдя достаточных оснований для возбуждения дела, президиум ЦКК всё же счёл обязательным 23 июня предупредить Сафарова: так как ему 14 января уже вынесли строгий выговор, то в случае повторения нарушения им устава будет поставлен вопрос о его дальнейшем пребывании в партии. Странную, даже бессмысленную формулировку ПБ поддержало и отметило в своём решении: «Наряду с повторением клеветнических сплетен, распространяемых враждебными партии элементами, т. Сафаров в своём заявлении 5 июля 1926 года легкомысленно прибег к новой инсинуации по отношению к т. Рыкову, обвинив его, что он якобы „бегал к ликвидаторам”, что полностью разоблачено фактическим заявлением т. Рыкова»[187]187
Там же. Д.575, л.13, 12.
[Закрыть].
Тем самым ПБ, точнее – его большинство, лишний раз напомнило всем очевидную истину: то, что позволено Юпитеру, не позволено быку. И вместе с тем ограничилось простой констатацией согласия с постановлением ЦКК, ибо ещё 13 мая направило Сафарова работать подальше от Москвы и Ленинграда – первым секретарём полпредства СССР в Китае[188]188
Там же. Д.562, л.40
[Закрыть].
Настоящим же достижением, подлинным успехом для ЦКК стало другое дело, начатое 7 июня (несомненно, при самой активной помощи ОГПУ) и завершённое всего шесть дней спустя, – против семерых членов партии, двое из которых занимали весьма значительные должности.
Наиболее известным из них был М.М.Лашевич, заместитель председателя Реввоенсовета СССР, заместитель наркома по военным и морским делам, в период Гражданской войны (с ноября 1918 года по август 1920-го) член РВС Восточного и Южного фронтов, командующий 3-й и 7-й армиями, в 1921-23 годах – член президиума Ленинградского исполкома (ниточка, прямо связывающая его с Зиновьевым), в 1923– 25 годах – командующий войсками Сибирского военного округа.
Его, боевого командира, ЦКК обвинила в организации 6 июня 1926 года «подпольного собрания членов партии», выступлении на нём «от имени оппозиции с докладом, извращающим положение партии; (он) сообщил собранным членам ВКП (б) ложные сведения о политике партии, восстановившие слушателей против центральных руководящих учреждений партии, дискредитируя руководящий состав ВКП (б), призывая к борьбе против большинства партии фракционными подпольными способами, чем пытался внести разложение и раскол в ряды единой ВКП (б) и создать в ней особую фракционную организацию».
Вторым главным обвиняемым стал Г.Я. Беленький, прежде секретарь Краснопресненского райкома города Москвы, с апреля 1926 года заместитель заведующего агитационно-пропагандистского отдела ИККИ – ещё одна ниточка, ведущая к Зиновьеву. Как и Лашевич, Беленький «явился одним организаторов подпольного собрания» 6 июня, «причём использовал то доверие членов партии, какое ему оказывалось тогда, когда он твёрдо проводил большевистскую партийную линию и сам беспощадно боролся со всеми оппозиционерами: председательствовал на этом собрании и таким образом несёт полную ответственность за эту попытку внести разложение и раскол в ряды единой ВКП (б) и создать в ней особую фракционную организацию».
Кроме Лашевича и Беленького, обвинение в организации «подпольного фракционного собрания» ЦКК предъявила бывшему члену бюро Краснопресненского райкома, работавшему заместителем директора деревообделочной фабрики И. С. Чернышёву и бывшему заместителю управделами Краснопресненского райкома, незадолго перед тем переведённому в Московский горком на должность инструктора Б.Г. Шапиро.
В ту же группу обвиняемых явно для придания ей большей значимости ЦКК включила и просто участников собрания 6 июня, «считавших возможным скрыть это от руководящих партийных органов» М.В. Васильеву – технического секретаря ячейки Водоканала Краснопресненского района, Н.М. Власова – рабочего Миусского трамвайного парка, и К.А. Волгину – работницу кондитерской фабрики.
Признали своё участие в том «подпольном собрании» только трое – Лашевич, Власова и Волгина. Остальные решительно отвергли все обвинения на заседании следственной комиссии. Однако ничто не могло уже повлиять на постановление президиума ЦКК, принятое 12 июня, объявившего строгий выговор с предупреждением Лашевичу, Беленькому, Чернышёву, Шапиро и Васильевой, а также предложившего очередному пленуму ЦК и ЦКК исключить Лашевича из состава ЦК и немедленно снять его с должности заместителя председателя Реввоенсовета СССР и лишить Лашевича, Беленького, Чернышёва и Шапиро «права занимать в течение двух лет какие бы то ни было ответственные партийные и советские посты»[189]189
Известия ЦК ВКП(б). 1926, № 29–30, с. 9–10.
[Закрыть].
Только теперь ПБ посчитало возможным использовать материалы ЦКК. 17 июня, принимая решение о созыве 10 июля очередного пленума, четвёртым пунктом повестки утвердило дело Лашевича, Беленького и других[190]190
РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.571, л.24–26.
[Закрыть]. Ну, а задачу с его помощью выйти непосредственно на Зиновьева, дабы всем стало ясно, что же это за «фракционная организация», предстояло решить, судя по всему, двум намеченным докладчикам – Куйбышеву и его заместителю как по ЦКК, так и по наркомату рабоче-крестьянской инспекции (РКИ) Н.М.Янсону, руководившему следствием. А иначе зачем были поиски «оппозиции», предпринятые Ем. Ярославским…
И всё же, полагая вопрос совершенно ясным, а потому и предрешённым, ещё до принятия пленумом соответствующей резолюции 1 июля ПБ поспешно вывело Лашевича из Совнаркома РСФСР, в который он входил по должности как зампред Реввоенсовета СССР[191]191
Там же. Д.57, л. бА.
[Закрыть].
3
Между тем тучи сгущались не только над сподвижниками Зиновьева, но и над ним самим. И совсем не потому, что партию начала беспокоить якобы созданная им «раскольническая организация».
Вот уже дважды, 27 и 31 мая, в ПБ безрезультатно обсуждали последствия последних событий в Великобритании. В сущности, пытались найти ответ на один-единственный вопрос: как быть дальше? Следует ли продолжать дружественные отношения с британским Генеральным советом тред-юнионов, используя для того созданный год назад Англо-русский комитет солидарности, или нужно прекратить их, а из комитета выйти. Вопрос далеко не простой, ибо он должен был определить политическую линию Коминтерна на ближайшее время.
Зиновьев чётко и недвусмысленно изложил свою позицию за неделю перед тем. Ещё 21 мая, выступая в Московском университете с докладом «Всеобщая забастовка в Англии и её мировое значение». Объявил провал стачки закономерным результатом несомненного предательства Генсовета, которое для него не явилось чем-то неожиданным, а было вполне предсказуемым.
«Первым нашим словом, – говорил он, наделяя себя даром предвидения, – когда мы узнали, что стачка действительно провозглашена, было предупреждение: движению угрожает опасность со стороны правых вождей. Весь дальнейший ход событий показал, что мы были совершенно правы… Мы были совершенно правы, когда с первой же минуты забастовки предупреждали, что Генсовет становится во главе движения для того, чтобы предать его. Возглавить, чтобы обезглавить».
Ну а если Генсовет «оказался на службе у буржуазии», продемонстрировал «гнилость», то о каком дальнейшем сотрудничестве с ним, об участии в Англо-русском комитете может идти речь?
И всё же главным для Зиновьева, делавшего доклад, стал не факт измены Генсовета. Факт слишком уж очевидный. Использовал он своё выступление для иного. Для полемики со Сталиным по принципиальнейшему теоретическому вопросу, от ответа на который зависела выработка дальнейшего курса коммунистического движения.
«Мы вправе заявить, – говорил Зиновьев, – что анализ мирового положения, который дал Коминтерн, подтверждается… Теперь дан ясный ответ на вопрос о стабилизации капитализма… У нас есть все основания сказать: то, что происходит сейчас, есть что угодно, только не стабилизация…
То, что произошло в Англии, даёт возможность, повторяю, подвести итог многим спорам вокруг стабилизации. Хороша стабилизация, которая приводит в главной стране европейского капитализма, в могущественной Англии ко всеобщей забастовке, продолжавшейся десять дней… Поистине можно сказать господам буржуа: если бы ещё годочка три-четыре такой стабилизации, так от вас останутся только черепки».
И ещё раз повторил наиважнейшее для себя: «Стабилизация есть состояние устойчивости, а когда сегодня капитализм треплет направо, завтра – налево, то какая же здесь стабилизация?
Капиталистический корабль треплет не только в Германии и Польше, но и в Англии, а Англия – не Германия, не Польша, не Эстония. Англия – главенствующая страна капитализма на континенте. После Америки она самая богатая страна в мире. Кто видит вещи не только поверхностно, а пронизывает классовым анализом костяк капиталистической экономики, тот скажет, что события последнего года опровергают наличие капиталистической стабилизации»[192]192
Правда. 1926, 4, 5, 6 июня
[Закрыть].
Вторым продолжил спор Троцкий, опубликовавший в двух номерах «Правды» обширную статью «Вопросы английского рабочего движения», построенную весьма своеобразно – как собрание отрывков, написанных с 22 декабря 1925 по 13 мая 1926 года, что позволяло автору в случае явной ошибки объяснить её оценкой на прошедший период.
В отличие от Зиновьева, главной и единственной проблемой Троцкий сделал стратегию компартии Великобритании и единого фронта профдвижения, излагаемую на фоне происшедших событий, отталкиваясь от них.
«Формирование пролетарского авангарда, – объяснял Троцкий, – может отстать от развития революционной ситуации. Поставленный перед необходимостью решающих действий, пролетарий может не найти во главе себя необходимого политического руководства. Дело идёт о партии. Это вопрос вопросов. Самая зрелая революционная ситуация без революционной партии надлежащего роста, без правильного руководства то же, что нож без лезвия».
Так Троцкий, не упоминая Генсовета и его роли в ходе всеобщей забастовки, выразил своё отношение именно к нему. И к тому, что в Москве посчитали самым значащим для развития событий в Великобритании.
Но сразу же оговорился, что отнюдь не отрицает важности единого рабочего фронта, о котором Зиновьев не счёл нужным даже просто упомянуть. Он, Троцкий, считает самым важным определить, кто же должен возглавить движение пролетариата: «Борьба за единый рабочий фронт именно потому имеет такое значение в Англии, что она отвечает элементарной потребности рабочего класса в новой ориентировке и группировке сил. Тем самым борьба за единый рабочий фронт ставит проблему руководства». Тут же пояснил: «Левая фракция Генсовета отличается полной идейной бесформенностью и именно поэтому не способна организационно закрепить за собой руководство профессиональным движением».
Такая оценка и заставила Троцкого прийти к твёрдому заключению: «Вся нынешняя «надстройка» британского рабочего класса (он имел в виду Лейбористскую и Независимую рабочую партии, профсоюзы и Генсовет. – Ю.Ж.), во всех без исключения оттенках и группировках являются аппаратом революционного торможения. Это предвещает на длительный период напор стихийного и полустихийного движения на рамки старых организаций и формирование на основе этого напора новых революционных организаций».
Отсюда, продолжил Троцкий, «одна из важнейших задач – помочь британской коммунистической партии понять и продумать насквозь эту перспективу. В аппарате тред-юнионов и среди их левого крыла надо несравненно более энергично и решительно, чем до сих пор, выделять элементы действия, т. е. те элементы, которые способны понять неизбежность больших массовых боёв, не бояться их, идти им навстречу»[193]193
Там же. 26 мая.
[Закрыть].
На обоих заседаниях ПБ им возражали двое. Те, кто участвовал в подписании соглашения с Генсоветом, в работе Англ о-русского комитета. С.А. Лозовский – генеральный секретарь Красного интернационала профсоюзов (Профинтерна), образованного по инициативе ИККИ и при участии ВЦСПС, и И. А. Пятницкий – секретарь ИККИ. Оба выражали точку зрения Бухарина, защищая её. Но пока ни одна из сторон не смогла заручиться поддержкой большинства.
31 мая ПБ пришлось во второй раз отложить принятие решения. До 3 июня. Пока же предложило «считать обязательным при выступлениях по вопросу об Англии придерживаться ранее принятых директив Английской комиссии (ПБ. – Ю.Ж.) и Политбюро»[194]194
Письма И.В.Сталина В.М.Молотову. 1925–1936 гг. М„1995, с.59.
[Закрыть].
Располагая всего тремя днями, Бухарин вынужден был обратиться за поддержкой к Сталину. Поддержкой решающей, рассчитанной на безусловный авторитет генсека для центристской группы, без голосов которой никто не мог настоять на своём. 1 июня направил Сталину на Кавказ, где тот находился с 22 мая, получив полуторамесячный отпуск, своеобразное по содержанию и тону послание.
«28 мая, – писал Бухарин, – Молотов послал тебе подробное письмо о тезисах Зиновьева об уроках англозабастовки. Считаем крайне важным, чтобы (ты) немедленно ознакомился с тезисами и дал своё мнение сюда (выделено мной. – Ю.Ж.). Зиновьев пересматривает оценку стабилизации и тактику Коминтерна, обливая грязью поводившуюся до сих пор коминтерновскую политику с намёками при этом на ВКП и отдельных цекистов (выделено мной. – Ю.Ж.)… и берёт на себя инициативу разрыва с Генсоветом… Ждём твоего немедленного ответа».
Посчитав провокационные доводы недостаточными, добавил: «Троцкий также за демонстративный разрыв с Генсоветом. Считаем это отзовистской глупостью, с которой ЦК должен беспощадно бороться. Надо вскрыть оппортунизм, прикрываемый левой фразой. Тезисы Зиновьева необходимо отвергнуть (выделено мной. – Ю.Ж.) и противопоставить им политически чёткие тезисы ЦК»[195]195
Там же. С. 58–59.
[Закрыть].
Бухарин перебарщивал. Посчитал возможным инструктировать Сталина как подчинённого. Указывать ему, да ещё в императивной форме, что тот должен сделать и к какому сроку. Подобного генсек, разумеется, принять никак не мог. Поэтому и ответную телеграмму, направленную на следующий день, адресовал Молотову.
Для начала – несомненно, из чувства оскорблённого достоинства – сделал вид, что торопят его Зиновьев и Троцкий, а не Бухарин. «Не понимаю, – писал Сталин, – как они могут торопить вас, когда вы имеете большинство. Отложите вопрос ещё на неделю и пошлите их к чёрту».
Только затем перешёл к сути послания. «Вопрос о тезисах, – пояснил Сталин, – важный вопрос, и его надо обдумать не торопясь». А потом, подтверждая верность блоку с правыми, выразил своё мнение о позиции Зиновьева и Троцкого: «Возможно, они хотят на английском вопросе отыграться и вернуть всё проигранное ранее. Надо их поставить на место»[196]196
Там же. С.61.
[Закрыть].
Далеко не конкретная, чисто эмоциональная телеграмма Сталина всё же сыграла нужную роль. Оказалась для членов его группы более чем достаточной. Большинство в ПБ в тот же день, 3 июня, сумело принять решение. Весьма жёсткое, гласившее: «а) Тезисы, представленные т. Зиновьевым по вопросу об уроках английской всеобщей стачки, отвергнуть; б) Принять в основе проект тезисов об уроках английской стачки, предложенный тт. Бухариным, Молотовым и Томским, передав его для выработки окончательного текста резолюции Политбюро в комиссию в следующем составе: тт. Рыков, Бухарин, Томский, Зиновьев, Лозовский, Троцкий, Молотов».
Более того, чтобы лишний раз унизить Зиновьева, последний пункт постановления ПБ запретил ему «выступать с защитой своей точки зрения в Исполкоме Коминтерна»[197]197
Политбюро… и Коминтерн… С.376.
[Закрыть].
Посылая в Москву телеграмму со словами «отложите вопрос ещё на неделю», Сталин явно намеревался выиграть время. Спокойно решить, следует ли ему вступать в спор лично, а если вступать, то на чьей стороне. Однако определился почему-то в тот же день. Счёл возможным – или необходимым? – занять ту самую позицию, что и пять месяцев назад, на XIV партсъезде, из-за чего ему пришлось услышать неприятную для себя правду.
Каменев, выступая в прениях по отчётному докладу ЦК, сделанному Сталиным, прямо обвинил генсека в подыгрывании Бухарину. Поддержку того в полном противоречии с собственными взглядами. «Центральный комитет, – сказал Каменев, – единогласно, и с нашим (то есть его самого, Зиновьева, Сокольникова и Троцкого. – Ю.Ж.) активным участием в том числе, установили две опасности: недооценка отрицательных сторон НЭПа и непонимание значения НЭПа. Мы признали совместно, что решительная борьба должна вестись с обоими этими уклонами. Товарищ Сталин – не знаю, откровенно говоря, по чьему поручению, выходит здесь, перед съездом, и говорит: нет, сосредоточенный огонь должен быть открыт против одного уклона. И какого? Против непонимания НЭПа…
Товарищ Бухарин, дополняя – теперь это ясно: товарища Сталина, – говорит нам, что главная опасность в том, что есть политика срыва НЭПа, а мы утверждаем, что опасность – в приукрашивании НЭПа…
Я товарища Сталина упрекал на ряде совещаний, я повторяю это перед съездом: ты вряд ли согласен с этой линией, но ты её поддерживаешь, и в этом твоя ошибка как руководителя партии… Я говорил товарищу Сталину: если лозунг «обогащайтесь» (выдвинутый Бухариным. – Ю.Ж.) мог гулять в течение полугода по нашей партии, то кто в этом виноват? Виноват товарищ Сталин. Я спрашиваю его: ты согласен с этим лозунгом? Нет, не согласен. Почему же ты мешаешь партии ясно и точно отвергнуть этот лозунг?
Теперь я понимаю, товарищи, что товарищ Сталин целиком попал в плен этой неправильной политической линии, творцом и подлинным представителем которой является товарищ Бухарин (выделено мной. – Ю.Ж.)»[198]198
XIV съезд... С.251, 252, 254
[Закрыть].
Тогда, в конце декабря 1925 года, спор шёл об отношении к НЭПу. Теперь – о последствиях стабилизации капитализма. Но происходило, в сущности, то же самое, с одной лишь поправкой: поддерживая позиции Бухарина, Сталин всё же попытался изложить и собственные взгляды.
Для Сталина оценка уроков английской всеобщей стачки носила доктринальный характер. И в спор, шедший пока без него, он вступил не сегодня. Ещё осенью 1923 года, когда выразил неверие в победу революции в Германии. Генсеку приходилось снова и снова доказывать не только существование стабилизации капитализма, но и неизбежность последствий того.
Раз отсутствует надежда на победу пролетариата в ближайшем будущем, объяснял Сталин, то следует исключить и ожидание помощи Запада. Рассчитывать только на собственные силы. Заняться решением насущных задач экономики Советского Союза. Начинать же с индустриализации, пусть пока и не форсированной. Заниматься тяжёлой промышленностью, а не сельским хозяйством, на чём настаивали Бухарин и Рыков.
В этом и заключался смысл идеи Сталина о возможности построения социализма в одной стране. Вот почему Сталин и растолковывал в который раз:
«Тезисы Гриши (Зиновьева. – Ю.Ж.) на деле исходят из того, что: 1) стабилизация кончается или уже кончилась; 2) мы вступаем или уже вступили в полосу революционных взрывов… В данной исторической обстановке вся эта установка, по-моему в корне неправильна… Я думаю, что: 1) стабилизация не кончилась, хотя она была и остаётся непрочной… 4) в результате мы имеем не новую полосу бурного натиска революции, а продолжение стабилизации».
Если бы Сталин в письме от 3 июня только тем и ограничился, то смог бы «сохранить лицо». Но нет, далее он не просто поддержал Бухарина, но и пошёл вместе с ним на опаснейшую подмену. Вместо выяснения, как же быть с НЭПом, с индустриализацией, что и вытекало из постановки им же вопроса о стабилизации, Сталин сделал самодовлеющими частные проблемы стратегии Коминтерна, практически не имевшие значения. Ведь ничего из происшедшего изменить уже было нельзя. А учесть полученный опыт в будущем также оказалось невозможным.
«Задача состоит в том, – продолжал указания Сталин, – чтобы продолжить политику собирания сил и единого фронта… Отсюда решительная борьба против Зиновьева и Троцкого, ведущих линию на раскол профдвижения, против единого фронта». Перейдя же к конкретным фактам, обрушился на одного Зиновьева. Причём не только прямо использовал некоторые положения, высказанные Бухариным в письме от 1 июня. Пошёл дальше, полностью встав на позиции правых.
«Тезисы Зиновьева, – потребовал генсек, – надо отвергнуть целиком как ликвидаторские, и противопоставить им свои тезисы. Отклонение тезисов Гриши может вызвать шантаж насчёт отставки, чего пугаться не следует ни в коем случае».
Далее же Сталин неожиданно расширил круг проблем международного характера, которые следовало предъявить Зиновьеву как обвинение: «Обязательно учесть важнейшие ошибки Зиновьева в вопросе об английской забастовке, о Пилсудском и Китайской революции (председатель ИККИ предложил китайской компартии выйти из Гоминьдана, националистической революционной партии, в которую она входила. – Ю.Ж.). Нет гарантий, что такие ошибки не повторятся в работе Зиновьева и его сторонников»[199]199
Письма И.В.Сталина. С. 62–67.
[Закрыть].
Получив письмо Сталина, 5 июня ПБ вернулось к вопросу, который рассматривало уже трижды, и утвердило проект тезисов об уроках английской забастовки с поправками, принятыми комиссией Политбюро[200]200
Политбюро… и Коминтерн… С.379.
[Закрыть].
Ход заседания Молотов описал Сталину так: «Шестичасовую дискуссию мы, в общем, провели недурно. Особенно хороши были две речи Бухарина и вторая речь Томского… Троцкий голосовал за Зиновьева и ни единым словом на ПБ не критиковал (его)… Некоторые из твоих замечаний мы дополнительно учли в комиссии. Не вошли только тезисы о Китае и Польше. Это жаль»[201]201
Там же. С.382-382
[Закрыть].
Недоработку наверстали, и весьма быстро, Сталин и Бухарин. В сделанных ими в один и тот же день, 8 июня, скорее всего, по взаимной договорённости, докладах: Сталина – «Об английской забастовке и событиях в Польше», в главных железнодорожных мастерских Тифлиса, Бухарина – «Вопросы международной революционной борьбы» на Московском партактиве.
К каким же выводам пришли два партийных лидера?
Анализируя наиболее значимые для мирового коммунистического движения события за рубежом, Сталин вроде бы подтвердил приверженность положению о сохранявшейся стабилизации капиталистической системы. Только на этот раз – как-то неуверенно, противоречиво, что до XIV съезда ему не было свойственно.
«Забастовка в Англии, – сказал генсек, – показала, что решение Коммунистического интернационала (принятое 15 марта 1926 года на VI расширенном пленуме ИККИ. – Ю.Ж.) о временном и непрочном характере стабилизации является совершенно правильным… Но если неправильно положение о прочности стабилизации капитализма, то столь же неправильно положение о том, что стабилизация кончилась, что она ликвидирована и что мы вступили теперь в период высшего подъёма революционных бурь».
Не растолковав до конца (а возможно, он не мог этого сделать), тем самым Сталин оказался глашатаем взглядов правых, призывавших, раз стабилизация существует, укреплять единый фронт трудящихся вне зависимости от их принадлежности к реформистским профсоюзам и социал-демократии. Всячески сохранять и укреплять их инструмент – Англо-русский комитет.
«Ход и исход забастовки (в Великобритании. – Ю.Ж.) не могут не убеждать рабочие массы Англии в негодности старых руководителей, в негодности старых вождей, выросших в школе старой английской компромиссной политики. Они не могут не понять, что старых вождей надо заменить новыми, революционными вождями».
Сталин окончательно запутал и себя, и своих слушателей, тут же осудив попытку компартии Польши создать такого рода единый фронт с Пилсудским, движение которого поначалу рассматривалось как революционное, «за крестьян против помещиков, за рабочих против капиталистов».
