Текст книги "Сталин. Шаг в право"
Автор книги: Юрий Жуков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 33 страниц)
Жуков Юрий Николаевич
СТАЛИН. Шаг вправо
Предисловие
Горе вам, прибавляющим дом к дому, присоединяющим поле к полю, так что другим не остаётся места, как будто вы одни поселены на земле.
Ветхий Завет. Исаия, 5,8
Всякий мало-мальски серьёзный внутрипартийный кризис вызывается серьёзными хозяйственными затруднениями.
А.И.Микоян. К вопросам хлебной кампании, Большевик, 1926, № 19–20
В марте 1921 года, на четвёртом году революции, Ленину пришлось признать полную несостоятельность вызванной Гражданской войной и иностранной интервенцией организации народного хозяйства, получившей название «военный коммунизм». Признать невозможным продолжать его. Отказаться от него. Настоять на переходе к новой экономической политике (НЭПу), означавшей, по общему признанию, отступление от завоеваний Октября. Возвращение, пусть и в ограниченных пределах, под контролем государства, капиталистических отношений.
НЭП основывался на свёртывании продразвёрстки – принудительного и неограниченного изъятия у крестьян продукции их труда, на введении строго фиксированных налогов, поначалу не в денежной, а товарной форме. На восстановлении взамен существовавшего в городах распределения продуктов питания, одежды, всего прочего частной торговли, которая всего два года спустя сосредоточила в своих руках 90 % товарооборота. На допуске к хозяйственной деятельности частников-нэпманов, которым разрешили владеть денационализированными предприятиями, брать их в аренду, а иностранным гражданам – получать их в концессию.
По-настоящему торговля окрепла лишь после завершения в 1924 году денежной реформы. С заменой ничего не стоивших расчётных знаков на червонец (1 рубль выпуска 1924 года оказался равен 50 миллиардам рублей 1921 года), приравненный к ценности довоенной десятирублёвой монеты, содержавшей 7,7 г чистого золота.
Ленин и сам был уверен, и сумел уверить большую часть партии, что НЭП – всего лишь временное отступление, позволяющее выйти из экономического кризиса и продержаться до победы мировой пролетарской революции, которой и предстояло решить все хозяйственные проблемы. Спасти советские республики от неминуемого в противном случае краха – и экономического, и политического.
Однако всего два года спустя НЭП начал обнаруживать серьёзнейшие недостатки. Он так и не смог вывести страну из состояния разрухи.
Около трети из 13697 национализированных в начале революции заводов и фабрик, шахт и рудников, как и всё последнее время, бездействовали. Работали ещё около трети предприятий – мелких, оказавшихся в собственности или в аренде нэпманов, а также 4212 оставшихся в собственности государства (к концу 1923 года их число сократилось до 3471). Но и они из-за нехватки сырья, денег на зарплату рабочим и инженерам так и не смогли насытить рынок, в стране сохранялся товарный голод.
Если в 1913 году в стране добывали 2,1 миллиарда пудов угля и 532 миллиона пудов железной руды, то в 1923-м – 659 миллионов и 26 тысяч пудов соответственно. Только поэтому и выплавка чугуна составила 18,3 млн пудов, а стали – 36 миллионов пудов против 232 и 243 миллионов пудов в 1913 году соответственно.
Более других страдала от такого положения деревня. Ведь по отношению к 1913 году производство плугов составило 30 %, борон – 21 %, молотилок – 23 %, сеялок – 8 %, жаток – 10 %. Но в самом критическом положении оказались железные дороги. Заменить до предела изношенные паровозы и товарные вагоны просто было нечем: выпуск паровозов сократился по сравнению с 1913 годом более чем в шесть раз, а вагонов – в 20 раз!
Для того чтобы не обанкротиться, заводы и фабрики вынуждены были искусственно взвинчивать цены на свою продукции. Так, лишь затри месяца, с 1 октября 1922 по 1 января 1923, стоимость тканей возросла в четыре раза, металлоизделий (кос, серпов, кровельного железа, гвоздей, проволоки) – в три раза, а хлеба – всего в два раза. Происходящее на рынке тут же назвали «ножницами», чьи «лезвия» – цены на промышленные и сельскохозяйственные товары – расходились с каждым месяцем всё дальше и дальше.
Несмотря на подобные меры как на самих предприятиях, так и в связанных с ними многочисленных управленческих трестах начались увольнения. В середине 1922 года только биржи труда зарегистрировали по всей стране 318,7 тысячи безработных, а в ноябре следующего – уже 709,2 тысячи. Логическим результатом стало резкое уменьшение численности пролетариата. В 1913 году квалифицированных рабочих насчитывалось 2,5 миллиона, в 1921-м – 1,4 миллиона, в 1922-м – 1,2 миллиона.
Но положение даже тех, кто сохранил свои рабочие места, нельзя было назвать удовлетворительным. Их заработная плата уменьшилась до 40–60 % от довоенной, да ещё и выплачивалась с многомесячными задержками. Рабочим не оставалось ничего иного, как прибегнуть к не забытому ещё средству борьбы за свои права. В 1923 году профсоюзы зарегистрировали 2596 забастовок с 665 тысячами стачечников, а в 1924 – первой половине 1925 года – 7252 забастовки, охватившие 1,9 млн человек.
Таковым на деле оказался НЭП для промышленности, для пролетариата, объявленного гегемоном, то есть руководителем переустройства общества, основой РКП, вставшей у власти. Зато деревня благодаря тому же НЭПу начала быстро возрождаться.
В 1924 году почти полностью удалось восстановить довоенные посевные площади. Уже благодаря только тому валовый сбор хлеба начал резко возрастать. Если в 1913 году он составлял 5,4 миллиарда пудов, в 1922-м, после длительной засухи, когда было потеряно посевное зерно, – 1,9 миллиарда, то в 1923-м – 3,1 миллиарда, в 1924-м, несмотря на крайне неблагоприятные погодные условия, – 3,1 миллиарда. Подобного роста удалось достичь даже при том, что количество лошадей – единственной в деревне тягловой силы – сократилось по сравнению с 1913 годом в три раза, а урожайность из-за незнания элементарной агротехники оставалась крайне низкой: в Германии в 1913 году с гектара собирали 24,1 центнера пшеницы, в России – 8,3; в 1923 году в Германии – 19,7 центнера, в СССР – только 6.
Медленнее, что было вполне естественным, возрождалось животноводство. В 1913 году в стране насчитывалось 98 миллионов коров, 81 миллион овец, 19 миллионов свиней; 10 лет спустя – 40 миллионов коров, 56 миллионов овец, 9 миллионов свиней.
Вместе с благосостоянием росло в деревне и расслоение крестьян на бедняков, середняков, кулаков – на те традиционные для России группы сельского населения, которые появились ещё в конце XIX века, но точные характеристики которых советские экономисты-аграрники никак не могли дать. Действительно, как же их определять? Только ли по величине собираемого урожая, по наличию в хозяйстве лошадей, их числа или по величине надела – действительного, а не скрываемого для уменьшения налога?
Помимо ответов на эти вопросы следовало учитывать и не менее существенное. Чернозём на Украине, в Северном Кавказе с одной десятины (гектара) давал хлеба в несколько раз больше, нежели в центральных районах России. Наконец, у крестьянина, помимо земледелия, вполне могли быть и иные источники дохода – кустарные промыслы, владение сельской лавкой, мельницей, крупорушкой.
Большинство экономистов при определении расслоения деревни учитывали главным образом объём товарного хлеба, то есть идущего на продажу, на рынок. Такой подход давал следующую градацию: 41 % крестьянских дворов или 37 % деревенского населения обрабатывали до 2 десятин и давая всего 15 % валового сбора зерна, вынуждены были сами покупать хлеб; 12 % крестьянских дворов или 14 % жителей деревни, обладавших наделами от 10 десятин и более, производили 60 % всего товарного хлеба. Наконец, треть последних хозяйств – 4 % от общего их числа – обеспечивала половину тех самых 60 %, что и шли на рынок.
Первую категорию крестьян, в основном безлошадных, относили к беднякам, вторую – к зажиточным, третью – к кулакам. Остальные же 47 % крестьянских хозяйств, или половина жителей деревни, дававшая 39 % товарного хлеба, считалась середняками.
Иные экономисты, исходя из другого критерия – величины наделов, – приходили к тем же выводам. По их подсчётам, избытком хлеба, и идущим на рынок, располагали крестьяне, обрабатывавшие наделы в 5 и более десятин, – 29 % жителей деревни. А имевшие наделы в 9 и более десятин, то есть 14 % крестьян, давали 60 % всего товарного хлеба. Ну, а как назвать эту группу – зажиточными или кулаками, – пока никого особенно не волновало.
Так со всей очевидностью обнаружилось, что благоденствует далеко не всё крестьянство. Лишь десятая его часть. А половина же, середняки, едва сводят концы с концами. Выяснилось и иное. Обогащение верхушки деревни основывается не столько на обработке официально показывавшейся налоговым органам величины надела. Основной доход давала незаконная аренда земли у бедняков, доводившая площадь отдельных хозяйств до 100 десятин, а также использование фактически утративших землю бедняков как наёмную рабочую силу – батраков. Воцарившаяся повсеместно чудовищная эксплуатация бедняков своими же односельчанами, во имя уничтожения которой и была совершена Октябрьская революция, принимала вопиющие формы.
Ежемесячные сводки ОГПУ, направляемые членам высшего руководства страны, бесстрастно сообщали: «Распространение батрачества, эксплуатируемого кулачеством на самых кабальных условиях, наблюдается во всех районах Союза… В Киргизском крае (ныне Казахстан. – Ю.Ж.) она (эксплуатация. – Ю.Ж.) носит прямо рабовладельческий характер, и батраки работают здесь за одно только питание… В Иваново-Вознесенской губернии батраки-женщины работают целое лето за 5-10 пудов хлеба и ситцевый платок. В Царицынской, Саратовской, Кустанайской губерниях, в Кубано-Черноморской области батраки часто работают за один хлеб».
Казалось бы, советская власть должна была немедленно вмешаться, навести революционный порядок. Начать борьбу с новыми эксплуататорами – врагами трудящихся. Однако на деле власть встала на сторону кулаков. В начале апреля 1925 года правительство СССР узаконило батрачество, утвердив «Правила об условиях применения наёмного труда в крестьянском хозяйстве», предусматривавшие всего лишь запрет найма подростков моложе 14 лет, оплату труда не ниже установленного государством минимума, предоставление выходного один раз в неделю и обязательность уведомления об увольнении за две недели.
Одновременно было опубликовано и постановление, узаконившее прежде запрещённую аренду земли.
Так НЭП добрался и до деревни, до крестьянской массы.
Подобный неожиданный поворот во внутренней политике глава правительства СССР А.И.Рыков объяснил следующим образом: «Совершенно очевидно, что превратить 40 процентов безлошадных крестьян в лошадных, снабдив их при этом мёртвым инвентарём (плугами, боронами, жнейками и т. п. – Ю.Ж.) и так далее, мы не сможем даже на протяжении большого количества времени». И добавил: «Развёртывая капитализм в сельском хозяйстве, мы смогли бы в большей мере, чем до сих пор, повернуться лицом к бедняку и середняку». Заявил это не в узком кругу единомышленников, а на 14-й партконференции в апреле 1925 года, почему сказанное вскоре и стало официальным лозунгом – «Лицом к деревне».
Рыков с такими идеями оказался не одинок. Ещё один из власть предержащих, Н.И. Бухарин, возомнивший себя после смерти Ленина главным теоретиком большевизма, высказал такие же, более чем странные для марксиста, для коммуниста мысли. В статье, опубликованной в июньском номере органа РКП, журнале «Большевик», утверждал: «Зажиточная верхушка крестьянства и середняк, который стремится стать зажиточным, боятся сейчас накоплять… Излишняя боязнь наёмного труда, боязнь накопления, боязнь прослойки капиталистического крестьянства и т. п. может привести нас к неправильной экономической стратегии в деревне. В общем и целом, всему крестьянству, всем его слоям нужно сказать: обогащайтесь, накапливайте, развивайте своё хозяйство».
В деревне Рыкова и Бухарина услышали. Сводки ОГПУ сразу же уведомили руководство страны об изменениях в настроениях крестьян – кулаков, заговоривших о том, что «советская власть поправела, так как обращает внимание на нас», «коммунисты сдаются без боя, и власть снова переходит к зажиточным», и бедняков, уже не скрывавших своих оценок происходящего: «Наш злейший враг – это НЭП, который нам не нужен, ибо при нём нас эксплуатируют».
Кулаки не только говорили. Они двинулись к цели, указанной им Рыковым и Бухариным. «Отмечается, – информировало верха ОГПУ, – громадное количество кабальных сделок, случаев продажи и сдачи в аренду (бедняками. – Ю.Ж.) значительных наделов земли за бесценок, нередко за два пуда муки десятина».
Не имея возможности обрабатывать свои наделы, но и не желая идти в батраки, бедняки в поисках заработка уходили в города, где оказывались… безработными. Разумеется, не получавшими пособия. «В Москве, – отмечало ОГПУ, – они ночуют на улицах и бульварах, занимаются попрошайничеством, а женщины – проституцией».
В стране нарастало социальное напряжение. Казалось, оно вот-вот разразится катастрофой. Однако в начале августа 1925 года забрезжила надежда, что всё обойдётся.
Центральное статистическое управление (ЦСУ) сообщило, что, по его прогнозам, урожай хлеба будет огромным, намного выше среднего – примерно 4,2 миллиарда пудов, – означающий товарные излишки в миллиард пудов, из которых 600 миллионов без малейшего ущерба для населения страны можно продать за рубеж. И Наркомат внешней торговли поспешил воспользоваться весьма благоприятной конъюнктурой. Высокими ценами на биржах из-за отсутствия сведений об урожае в Канаде и Аргентине – основных мировых экспортёров зерна.
Более чем возможный большой доход позволял получить такое положительное сальдо, которое и предотвратит хозяйственный крах, позволит помочь беднякам ссудами, ослаблением налогового гнёта, а также повысить зарплату рабочим и служащим. Профинансировать промышленность, обеспечив её рост примерно на 60 %. Вот тогда-то и сбудутся поддерживаемые Сталиным давние планы Ф.Э. Дзержинского, главы Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), руководившего всей государственной промышленностью.
Сначала поднять добычу угля, железной руды, цветных металлов, производство чугуна и стали до довоенного уровня, а затем и превысить его, благодаря чему вернуть к жизни все те заводы и фабрики, которые бездействовали вот уже семь лет. И начать – строго по тщательно выверенному пятилетнему плану – строительство предприятий в соответствии с новейшими достижениями западной техники.
В свою очередь они дадут коллективизированной деревне без бедняков и кулаков десятки тысяч тракторов, тысячи грузовиков, столько сельскохозяйственной техники, сколько ей требуется. Одновременно начнётся производство удобрений для повышения урожайности. И только тогда Советский Союз превратится из страны не просто аграрной, но ещё и отсталой, в промышленно развитую державу, встающую в один ряд с США и Германией, Великобританией и Францией.
…Ещё в апреле 1923 года, на XII съезде РКП, заговорили о необходимости для СССР индустриализации. На ней, сменившей бы исчерпавший себя НЭП, настаивал Троцкий в докладе «О промышленности». Но тогда его предложение отклонили по трём причинам.
Во-первых, из-за того, что тот счёл непременным условием для столь кардинальной экономической реформы обязательное подчинение Госплану всех наркоматов, отвечающих за народное хозяйство: внешней торговли, продовольствия (вскоре переименованного в Наркомат внутренней торговли), земледелия, путей сообщения, ВСНХ, финансов.
Троцкого заподозрили в бонапартизме. В желании наркома по военным и морским делам подчинить сёбе реорганизованный Госплан и тем самым фактически сосредоточить в своих руках всю власть, загодя заняв место умиравшего Ленина.
Во-вторых, имелась ещё одна, объективная причина признать индустриализацию несвоевременной. На проведение её у страны просто не было денег. Единственный по общему признанию источник финансирования столь грандиозных планов – экспорт – пока не только не превышал импорта, но и был намного меньше его. В 1920/21 году отрицательное сальдо внешней торговли составило 191 миллионов золотых рублей, в 1921/22-м – 206,9 миллиона в 1922/23-м – 14,6 миллиона. Потому на XII партсъезде, не отвергая индустриализации, решили для её осуществления дождаться появления необходимых средств. Тех, которые удастся накопить благодаря постепенному наращиванию объёмов продажи за рубежом нефти и нефтепродуктов, лесоматериалов, хлеба, льна, пушнины, марганца. А пока большую часть расходных статей бюджета направлять на подъём сельского хозяйства, на поддержу разорённого крестьянства.
В-третьих, побуждала пока не торопиться с индустриализацией и твёрдая убеждённость в непременной и скорой победе мировой пролетарской революции. Сначала, разумеется, в Германии с её мощной промышленностью, которая и позволит решить все отечественные проблемы. Для того Москва, используя Коминтерн, пыталась сделать всё возможное и даже невозможное, лишь бы избежать ошибок прежних лет – 1920 и 1921 годов, обернувшихся тяжёлыми поражениями немецкого рабочего класса.
И вот всего два года спустя отпали все былые возражения. Отпали сами собой.
Троцкий лишился открытой поддержи даже своих верных сторонников после издания в конце 1924 года ставшей скандальной одиозной книги «Уроки Октября», в которой изобразил вождём революции 1917 года не Ленина, а себя. Оскорбил тем всех без исключения членов партии. Окончательно растаяла надежда на успех немецкого пролетариата прийти к власти. Зато экспорт 1923/24 года превзошёл все ожидания: впервые дал положительное сальдо во внешней торговле – 132 миллиона золотых рублей. И пусть они ещё не покрыли всей накопившейся задолженности Западу, всё же подтвердили правильность избранной стратегии.
Вот теперь, посчитало руководство страны в августе 1925 года, и можно начинать переориентацию экономики с сельского хозяйства на промышленность. Для начала утвердило заказ в Великобритании на 150 миллионов рублей для ВСНХ. Обязало Наркомат труда подготовить плановое повышение зарплаты рабочих до довоенного уровня. И опасаясь, что из-за высокого урожая цены на хлеб внутри страны упадут слишком низко, нанеся крестьянам ощутимый ущерб, обязало заготовительные органы платить за пуд не меньше рубля.
Таким положение было к началу августа. В конце месяца всё стало резко меняться к худшему. Мировые цены на зерно пошли вниз, достигнув уровня в полтора рубля. Между тем отечественные производители, главным образом земледельцы Украины и Северного Кавказа, стали отказываться продавать свой хлеб дешевле двух рублей. Решили последовать совету Рыкова и Бухарина «обогащаться», ничем при этом не рискуя: не продадут в текущем году, сбудут в следующем, когда, может быть, урожай окажется небольшим.
Руководству страны пришлось поспешно заняться корректировкой. Предложить закупить 780 миллионов пудов хлеба вместо миллиарда, а на экспорт направить всего 325 миллионов, чуть ли не вдвое меньше запланированного, – тот минимум, за который уже была получена валюта. А чтобы заинтересовать крестьян в массовой продаже зерна, последовало решение о восстановлении государственной монополии на производство 40-градусной водки, об отмене тем самым сухого закона, введённого царским правительством ещё осенью 1914 года, чтобы хоть чем-то восполнить товарный голод, – иного варианта руководство не нашло.
Но цены, несмотря на все предпринимаемые меры, продолжали расти. На хлеб, мясо, молоко, масло… Повысить же зарплату так и не удалось. И потому на крупнейших заводах СССР в Ленинграде, Москве, Сормове, Мариуполе, Днепропетровске, Харькове, Николаеве, других вновь начались забастовки. В августе их было 30, в сентябре уже 55. Продолжительных – по месяцу и дольше, многочисленных – до двух, двух с половиной тысяч стачечников.
Но вместо того, чтобы прежде всего попытаться исправить положение, для чего понять первопричину кризиса, руководство начало сводить счёты друг с другом. И не случайно. Признать, что взвинтили цены на хлеб, сорвав экспортно-импортный план, крестьяне зажиточные и кулаки, означало и признать ошибочность экономической стратегии, выраженной лозунгом «обогащайтесь». Открыто отказаться от неё, дезавуировав Бухарина и Рыкова. Даже, может быть, поставить вопрос о выводе их из руководства – из Политбюро.
Не без основания опасаясь именно такого развития событий, Рыков и Бухарин ополчились на тех, кто и являлся их постоянными оппонентами, категорическими противниками опоры на зажиточных и кулаков. На Г.Е. Зиновьева – главу Коминтерна и председателя исполкома Ленинградского совета. На Л.Б. Каменева – главу Совета труда и обороны, одного из двух высших государственных органов СССР, согласовывавшего хозяйственные и финансовые планы, контролировавшего их исполнение, и, кроме того, председателя Московского совета. На Г.Я. Сокольникова – наркома финансов. На Н.К. Крупскую – вдову Ленина, попытавшуюся первой, однако безрезультатно, критиковать теоретические новации Бухарина.
Скорее всего, атака Рыкова и Бухарина сразу же захлебнулась бы, если бы не неожиданная поддержка Сталина, не отказавшегося от своей твёрдой позиции противника кулаков и рьяного защитника индустриализации. Тогда же, в октябре 1925 года, говорившего: «Индустриализация является основным средством сохранения самостоятельности нашей страны… Без индустриализации наша страна рискует превратиться в придаток мировой капиталистической системы». Однако он ещё в начале года окончательно разошёлся с Зиновьевым и Каменевым. Отказался поддерживать их стремление изгнать Троцкого из Политбюро и помнил, что именно они два года назад собирались отправить его в отставку.
И вот теперь всё выглядело так, будто Сталин не столько перешёл на сторону Рыкова и Бухарина, сколько воспользовался обстоятельствами, чтобы поквитаться со старыми недругами. Правда, вполне возможно и иное объяснение происшедшего. Сталин остался верен идее необходимости форсированной индустриализации, только счёл время для её начала неподходящим: у страны пока ещё не было для того достаточных сил и средств. Но об этом мы никогда не узнаем. Можем лишь строить предположения да догадки…
Как бы то ни было, как генсек Сталин стал потворствовать именно тем, кого три года спустя сам же и объявит лидерами правого уклона. Организовал снятие И.А. Зеленского – секретаря Московской парторганизации и верного соратника Каменева, заменив его Н.А.Углановым – креатурой Бухарина. Снял и секретаря Ленинградской парторганизации П.А.Залуцкого, всегда и во всём поддерживавшего Зиновьева. На его место провёл своего старого друга С.М.Кирова.
Вдобавок ко всему Сталин оказался одним из тех, кто в самый последний момент снял доклад Каменева «О хозяйственном положении» с повестки дня XIV съезда, открывшегося 18 декабря 1825 года только для того, чтобы делегаты не обсуждали причины срыва всех планов развития страны. Вынудил Каменева, а также Зиновьева, Сокольникова и Крупскую обратиться к съезду весьма своеобразным способом – посредством выпуска брошюры «Некоторые материалы по спорным вопросам», имевшей гриф «Совершенно секретно». Но они ничего так и не добились.
XIV партсъезд не ограничился только тем, что всеми правдами и неправдами избежал обсуждения вопросов экономики. Именно на нём отношения между членами ПБ перешли допустимые рамки. Дискуссия, ранее являвшаяся чуть ли не непременной при поиске кардинальных решений, стала формой сведения старых счётов, предъявления новых.
Превратилась в политическую склоку. Только в такой атмосфере и смогло появиться облыжное обвинение Каменева в «ликвидаторстве», «пораженчестве» – в том, что тогда приравнивалось чуть ли не к меньшевизму, извечно враждебному большевизму.
Более того, «большинство» – трое из семерых членов ПБ: Бухарин, Рыков и Томский, – возникшее летом 1924 года, после смерти Ленина, сумело, опять же воспользовавшись поддержкой Сталина при необъяснимом нейтралитете Троцкого провести в одной из резолюций требование: «Дискуссия по решениям съезда не может и не должна быть допущенной». Как очень скоро выяснилось, запрет относился только к «меньшинству» – к Зиновьеву Каменеву, но никак не к «большинству».
Хотя XIV партсъезду и удалось уклониться от обсуждения вопросов народного хозяйства, переживавшего острый кризис, ему всё же пришлось принять резолюцию по отчёту ЦК (по докладам Сталина и Молотова), определявшую генеральную линию развития страны, гласившую: «Вести экономическое строительство под таким углом зрения, чтобы СССР из страны, ввозящей машины и оборудование, превратился в страну, производящую машины и оборудование, чтобы таким образом СССР в обстановке капиталистического окружения отнюдь не мог превратиться в экономический придаток капиталистического мирового хозяйства».
Правда, резолюция имела вместе с тем и серьёзнейшую оговорку: «Развивать нашу социалистическую промышленность на основе повышения технического уровня, однако в строгом соответствии как с ёмкостью рынка, так и финансовыми возможностями государства».
Такая явная двусмысленность и привела к новым дискуссиям, к новым столкновениям в ПБ.
