Текст книги "Сталин. Шаг в право"
Автор книги: Юрий Жуков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)
Порадовал сторонников индустриализации: на капитальные работы в промышленности предполагается направить на 100–150 миллионов рублей больше, чем в уходящем году. И объяснил только кажущееся падение эффективности капитальных затрат в четыре раза по сравнению с 1924/25 годом. Основная причина того, указал Рыков, заключается во включении в них расходов на капитальный ремонт наихудших по состоянию и наиболее разрушенных предприятий, а также о начале постройки новых.
Но даже и в столь радужных перспективах глава правительства, углядел недостатки.
«Рост производства средств производства, – отметил он, – будет положительным с точки зрения индустриализации, переоборудования транспорта и увеличения обороноспособности, но таит в себе некоторые опасности, так как может отразиться на устойчивости рыночных отношений». Напомнил, что «снижение розничных цен на 10 % значительно увеличивает платёжеспособный спрос населения», почему «положение на рынке в будущем году может оказаться несколько более напряжённым и трудным, чем в текущем».
Так исподволь Рыков продолжал внушать участникам пленума неприязнь к индустриализации.
Тем не менее в целом Рыков всё же сделал положительный прогноз. «Ближайший год, – твёрдо пообещал он, – должен явиться новым шагом вперёд в деле индустриализации страны, усилении влияния и мощи рабочего класса Союза и обеспечения побед социализма»[418]418
РГАСПИ. Ф.17, оп.2, Д.297, л.3-55.
[Закрыть].
Несмотря на все постоянные оговорки и предупреждения доклад Рыкова выглядел вполне оптимистичным, почему и вызвал сомнения только у одного члена ЦК – у Пятакова, слишком хорошо знавшего и состояние, и проблемы экономики страны по прежней работе заместителем председателя ВСНХ СССР.
«К сожалению, – начал он выступление, фактически превратившееся по своей продолжительности в содоклад, – к обсуждению были предложены не контрольные цифры, а только общие хозяйственные директивы на 1927/28 год, притом в столь общих формулировках, со столь неопределённым количественным выражением, что при анализе этих хозяйственных директив буквально под пальцами ничего осязательного не остаётся».
Не ограничившись общей констатацией, Пятаков тут же привёл примеры, подтверждающие его столь нелестную оценку доклада Рыкова. «Как сформулирована директива, – указал он, – по важнейшему вопросу, который и определяет ход и течение хозяйственной жизни на многие годы вперёд, – по вопросу о капитальном строительстве? Сформулирована так: капитальные вложения в 1927/28 году должны возрасти по сравнению с текущим годом и направляться в первую очередь по линии тяжёлой индустрии, транспорта и жилья».
Не размениваясь далее на мелочные придирки, Пятаков объяснил участникам пленума, в чём же заключаются самые существенные ошибки главы правительства.
«Одним из больших недостатков этого доклада, – разъяснял Пятаков, – и предложенного проекта резолюции является то, что они представлены не на основе контрольных цифр, а „вообще”. Конечно, пленум не может ещё утвердить контрольные цифры. В них очень много технических моментов, они ещё далеко не совершенны, хотя и совершенствуются с каждым годом. Но в то же время выносить точные директивы с количественным выражением по определённым, важнейшим хозяйственным вопросам и коренным проблемам хозяйственной политики можно будет и нужно будет на основании анализа контрольных цифр».
Пятаков не остановился на том. Продолжил разносную критику.
«Вторым недостатком, – указал он, – обсуждения хозяйственных перспектив будущего года является отсутствие пятилетней перспективы. Вы знаете, что хозяйство наше вступило в период реконструктивный. Проблема основного капитала, проблема капитальных работ стала основным требованием нашей хозяйственной политики. В этих условиях надо рассматривать хозяйственный план по меньшей мере в разрезе пятилетки. Недаром докладчик о капитальном строительстве на февральском пленуме товарищ Куйбышев говорил: „Без неё, без перспективной пятилетки, мы не только не можем планировать, но без этой пятилетней перспективы мы не можем жить“. И дальше: „Вопросу о пятилетке должно быть придано огромное значение, пятилетний план для промышленности должен быть во что бы то ни стало построен”. Эти слова совершенно правильны, совершенно верных «Я напоминаю, – продолжал Пятаков бить в самую болезненную для Рыкова и его доклада точку, – что более года назад, в апреле 26 года, пленумом были отвергнуты наши (оппозиции. – Ю.Ж.) поправки, которые касались как раз и этой темы. В наших поправках мы предлагали: „Годовой план должен рассматриваться в качестве определённой части пятилетнего перспективного плана. Годовой план должен в соответственной части осуществлять те задачи, которые намечены по пятилетнему плану”.
Но Пятаков не был бы Пятаковым, если бы не напомнил слушавшим его и об ином, убийственном для Рыкова.
«Эта оппозиционная поправка, – пояснил бывший заместитель руководителя ВСНХ СССР, заместитель Куйбышева, – была отвергнута. Благодаря этому мы потеряли почти целый год. В феврале (1927 года. – Ю.Ж.) пленум ЦК принял правильное решение, с некоторым опозданием, но правильное: „Обязать Политбюро ускорить разработку ориентировочного пятилетнего плана развития народного хозяйства в части промышленности и транспорта с таким расчётом, чтобы все хозяйственные планы на будущее (то есть на 27/28 год, о котором мы сейчас говорим) исходили из их взаимной увязки и установленных перспектив развития как отдельных отраслей хозяйства, так и регионов”.
Это постановление было принято единодушно. Я спрашиваю, где эти установления, на основании чего, каких установленных перспектив можем мы оценивать размер капитальных работ будущего года?
Установления перспектив нет».
Указывая на то, Пятаков подчёркивал: пленум ЦК не помнит о своём собственном решении от 8 февраля 1927 года, не проверяет его исполнение. Указывал и на полное бездействие ПБ, бездействие, да ещё вдвойне, Рыкова – и как члена ПБ, и как главы правительства, который должен был организовать подготовку пятилетнего плана, тем более что основа того имеется, созданная как комиссией Госплана СССР во главе с С.Г.Струмилиным, так и особым совещанием по воспроизводству основного капитала при ВСНХ СССР, которое до недавнего времени возглавлял он сам.
Лишь затем Пятаков перешёл к содержательной части разбираемого им доклада.
«В проекте директив, вами предложенном, – отметил он, – в пункте 5-м сказано: „Всё развёртывание хозяйственной деятельности в текущем году было, в общем и целом, бескризисным, свидетельствующим о значительном улучшении планового руководства хозяйством нашей страны". Но разве можно так писать? Разве можно сказать, что истекший год был бескризисным? А рост безработицы?..
Товарищ Рыков говорил, что есть рост только крестьянской безработицы, что, замечу, само по себе также является показателем кризиса… до начала 1926 года идёт сравнительно быстрый рост числа занятых рабочих. После этого почти стабильное состояние. С этого момента безработица начинает быстро возрастать».
В подтверждение своих слов Пятаков сослался на цифры, опубликованные в журнале «Статистическое обозрение» (июльский номер, страницы 41–43) о числе безработных, зарегистрированных на 281 бирже труда СССР:
1.10.26 – 1087 тыс. 1.01.27 – 1310 тыс.
1.11.26 – 1163 тыс. 1.02.27 – 1350 тыс.
1.12.26 – 1254 тыс. 1.03.27 – 1407 тыс.
1.04.27 – 1477 тыс.
Он сделал единственно возможный, как полагал, прогноз, основанный исключительно на перспективе развития промышленности: «Число безработных у нас не уменьшится, а будет возрастать. По крайней мере, в течение ближайших пяти лет». И добавил не менее существенное, проигнорированное Рыковым: «Рост безработицы создаёт огромное давление против абсолютно необходимых процессов рационализации производства».
Разумеется, затронул Пятаков и ту проблему, которую Рыков старательно обходил. Сознательно, ибо она противоречила его радужным предсказаниям. «Пятилетняя перспектива развития потребления промышленных товаров, – отметил Пятаков, – намеченная в новой пятилетке ВСНХ, говорит нам, что по девятнадцати товарам личного потребления в 1926-27 году достигла 76,8 % довоенной душевой нормы… Лишь к 1930-31 году мы достигнем довоенного уровня, а в 1931-32 на 5 % превысим довоенный уровень…
По некоторым товарам мы имеем более разительную картину. По шерстяным тканям, например, душевое потребление составило 3 рубля 12 копеек по ценам 1926-27 года, а к 1931-32 году он будет составлять 2 рубля 80 копеек. Нужно добавить к этому, что душевое потребление водки в этой перспективе дойдёт в 1931-32 году до 60 % довоенного уровня, то есть рост потребления промышленных товаров не заместит водку».
Обратился Пятаков и к ещё одному «очень грозному, – по его словам, – явлению. Началось это в прошлом году, но в этом году продолжилось. Я говорю о накоплениях натуральных запасов хлеба в руках зажиточной верхушки деревни. Если память мне не изменяет, эти натуральные запасы раньше исчислялись для этого года в 600–700 миллионов пудов, а сейчас они уже исчисляются цифрой 870 миллионов пудов… Этот хлеб скапливается, прежде всего, в руках кулацкой верхушки и в верхнем слое середняка, который уже граничит с кулаком… Разве накопление этих натуральных запасов хлеба является положительным явлением, которое можно засчитать в актив нынешней политики? Разве можно засчитать в актив то, что мы имеем такое «изживание» товарного голода? Конечно нет».
Так Пятаков охарактеризовал насущные, требующие решения задачи народного хозяйства в самое ближайшее время – усиление кулацкой опасности, сохранение товарного голода. И перешёл к не менее важной теме.
«На апрельском пленуме ЦК, – рассказал Пятаков, – у меня был разговор со Сталиным. Товарищ Сталин говорил: „Вложения в нашу промышленность за этот год, давшие цифру в 1300 миллионов рублей, говорят сами за себя“ Я ответил ему с места: „Гораздо меньше”, на что товарищ Сталин возразил: „Извините меня, товарищ Пятаков, но вы тут просчитались немного”.
Я утверждаю, что тут просчитался не я, а Сталин. Вложений в 1 миллиард 300 миллионов рублей не было, ибо в эту сумму входит не менее 400 миллионов амортизационных отчислений, а это сбивает с толку».
«Когда говорят о капитальных вложениях, – пояснил Пятаков, – надо говорить о капитальных вложениях. Когда мы говорим о капитальных работах, тогда нужно принимать во внимание и работу за счёт амортизационных отчислений, поскольку в объём капитальных работ входят и те работы, которые направлены на восстановление уже существующего и выбывающего из строя основного капитала».
На этот раз Сталин не возразил, и Пятаков перешёл к не менее важной проблеме – финансированию индустриализации.
«Я утверждаю, – заявил он, – что при осуществлении правильной политики необходимые (на индустриализацию) средства достать можно.
Голос: Где?
Пятаков: У нас в стране. Вопрос о средствах вовсе не такой простой, как вам кажется.
Уханов (председатель исполкома Моссовета): Бедный карман!
Пятаков: Если рассуждать с точки зрения покупателя, то конечно, больше средств, чем у меня есть в кармане, затратить не могу.
Орджоникидзе: Конечно.
Пятаков: Но если я говорю о классовом обществе, а в нашем обществе классы ещё есть, то вопрос о средствах превращается в вопрос о правильной классовой политике… Мы имеем доходы различных классов и групп. Мы имеем доходы нэпмана, мы имеем доходы кулака, мы имеем непроизводительное проедание средств бюрократией… Если вы говорите о средствах, то прежде всего надо поставить основной вопрос нашей экономической политики – вопрос о перераспределении нашего национального дохода.
Ворошилов: Хлёсткая фразеология!
Пятаков: Если вы говорите о том, что средств нет, товарищ Ворошилов, то вы работаете под нэпмана и кулака.
Он сразу же привёл данные о повышении доходов на душу населения всего за один год – с 1924/25-го по 1925/26-й: у крестьян в целом – +19 %, у рабочих – +26 %, у торговцев и промышленников – +46 %. Сделал из них вывод.
«Необходимо, – указал Пятаков, – с моей точки зрения: 1) произвести действительное обложение сверхприбыли в размере не менее 150 миллионов рублей; 2) в целях усиления экспорта обеспечить изъятие в порядке ссуды (путём займов и т. п.) части натуральных запасов хлеба, измеряемой 800 миллионами пудов, сосредоточенных большей своей частью в руках деревенской верхушки; 3) решительнее (проводить) политику систематического и непреклонного снижения отпускных и розничных цен и сжатия оптово-розничных „ножниц“… чтобы снижение цен распространялось главным образом на предметы широкого потребления рабочих и крестьян, без ухудшения качества… путём увеличения товарной массы и за счёт снижения себестоимости, накладных расходов, сокращения бюрократического аппарата»[419]419
Там же. Л.65-105.
[Закрыть].
Собственно, во всём предложенном Пятаковым в качестве альтернативного варианта проекта резолюции ничего нового не было. Обо многом из этого оппозиционеры говорили давно. Троцкий – начиная с XII съезда, Каменев и Зиновьев – с кануна XIV съезда. Принималось и большинством, но пока что на словах. И всё же критикуя доклад и проект резолюции большинства, Пятаков и его соратники не учли той самой проблемы, над которой бились в ПБ и СНК – подготовки к возможной войне.
За месяц до открытия пленума, 25 июня, СТО приняло постановление «Об организации центральных мобилизационных аппаратов» в составе наркоматов. РВС и Госплан СССР становились «основными рабочими аппаратами» в вопросах подготовки стран к войне. Спустя два дня ПБ решило готовить к ожидаемым событиям не только промышленность, но и население. Признало необходимым опубликовать в газетах обращение НК к трудящимся Союза в связи «с возросшей опасностью войны и попытками белогвардейцев дезорганизовать наш тыл», в «Неделю обороны» – с 10 по 17 июля – развернуть в большую пропагандистскую кампанию. Наконец, 5 июля СНК отдал распоряжение всем наркоматам представить в СТО предложения по улучшению обороны[420]420
Симонов Н.С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920–1950 годы. М.,
[Закрыть].
До тех пор, пока не были решены все эти вопросы, ни Рыков, ни другие члены ПБ не могли сказать ничего конкретного о том, как же будет развиваться народное хозяйство в приближающемся году. Вынуждены были пока отделываться общими фразами, сравнительными цифрами и процентами, ничего не указывая по существу и не слишком резко отвергая предложения своих оппонентов.
Потому-то оценка предложений Пятакова пленумом оказалась весьма неоднозначной:
«Ввиду того, что всё, что есть положительного в проекте резолюции т. Пятакова, взято из проекта резолюции ПБ ЦК или из предыдущих решений ЦК, а то, что есть в нём неправильного или специфически оппозиционного, заслуживает безусловного отклонения, проект резолюции т. Пятакова отклонить»[421]421
1996, с. 61–62.
[Закрыть].
3
Доклад Орджоникидзе, сделанный утром 5 августа, оказался более корректным.
В чём же конкретно он обвинял лидеров оппозиции?
1. «Товарищ Зиновьев 9 мая в Колонном зале по поводу 15-летия „Правды" выступил с речью, которая в завуалированной форме (выделено мной. – Ю.Ж.) обозначала по существу критику ЦК, причём беспартийные слышали речь товарища Зиновьева по радио. Товарищ Зиновьев, когда ему этот вопрос ставили, ответил: укажите мне, где же я выступал против решений ЦК, где в моей речи есть осуждение ЦК?
Ну, этого бы ещё не хватало, чтобы Зиновьев взял бы да выступил на собрании, где присутствовали беспартийные, с открытой агитацией против ЦК… Но он говорил о том, какие был разногласия на пленуме ЦК по поводу выхода из Гоминьдана, говорил о том, как „Правда” перестала быть „Правдой”. Говорил о собрании московского актива 4 апреля 27 года, стенограмму которого решено было не публиковать, приводил слова некоторых товарищей, не называя их по именам».
2. «Далее, товарищи, знаменитые проводы товарища Смилги. Товарищи пытаются разрисовать это таким образом, что, дескать, какая важность, если проводили Смилгу на Ярославском вокзале… какое сравнение имеет этот факт с ошибками в китайской революции. Дело вовсе не в том, что Смилгу кто-то хочет проводить. Пускай провожают кого хотят. Нас это нисколько не касается. Но что было, товарищи?
Смилга за явную фракционную работу снимается с работы в Госплане и постановлением Центрального комитета направляется в Хабаровск, пусть это неправильно, по мнению товарищей из оппозиции… Смилга уезжает. Оппозиция моментально сообщает в разные уголки своим сторонникам, и человек 400–500 – точно я не знаю, сколько их там было, – собираются на вокзале, где масса пассажиров. Поют песни, говорят речи, берут Смилгу на руки и тащат на поезд…
Но когда на всём вокзале говорят о том, что оппозиция пришла и протестовала против решения Центрального комитета партии, когда все рассматривают это как демонстрацию против ЦК, вы нам говорите: руки пожимали и качали. Это значит считать нас дураками».
3. «Фракция в центре, фракция на местах», – заявил Орджоникидзе. И как самое весомое доказательство предъявил две подпольные листовки.
Первая – выпущенная от имени Союза защитников внутрипартийной демократии комсомола Грузии, извещавшая: «Партия низведена до степени бессловесного стада, руководимого кучкой бюрократов и демагогов, механически голосующего за заранее заготовленные резолюции, требующие исключения товарищей Троцкого и Зиновьева из состава ЦК, а может быть, даже из партии».
Во второй листовке самым важным председатель ЦКК посчитал подпись – «уполномоченный представитель восточной и северной групп ВКП(о) и главный инструктор ЦК(о) Крихулашвили». Орджоникидзе пояснил, что буква «о» в аббревиатуре несомненно означает слово «оппозиция», что доказывает существование второй партии. Фракционной. Фамилия же подписавшего листовку свидетельствует о том, где же находится эта партия.
Грузию, пояснил Орджоникидзе, «можно считать самым опасным пунктом нашего Союза во время ВОЙНЫ. В этом уголке меньшевистское предательство может сыграть ещё значительную роль. В этой стране, казалось бы, единство партии должно быть незыблемо больше, чем где бы то ни было, а что же там делают сторонники товарища Троцкого? Разъезжают по районам, по уездам и занимаются собиранием подписей и организацией фракции».
Последним, четвёртым по счёту обвинением стала попытка Орджоникидзе доказать проведение таинственного «военного совещания» троцкистов, в котором якобы участвовали Н.И.Муралов, бывший командующий Московским и Северо-Кавказским военными округами, переведённый в 1925 году на должность «для особых поручений при РВС СССР», командующие корпусами В.М. Примаков и В.К.Путна, а также сугубо цивильный человек – председатель Ленинградской губернской контрольной комиссии член ЦК И.П. Бакаев. Как ни втолковывал Троцкий, что «люди эти никогда вместе не встречались», Орджоникидзе стоял на своём: совещание, мол, было, и проводил его Муралов.
Повторялось годичной давности дело Лашевича. Только тогда было хоть что-то реальное – нелегальное собрание в лесу. Теперь же вместо него попытались подставить «военное совещание», которому не было ни одного подтверждения. Осознав всю беспочвенность этого факта, Орджоникидзе не стал дальне настаивать на нём. Изменил тактику. «Партия, – стал рассуждать докладчик, – по мнению товарища Троцкого, исчезла. Остались лишь товарищ Сталин, его «самодержавие» и его фракция. Почему это делается? Ясно, почему. Когда произошла драка между большевиками и меньшевиками, в рядах которых был тогда товарищ Троцкий, нашу партию не называли социал-демократической марксистской, а говорили: это ленинская партия. Для чего вести борьбу против Маркса – а они вели борьбу против Маркса, и теперь это никем не оспаривается, и даже товарищ Троцкий теперь не посмеет это отрицать. Они понимали, что надо найти обходной путь, и стали вести борьбу против Ленина.
То же самое и теперь делается. Если товарищ Троцкий попробует открыто повести борьбу против Ленина, то его сейчас же стащат с трибуны, и ни на одном рабочем собрании не дадут говорить. Этого он не может сделать и прикрывается поэтому борьбой якобы против Сталина».
Покончив с обвинениями, Орджоникидзе перешёл к поискам перемирия, если не мира с оппозицией, с её лидерами.
«У товарища Троцкого, – напомнил глава ЦКК, – есть одно предсказание. Он говорит: я ещё в прошлом году, в июне или в июле, сказал, какую вы будете вести политику по отношению к нам. Выведете из Политбюро, потом из ЦК, потом из партии, после в ГПУ и так далее. Вот, мол, каков ваш план.
Я не знаю, верит ли товарищ Троцкий сам в этот план, или это говорится для того, чтобы напугать людей. Я должен заявить здесь, что мы все единодушно стояли и стоим на том, что мы вовсе не хотим их выводить из ЦК, не хотели выводить из Политбюро, тем более не хотим выводить из партии. Но тут нужны минимальные условия для совместной работы».
И председатель ЦКК явно не только от своего имени, предложил: «Если – а это сейчас никем не отрицается – фракции в нашей партии недопустимы, то тогда фракцию надо немедленно распустить.
Если товарищи согласны, что наряду с коммунистической партией, которая имеется у нас в Германии, нельзя создавать из людей, исключённых из Коммунистической партии Германии, из людей, исключённых из Коминтерна, другой партии, то тогда надо решительно отмежеваться и решительно осудить этих дезорганизаторов».
Далее Орджоникидзе перешёл к письму, посланному ему 11 июня Троцким, которое получило распространение и у сторонников большинства, и у оппозиционеров. В этом письме, в частности, говорилось:
«Французская буржуазия в начале империалистической войны имела во главе своей правительство без руля и без ветрил. Группа Клемансо находилась к этому правительству в оппозиции. Несмотря на войну и военную цензуру, несмотря даже на то, что немцы стояли в 80 километрах от Парижа (Клемансо говорит: именно поэтому), он вёл бешеную борьбу против мелкобуржуазной дряблости и нерешительности – за империалистическую свирепость и беспощадность.
Клемансо не изменил своему классу – буржуазии, наоборот, он служил ей вернее, решительнее, умнее, чем Вивиани, Пенлев и Ко (главы правительства Франции до 16 ноября 1917 года. – Ю.Ж.). Дальнейший ход событий доказал это. Группа Клемансо пришла к власти и более последовательной, более разбойничьей политикой обеспечила французской буржуазии победу»[422]422
Цит. по: Сталин И.В. Сочинения. Т.10, с.32.
[Закрыть].
Члены ПБ, познакомившись с этим письмом, решили: лидер крайне левых отождествляет себя с Клемансо и как бы предупреждает о своей готовности в случае войны захватить власть, потому в списке условий для примирения с оппозицией появился следующий пункт: «Заявление товарища Троцкого о Клемансо вызвало справедливое возмущение. Таким заявлениям не должно быть места в нашей партии. Такие заявления должны быть самым решительным образом осуждены, мы не можем готовиться к обороне, если заранее будем говорить, что стоящие у власти правительство и большинство ЦК ведут страну к поражению».
Орджоникидзе добавил: «Нельзя бросаться такими фразами и болтать относительно партии, что она термидорианская. Одно из двух: или партия термидорианская, и тогда не о чем говорить, и нечего, товарищ Зиновьев, говорить о таком единстве, или этого нет, и тогда нечего болтать о термидорианстве».
Завершая доклад, Орджоникидзе повторил четыре условия примирения: «Оппозиция должна дать обязательство перед партией, что она:
• немедленно распустит свою фракцию,
• осуждает дезорганизаторскую деятельность группы Рут Фишер и Маслова (крайне левые немецкие коммунисты; исключённые из КПГ и создавшие оппозиционный Союз Ленина. – Ю.Ж.),
• безоговорочно стоит за оборону СССР и осуждает клеветнические приёмы товарища Троцкого,
• прекращает болтовню о термидорианстве»[423]423
РГАСПИ. Ф.17, оп.2, Д.303, л.2-40.
[Закрыть].
У Зиновьева, взявшего слово сразу за докладчиком, было два варианта выступления: либо опровергнуть все обвинения и тем доказать невиновность свою и Троцкого, либо признать их справедливость и покаяться.
Зиновьев выбрал первый вариант, отвечая на выдвинутые обвинения предельно кратко: «Ссылка на пример с Клемансо понимается нами только в том смысле, что и теперь, и во время подготовки войны, и во время войны партия имеет право и обязанность именно через свои руководящие органы обсуждать, критиковать, исправлять и изменять, если это нужно, линию Центрального комитета, как это было всегда в нашей партии.
Нас спрашивали в „Правде” вчера или позавчера, защищаем ли мы СССР или не защищаем, пораженцы мы или оборонцы по отношению к СССР как он есть – с руководством нынешнего ЦК. Наш ответ: конечно, да, конечно, защищаем!
На вопрос, стоим ли мы за две партии, мы заявляем: ни в коем случае! Лозунг двух партий не наш лозунг, как бы вы ни навязывали его нам.
На вопрос – подчиняетесь ли вы партийной законности, мы объявляем: безусловно!
На вопрос, согласны ли вы распустить фракцию, мы заявляем следующее: её как оформленной организации нет… Мы готовы отказаться, во-первых, от дальнейшего собирания подписей… от выступления членов ЦК и ЦКК до объявления ЦК предсъездовской дискуссии… от распространения наших ненапечатанных статей, речей и тому подобного до того же момента».
Тут же поспешил оговорить условия выполнения обещаемого: «Одновременно должна прекратиться «проработка» оппозиции на закрытых, по существу фракционных собраниях и на узких активах».
Но Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы не перешёл тут же в атаку. Продолжая выступление, он счёл необходимым заговорить о главнейших теоретических разногласиях оппозиции с большинством. И начал с самого важного – с теории Сталина о возможности построения социализма в одной стране.
«Мне кажется, – начал Зиновьев бой, – что оппозиция доказала сочинениями Маркса, Энгельса, Ленина, что эта теория, созданная Сталиным примерно в 1935 году, противоречит принципам марксизма… Больше того, всем прекрасно известно, что и сам товарищ Сталин до 1924 года в основной своей книге „О ленинизме” стоял на такой же точке зрения».
И в доказательство своей правоты привёл следующую цитату: «Для организации социалистического производства усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно. Для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран».
Посчитав, что разбить одного Сталина в этом вопросе явно недостаточно, продолжил: «Другой руководитель нынешнего большинства Центрального комитета, товарищ Бухарин, писал, цитируя Маркса: «Он (российский пролетариат) идёт к власти и социализму. Однако эта задача, которая ставится на очередь и в России, не может быть разрешена „внутри национальных границ” (Бухарин. Классовая борьба и революция в России. 1919, с. 5–6)».
На том Зиновьев не остановил свой натиск. Заметил, что, считаясь знатоком национального вопроса, Сталин и в нём «напутал немало как теоретически, так и практически». Не прав оказался «по вопросам диктатуры коммунистической партии», пытаясь «ревизовать в этой части взгляды Ленина». «Не прав он также в утверждении, что средний крестьянин не есть мелкий буржуа». «Не прав и в теории „ступенек", приведшей к печальной политике Англо-русского комитета». Поспешил обобщить: «Во всех этих областях ошибки не на нашей стороне, а на стороне товарищей Сталина и Бухарина».
И сразу же вернулся к китайской революции. «Главный вопрос, – утверждал Зиновьев, – в наших разногласиях за последнее время – это, несомненно, вопрос о Китае. Здесь собрались в один узел и крупнейшие теоретические, и практические разногласия. Здесь крупнейшие разногласия по вопросам политическим и по вопросам организационным. Расхождение по вопросу о китайской революции чрезвычайно обострили наше внутрипартийное положение. По крайней мере, в Центральном комитете».
Для чего же Зиновьев заговорил о. Китае? Да лишь для того, чтобы вновь сказать: у Сталина «есть основная непоследовательная линия, которая тянется в его основных ошибках по национальному вопросу начиная с 1913 года». И перечислил эти ошибки: на мартовском партийном совещании 1917 года, где стоял вопрос о возможности или невозможности объединения большевиков с меньшевиками; осенью 1923 года, когда Сталин выразил неверие в успех германской революции; весной 1927 года, накануне переворота Чан Кайши.
Во второй раз подытожил высказанное, только теперь во «вселенском масштабе»: «Коминтерну при нынешней политике Сталина и Бухарина угрожает раскол».
Завершил же Зиновьев своё выступление – слишком долгое, продолжавшееся два часа, плохо построенное, с частыми возвращениями к уже сказанному – явно в твёрдой уверенности, что если и не сумел убедить участников пленума в правоте оппозиции, то, во всяком случае, поколебал, и сильно, их прежнюю позицию.
«У нас, – признал он, – разногласия глубоки, этого никто не скрывает. Мы глубоко убеждены, что по вопросам китайской революции, Англо-русского комитета, стабилизации капитализма, расслоения крестьянства, многочисленным хозяйственным и коминтерновским, по основным внутрипартийным вопросам жизнь целиком подтвердила нашу правоту.
Мы, разумеется, ни на секунду не собираемся отказываться от этих своих взглядов. Разногласия глубоки. Решить их должен XV съезд нашей партии. Поэтому оздоровить отношения необходимо и можно только в том случае, если подготовка XV съезда будет поставлена на нормальные рельсы»[424]424
Там же. Л.43-150, 74–78.
[Закрыть].
На что рассчитывал Зиновьев, заняв столь вызывающую позицию да ещё сделав столь крутой поворот от принятия условий ЦКК до полного самооправдания, выступая с враждебными нападками на Сталина, изображая его серьёзной помехой на пути к мировой революции? Разве только на то, что Сталин под тяжестью вроде бы неопровержимых обвинений подаст в отставку с поста генсека. Поступит так же, как делал уже трижды, в 1923, 1924 и 1926 годах, и всякий раз из-за расхождений с Зиновьевым.
Если Зиновьев рассчитывал именно на это, то просчитался. И не потому, что недооценил Сталина, а потому, что переоценил силы и значение оппозиции. Ведь по оценке Ем. Ярославского, выступившего на пленуме несколько позже, только 820 человек отважились поставить свои подписи под «Заявлением 83»; близкую цифру привёл в воспоминаниях и Виктор Серж – более 600[425]425
Там же. Д.ЗОб, л.17; Серж Виктор. От революции к тоталитаризму… С.259.
[Закрыть].
Сталин готовился, пока выступали Калинин, Шкирятов, Зеленский, Николаева, обрушившие на Зиновьева свой гневный протест.
«М.И. Калинин: Если оппозиция базируется на действительно революционной основе… для неё тогда не имеет значения персонально тот или другой человек. Для неё имеет значение линия… За спиной Сталина вы метите в партию. Если не в партию в целом, то в её основные части.
М.Ф. Шкирятов (секретарь партколлегии ЦКК, усидевший в этом контрольном органе вплоть до своей смерти в 1954 году. – Ю.Ж.): Когда бьют по ЦК, то бьют прежде всего по Сталину. На самом деле они бьют по Центральному комитету, и об этом они прекрасно знают. Сначала товарищ Сталин, потом другой, потом третий – вот как дело идёт.
