Текст книги "Сталин. Шаг в право"
Автор книги: Юрий Жуков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)
Знакомство с «Дополнительными замечаниями» объясняло, почему Рыков столь категорически отказался оглашать их на пленуме и включать в стенограмму. Но ничуть ещё не проясняло иного: почему их авторы на этот раз полностью проигнорировали самое существенное – свои главные разногласия с большинством – о сроках и темпах индустриализации, об отношении к кулаку и середняку, о судьбах НЭПа. Почему всё это, действительно важное для партии и страны, затмилось «жалкими побуждениями», которые отрицали авторы предыдущего документа, мотивируя своё голосование по резолюции, предложенной Молотовым, – мотивировке восьми из двенадцати, подписавших «Дополнительные замечания».
Судя по всему, оппозиционеры перешли Рубикон. Все прежние разногласия для них отошли на задний план. Уступили место откровенному стремлению любой ценой удержаться у власти, которая явно ускользала от них. Ну, а сенсационное разоблачение «раскрытого» ими тайного плана Сталина захватить руководство в партии – плана, который якобы уже последовательно осуществлялся, – должно было оправдать их собственные устремления. Они, мол, оказались вынужденными, обусловленными только заботой о будущем партии, которой угрожал «сдвиг с классовой линии». То же, как они были уверены, подтвердил бы и предсказанный ими вывод из состава ПБ очередной «жертвы» сталинского заговора Зиновьева.
«Дополнительные замечания» поставили председателя ЦКК В.В.Куйбышева и его фактического заместителя, секретаря партколлегии ЦКК Н.М.Янсона, докладчика и содокладчика на пленуме по делу Лашевича, в безвыходное положение. Теперь им не оставалось ничего иного, как подтвердить предсказанное оппозиционерами и действительно сосредоточить всё внимание, всю критику только на Зиновьеве. В противном случае авторы разоблачений могли бы считать, что нашли самое эффективное средство воздействия на большинство, спасли главу Коминтерна.
И доклад Куйбышева, и содоклад Янсона показали, что решение обрушить критику только на Зиновьева было принято поспешно, в последнюю минуту, только после получения Рыковым «Дополнительных замечаний» 20 июля, а не до того. Подтверждает такое предположение полное отсутствие в их выступлениях прямых или сколько-нибудь весомых доказательств существования зиновьевской фракционной организации. Тех самых, которые, имей ЦКК хоть несколько дней, непременно нашлись бы.
Выступавшие более двух часов Куйбышев и Янсон смогли назвать всего пятнадцать человек, которых можно было бы отнести к зиновьевской оппозиции. Причём дело двоих – сотрудников аппарата ИККИ А.Я.Гуральского и В.Вуйовича – рассматривалось ещё в январе 1926 года и основывалось только на доносе немецкой коммунистки Г.Гесслер, которая среди прочего и сообщила, но с чужих слов, о существовании «оппозиционных замыслов» у Зиновьева.
Дело ещё семерых, главными из которых сочли М.М. Лашевича – заместителя председателя Реввоенсовета СССР и заместителя наркома по военным и морским делам, Г.Я. Беленького – сотрудника Агитпропа ИККИ, а прежде секретаря Краснопресненского райкома партии Москвы, И.С. Чернышёва – заместителя директора московского деревообделочного завода, ранее председателя Краснопресненского райисполкома Москвы, и Б.Г. Шапиро – инструктора Московского комитета партии, обвинённых в организации 6 июня 1926 года нелегального собрания под Москвой, ЦКК уже рассмотрела, приняв 12 июня соответствующее постановление.
Единственным доказательством их вины стали показания некоего рабочего, а скорее всего осведомителя ОГПУ, Васильева, утверждавшего, что Лашевич ещё и выступил «от имени оппозиции с докладом, извращавшим положение в партии, сообщил… ложные сведения о политике партии, восстанавливал слушателей против центральных руководящих учреждений партии, дискредитировал руководящий состав ВКП(б), призывал к борьбе против большинства партии фракционными подпольными методами»[247]247
Известия ЦК ВКП(б). 1926, №29-30, С.9.
[Закрыть].
Обратившись письменно к участникам пленума, Лашевич не стал скрывать, что, беседуя с пришедшими на собрание, излагал позицию не свою, а действительно меньшинства – позицию по ключевым вопросам, требующим от партии ответа: «Вспомним, что было совсем недавно. Перед XIV съездом и во время его мы спорили с большинством о том, есть ли вообще кулак, сколько его, мирно ли «врастает» он в социализм. Эти споры закончились решением съезда принять политическую директиву генерального секретаря партии «сосредоточить огонь» по тем, кто якобы преувеличивает кулацкую опасность. Эта директива была выполнена… но кулацкая опасность от этого не уменьшилась, партийные массы были этим дезорганизованы…
Вопрос об индустриализации нельзя отделить от нашей общей политики в деревне. Одно из двух: либо наше пролетарское государство изыщет возможность максимально сосредоточить в своих руках материальные ресурсы страны для этой цели, либо надо отказаться от необходимого темпа в этой работе. Такая линия сопротивления, то есть сокращения темпа капитального строительства, ставит под вопрос не только индустриализацию, но и просто обновление нашего основного капитала. Без крупных затрат мы не только не можем провести индустриализацию, то есть шагнуть далеко за пределы нашей дореволюционной техники и экономики, мы даже не можем вытеснить ту изношенность в основном капитале, который нам достался по наследству от старых хозяев. Вопрос о дальнейшем развитии нашей промышленности есть решающий вопрос. И он тесно связан со сроками. От темпа многое зависит. А тот или иной темп зависит от той или иной нашей политики».
Говорил Лашевич, по его собственному признанию, и о положении в партии: «Молчать, а если хочешь говорить, то только по шпаргалке – вот лозунг, красной нитью проходящий через всю жизнь партии. Одни подчиняются этому лозунгу за совесть, думая, что это и есть высшая степень социалистической культуры Другие, более многочисленные, – за страх. Третьи просто опускают руки, замыкаясь в скорлупу тех обязанностей, которые они несут. Апатия, «голосование ногами», голосование способами «физкультуры», казёнщина, тусклость, отсутствие живой мысли – вот результат наших внутренних отношений».
Завершил же Лашевич своё выступление такими словами: «Вместо того, чтобы ясно ответить на все эти больные вопросы партийной жизни, нас пробуют запугать фразами о том, что, сближаясь с товарищами Троцким, Пятаковым, И.Н. Смирновым (нарком почт и телеграфов. – Ю.Ж.) и другими товарищами, мы якобы грозим единству партии»[248]248
РГАСПИ. Ф.324, оп.2, д.97, л.100–107.
[Закрыть].
Прямо не отвергая все наветы, Лашевич ни слова не сказал о приписанной ему Васильевым «дискредитации партийного руководства», о каких-либо «призывах к подпольной фракционной борьбе с большинством». Даже не стал комментировать такого рода обвинения.
Беленькому, помимо организации нелегального собрания, ЦКК предъявила обвинение ещё и в поездке в Одессу. Во встрече со старой знакомой Б. Гуревич. Якобы он говорил ей, что «Сталин не может руководить партией, он ещё не дорос до этого, а товарищ Ленин давал худшую характеристику товарищу Сталину. Надо, чтобы партией управляли все старые большевики», намекал, что «выступает от имени Зиновьева и Каменева», да ещё привёз с собой стенограмму речи Зиновьева на последнем, апрельском пленуме. Об этом третий участник разговора, Орлёнок, поспешил довести до сведения ЦКК компартии Украины.
Невозможно усомниться, что только для искусственного расширения зиновьевской организации докладчики приписали к ней троих в недавнем прошлом ультралевых радикалов, уже исключавшихся из партии, но восстановленных после раскаяния и работавших в Москве инженера И.П.Шугаева – участника «рабочей оппозиции», директора завода огнетушителей М.Ф. Михайлова, входившего в «рабочую группу РКП», а также нижегородца В.К.Яцека, состоявшего в группе «Рабочая правда». Именно их, хотя в силу убеждений они всегда являлись непримиримыми идейными противниками ПБ в целом и Зиновьева в частности. Зато такой ход позволил Куйбышеву и Янсону обильно цитировать то, что те никак не могли сказать, но что им приписывали осведомители и доносчики. «Шугаев в разговорах с беспартийными призывал их к борьбе с советской властью… (говорил, что) скоро застреляют пулемёт, скоро начнётся новая революция, новая гражданская война. И эту пулемётную стрельбу он приноравливал к тому моменту, когда новой оппозиции удастся разложить партию».
«Михайлов… стал устраивать нелегальные собрания, на которых выступал Медведев (один из лидеров запрещённой «рабочей оппозиции». – Ю.Ж.) с речами против Центрального комитета, причём в этих речах товарищ Зиновьев назывался руководителем грядущего движения против Центрального комитета, вождём, который должен, в конце концов, положить существующий Центральный комитет на обе лопатки».
Подобрав таким оригинальным образом «улики» против Зиновьева, должные произвести впечатление на участников пленума, Куйбышев пошёл дальше. Рассказал ещё и о некоем шифре, которым, по его утверждению, фракционеры пользовались в переписке между собой. Поведал, что Михайлов и Шугаев, а также преподаватель политэкономии московской Сельскохозяйственной академии Гаршенин занимались тайным распространением «тенденциозно подобранных» документов ЦК, призванных «дискредитировать ЦК и отдельных его руководителей».
Куйбышев ограничился сообщением самого факта распространения. Янсон перечислил эти документы: письмо Луначарского к Троцкому (без даты), заявление Каменева и Зиновьева в ПБ от 14 апреля, заявление Троцкого в ПБ от 13 апреля, заявление Рыкова членам ЦК от 27 апреля, замечания Сталина членам ЦК от 24 апреля, речь Каменева на пленуме 7 апреля, речь Зиновьева на том же пленуме. Все материалы свежие, текущего года. Видимо, только поэтому Янсон не стал цитировать их и объяснять, в чём же их тенденциозность.
Разумеется, сообщённых «эпизодов» никак не могло хватить для доказательства того, что Куйбышев назвал «фактом организации всесоюзной фракции». Поэтому и ему, и Янсону пришлось обильно насыщать свои выступления цитированием того, что не имело ни малейшего отношения к делу, – выступлений Зиновьева и Каменева и год, и два назад с осуждением троцкистской оппозиции, откровенно антипартийных заявлений Антонова-Овсеенко 1923 года…
Но главным в докладе и содокладе стало просто обличение Зиновьева. За то, что тот «ни разу не отмежевался от своих единомышленников, не противопоставил себя им и, по-видимому, не дал им директив о прекращении этой гибельной для партии фракционной борьбы».
Хотя Куйбышев так и не смог привести достаточно веские неопровержимые доказательства существования нелегальной всесоюзной фракционной организации Зиновьева, всё же резюмировал: «Мы считаем, что, возлагая ответственность на товарища Зиновьева, пленум ЦК и ЦКК должен сделать соответствующие выводы… Если мы будем тверды, если мы не проявим колебаний, если мы от имени всей партии заявим о том, что партия не допустит существования фракций и групп, что партия накажет всякие раскольнические шаги, то этим мы гарантируем подчинение меньшинства большинству независимо от того, хочет или не хочет этого оппозиция»[249]249
Там же. Ф.17, оп.1, д.246, вып.4, л.З-9об
[Закрыть].
4
Цель была указана, задание дано. И всё же члены ЦК и ЦКК поначалу не сумели сразу сориентироваться. Первый же выступивший в прениях секретарь Пермского окружкома К.В.Рындин о Зиновьеве не вспомнил. Праведный гнев обрушил на фракционность. «В чём идейное содержание оппозиции? – воскликнул он. Для всех это ясно после настоящего пленума – ревизия ленинизма. Доказывать это после последнего пленума нечего». И потребовал: «Нужно Лашевича из партии гнать!» Так же расценил происходящее и секретарь Московского комитета В.А.Котов. Предложил применить столь же строгое наказание и для Беленького[250]250
Там же. Д.241, л.76, 79, 94.
[Закрыть].
Всё изменилось после того, как на трибуну поднялся Троцкий и прочитал «Заявление», включая и «Дополнительные замечания» двенадцати – документ, который с этого момента стал называться всеми декларацией оппозиции. Читал его Троцкий более пятидесяти минут, потому что его непрерывно прерывали дурацкими вопросами, злыми репликами и просто выкриками из зала.
Рудзутак, поднявшийся на трибуну сразу же после Троцкого, поспешил выразить, как он полагал, общее мнение участников пленума. «Я думаю, – заявил он, – что для всякого члена Центрального комитета, для всякого члена Центральной контрольной комиссии и для всякого члена партии, до которого пойдёт этот документ, ясно, что это – платформа против нашей Всесоюзной коммунистической большевистской партии. И оглашение этого документа здесь – это первый шаг к расколу партии».
Можно смело утверждать, что в негодование Рудзутака привело далеко не всё содержание декларации. «В этой новой программе, – счёл он необходимым отметить, – понадёргано всё то положительное, что принято нашей партией. Вопрос об индустриализации, вопрос о политике в деревне повторяются до некоторой степени в этой платформе почти буквально, теми же словами, которыми это было принято в наших партийных решениях».
Но ничего не сказав о содержании «Дополнительных замечаний», почему-то заговорил о предложенном Каменеве плане хлебофуражных заготовок, накануне уже обсуждённом и поддержанном. Завершил же Рудзутак выступление весьма странно. Проигнорировав всё, им же ранее сказанное, он грозно констатировал: «Новая фракция занесла руку над единством партии»[251]251
Там же. Л.105–112.
[Закрыть]. Под этой угрозой он, несомненно, и подразумевал содержание «Дополнительных замечаний».
Следующий участник прений, Угланов, поступил таким же образом. Не вдаваясь ни в суть, ни в детали декларации, заявил: «Я предлагаю эту фракционную раскольническую платформу, которую огласил товарищ Троцкий, подписанную десятью (Угланов либо оговорился, либо на слух неверно подсчитал соавторов. – Ю.Ж.), как унижающую достоинство нашей партии отвергнуть и в стенограмму пленума не включать»[252]252
Там же. Л.120.
[Закрыть].
Председательствующий Рыков поспешил поставить на голосование предложение Угланова, получившее одобрение абсолютного большинства: против высказалось только 11 человек. И зачитал решение: «Документ, оглашённый Троцким, как не относящийся к этому пункту порядка дня пленума с дискуссии снимается»[253]253
Там же. Л.121.
[Закрыть].
Выступил и Лашевич, разуверившийся в том, что его письменное обращение дойдёт до членов ЦК и ЦКК. Отверг все обвинения, кроме одного – доклада, сделанного им на нелегальном собрании. А завершая речь, смело сказал: «В области политической я целиком и полностью присоединяюсь к тому, что прочитал товарищ Троцкий»[254]254
Там же. Л.124–135.
[Закрыть].
Следующим получил слово Зиновьев. Понимая, что теперь-то ему терять больше нечего, решил сделать то, что не мог при всём желании Троцкий. Подтвердить «Дополнительные замечания» конкретными фактами, неизвестными большинству членов ЦК и ЦКК, раскрыв партийные тайны. Он настолько заинтересовал всех разоблачениями закулисной деятельности ПБ, что выступление его прошло на редкость спокойно.
Сначала Зиновьев произнёс ритуальные слова покаяния, а затем сказал: «Я не буду останавливаться на тех мелких обвинениях, которые здесь высказывались товарищем Куйбышевым и товарищем Ян-соном. Это абсолютная ерунда – всё то, что здесь говорили». И перешёл к тому, что безуспешно пыталась доказать Крупская.
«Мы (большинство ПБ. – Ю.Ж.) образовали фракцию, вполне организованную с 1924 года… 17–19 августа 1924 года состоялось совещание членов ЦК и ЦКК, которое окончательно оформило фракционную семёрку. Это совещание состояло из следующих товарищей: Сталин, Рыков, Томский, Бухарин, Калинин, Каменев, Зиновьев, Рудзутак, Ворошилов, Угланов, Микоян, Орджоникидзе, Петровский, Куйбышев и некоторые другие товарищи. Это был фракционный пленум… На этом пленуме фракции была избрана семёрка в составе шести членов Политбюро тогдашнего состава – без товарища Троцкого – и Куйбышев. Кандидатами были намечены товарищ Молотов, покойный товарищ Фрунзе и теперь покойный товарищ Дзержинский, товарищ Угланов.
Эта фракционная семёрка была фактически Центральным комитетом нашей партии в продолжение двух лет. Она собиралась каждый вторник, иногда и чаще. Перед пленумом ЦК собирался фракционный пленум, состоявший из перечисленных, который потом расширялся за счёт некоторых других товарищей… Не участвовали во фракционном пленуме не только товарищ Троцкий и его ближайшие единомышленники, но и целый ряд других членов ЦК и ЦКК.
Эта фракционная семёрка… имела свою „конституцию”, согласно которой по требованию одного члена она созывалась немедленно, любой вопрос с порядка дня ПБ снимался. Эта фракционная семёрка составляла порядок дня ПБ и предварительно его обсуждала… Эта фракция была фактическим пленумом: она распределяла людей, она обсуждала вовсе не только вопросы, по которым мы расходились с товарищем Троцким, она обсуждала всю жизнь партии вплоть до иностранной политики… Конечно, мы были убеждены, и я в том числе, что мы действуем в интересах партии».
Перейдя от общего к частному, Зиновьев подробно, цитируя имевшиеся у него документы, рассказал об интригах, сопровождавших так называемое «дело ленинградской оппозиции» Заметив начинавшийся шум в зале, напомнил Янсону и Ярославскому что «они присутствовали на всех заседаниях семёрки». Товарищ Куйбышев был действительным членом, а они были почётными членами. Теперь они говорят о том, что они ловят фракцию и изображают дело так, будто бы всё дело началось со вчерашнего дня.
Я, конечно, не располагаю сейчас точными данными насчёт того, в каких формах продолжается фракционное существование нынешнего руководящего центра, но я не сомневаюсь ни одной минуты в том, что он существует, и вы это прекрасно знаете. Мы знаем, что как луна делается в Гамбурге, так и резолюция товарища Куйбышева относительно товарища Лашевича и других делается в кабинете товарище Сталина».
Разоблачая закулисные интриги в ПБ, Зиновьев отважился сообщить и о том, при каких обстоятельствах Сталин начал поддерживать Бухарина, переметнувшись к правым.
«Когда в октябре 1925 года, – рассказывал Зиновьев, – на фракционном пленуме настроение было такое же, как сейчас, почти до рукопашной доходило, когда фракционной семёркой было запрещено напечатать две статьи Надежды Константиновны, направленные против правого уклона, мы всё ещё думали, что Сталин вместе с нами это провалит. Мы думали, что Слепкову (ученик и последователь Бухарина, в 1925 году член редколлегии журнала «Большевик», куда Крупская направила свои статьи. – Ю.Ж.) должен быть дан отпор, что будет принята резолюция против Слепкова. Но назавтра Сталин положил эту резолюцию на голенище сапога и ни слова не позволил сказать насчёт Слепкова.
Приведя ещё несколько подобных примеров, Зиновьев обобщил: «Та политическая линия, которая предложена и проведена товарищем Сталиным на XIV съезде, политически оказалась неправильной».
Завершая выступление, Зиновьев вновь начал каяться: «У меня было много ошибок за мою партийную деятельность. Первая моя ошибка, 1917 года, всем вам известна… Ошибка моя 1925 года вот в чём заключается…
Владимир Ильич сделал три предостережения против товарища Сталина. Первое предостережение в его завещании, которое всем известно и которое, надеюсь, будет здесь оглашено… «Снимите товарища Сталина с генерального секретаря»… Он говорил о том, чтобы снять не из Политбюро, а с генерального секретаря.
Второе предостережение товарищ Ленин сделал в форме письма по национальному вопросу, где… предостерегал партию против политических ошибок товарища Сталина и Серго (Орджоникидзе. – Ю.Ж.).
А третье предупреждение заключалось в том, что в начале 1923 года Владимир Ильич в личном письме товарищу Сталину рвал с ним товарищеские отношения».
Ну и где же тут ошибки самого Зиновьева? По его словам, в том, что он не прислушался к предупреждениям вождя. Голосовал за то, чтобы Сталина оставили на посту генерального секретаря, настоял на сокрытии от партии «Завещания» Ленина и его статьи по национальному вопросу «К вопросу о национальностях или об «автономизации». Но покаяние Зиновьева выглядело как возможность лишний раз обвинить Сталина, но только не самому, а словами Ленина.
Выступление Зиновьева продолжалось почти час, и всё это время он стремился, как и его соавторы по декларации, сделав ответственным за всё, с его точки зрения, негативное в жизни партии и страны только Сталина. Почему? Да прежде всего потому, что посчитал его отступником, ренегатом, предавшим интересы левых. Ведь не случайно обмолвился: «Мы все ещё думали, что Сталин вместе с нами…»
И всё же Зиновьев – видимо, взыграла совесть – не стал до конца придерживаться групповой линии. Сначала намёком, упомянув правый уклон, затем прямо, назвав по имени Слепкова, всем известного в качестве послушного исполнителя воли Бухарина, вспомнил об основных противниках. Тех, кто отвергал необходимость начинать индустриализацию, кто защищал крестьянство. Вернее, тех из них, кто прислушался к призыву Бухарина «обогащайтесь» и начал богатеть с каждым новым урожаем.
Перед тем как сойти с трибуны, Зиновьев назвал своих главных идеологических врагов: «Эволюция Бухарина, Смирнова (А.П.), Томского и ряда других товарищей вполне оправдала то, что говорил товарищ Троцкий, – и это указано в тех пунктах, которые приводятся в декларации о вашем сползании в оппортунизм», то есть в беспринципное соглашательство, что в конечном счёте выливается в ревизию марксизма.
Только затем бросил в зал суровое предупреждение: «Рабочие в нашей стране разберутся в вопросе, и правда возьмёт верх. Сколько бы вы ни кричали, мы будем бороться за ленинизм и ленинизм в нашей партии победит»[255]255
Там же. /1.136–158.
[Закрыть].
На том прения не завершились. Продолжались и вечером 21 июля, и весь день 22 июля. Бурные прения, в которых приняли участие член ОБ А. А. Андреев, член Верховного суда СССР М.К. Муранов, член ПБ М.П. Томский, секретарь ЦКК Ем. Ярославский, заместитель председателя ВСНХ Э.И.Квиринг, секретарь Дальне-Восточного бюро ЦК Н.А.Кубяк, председатель ЦК Союза металлистов И.И.Лепсе, сопредседатель президиума НИК СССР Г. И. Петровский, секретарь Ленинградского губкома С.М. Киров, секретарь Закавказского крайкома Г. К. Орджоникидзе…
Они дружно поддержали все обвинения, выдвинутые Куйбышевым и Янсоном. И в силу своих творческих дарований обличали Зиновьева, Каменева, Троцкого, подхватив самые нелепые и вздорные россказни, повторяя друг за другом всё, что умаляло и чернило фракционеров. Лишь заместитель председателя Госплана СССР И.Т.Смилга да Крупская попытались примирить враждующие стороны.
«Могу ли я, – заметил Смилга, – думать о том, что можно в нашем руководящем ядре восстановить мир между Сталиным и Рыковым с одной стороны Троцким и Зиновьевым с другой? Мне кажется, что это сделать очень трудно, особенно в нынешних условиях… На какой путь мы можем стать при таком положении? Первый путь – это есть путь дальнейшего завинчивания репрессий. Я утверждаю, что этот путь без риска ведёт к расколу партии… Другой путь, идя по которому, партия может сузить существующие разногласия, – решительный поворот на режим внутрипартийной демократии»[256]256
Там же. Л. 188–189.
[Закрыть].
Крупская же, как всегда, ссылаясь на Ленина, пыталась тем воздействовать на разбушевавшееся большинство.
«Дело в том, – объясняла она, – что мы не так прочитали, как надо, завещание Владимира Ильича потому, что в тот момент переживали чрезвычайно тяжёлые чувства и обратили внимание только на одну сторону – на характеристики товарищей. А между тем, если вчитаться в это завещание, там есть прямые директивы о том, как должно держать себя большинство. Владимир Ильич говорил о лояльности, терпимости, о необходимости не употреблять свою громадную власть для непартийных целей…
Я считаю, что когда партийный съезд (XIV. – Ю.Ж.) выбирал известных товарищей, он думал о комбинации, которая составлялась, знал все направления, все линии и наложил известную обязанность на проведение работы в том составе, который им выбран».
И завершая выступление, пояснила: «Большинство ответственно за отчуждённость меньшинства»[257]257
Там же. Д.242, л.80–84.
[Закрыть].
Предвосхищая заключительное слово Куйбышева, точнее – по сути заменив его, последним участником полемики стал Сталин. Даже после прочтения Троцким декларации, после речи Зиновьева он не чувствовал себя затравленным, загнанным в угол. Не стал обороняться, перешёл в наступление. И сразу же обезоружил своих оппонентов, начав выступление с главного обвинения, предъявляемого ему.
«Дня три назад (19 июля. – Ю.Ж.), – сообщил он, – на заседании Политбюро ЦК, устроенном во время перерыва, товарищ Каменев бросил обвинение, что мы скрываем от партии письмо Ленина, так называемое „Завещание Ленина”, и другие письма. Товарищи Зиновьев и Каменев закричали с места, что ЦК прячет письма Ленина от партии. Сегодня это повторил здесь Троцкий…
Вопрос этот не нов. Его ставил ещё ранее один контрреволюционер по имени Истмен в своей книге „После смерти Ленина”. В своей книге он имел наглость сослаться на Троцкого, причём Троцкий вынужден был отмежеваться от него открыто и решительно в печати».
Потом Сталин охарактеризовал статью Ленина по национальному вопросу, отвергшую предложение генсека об унитарной форме будущего советского государства, и октябрьское 1917 года письмо вождя, содержащее характеристику поведения Зиновьева и Каменева. Завершив обзор, выразил своё однозначное отношение к дилемме: «Я стою за их публикацию, чего буду добиваться на XV съезде»[258]258
Там же. Л.90–97.
[Закрыть].
Крупская тут же прервала Сталина. Воспользовавшись только что прозвучавшими словами, предложила ему немедленно прочитать «Завещание», статью и письмо, чтобы «приложить их к протоколу пленума» и тем самым опубликовать их хотя бы крошечным тиражом доступному, к тому же весьма ограниченному кругу читателей. Её поддержал Каменев, заодно поведавший историю обсуждения в ПБ судьбы «Завещания». А Рыков поспешил поставить на голосование «предложение Сталина – разрешить ему процитировать эти документы и включить их в стенограмму пленума». Разумеется, все высказались „за”»[259]259
Там же. Л.99-110.
[Закрыть].
Сталин исполнил решение. Прочитал «Завещание», сделав весьма существенное пояснение.
«Непосредственно после XIII съезда, – раскрыл он ещё одну партийную тайну, – на первом же пленуме нашего ЦК я подал в отставку. Несмотря на мою просьбу об отставке, пленум решил, и мне помнится – единогласно, что я должен остаться на посту генерального секретаря». И дополнил рассказ не менее важным признанием: «Я держался умеренной линии в отношении Троцкого, я отстаивал его оставление в Политбюро, отстаивал вместе с большинством ЦК, и отстоял… Я принял все возможные меры, чтобы умерить пыл товарищей Зиновьева и Каменева, требовавших исключения товарища Троцкого из Политбюро».
Скорее всего, своими объяснениями Сталин хотел снять подозрения в личной заинтересованности сокрытия «Завещания» и попытаться посеять рознь в стане противника. Посчитав такую задачу решённой (если она была), прочитал статью и письмо Ленина. Только теперь без комментариев. И перешёл, наконец, к обсуждавшемуся вопросу – делу Лашевича. Однако посвятил ему всего несколько фраз, повторив сказанное до него. Бездоказательное: «Лашевич от вопросов общей политики перешёл к организации нелегальной общесоюзной фракции, действуя против партии, к организации дела раскола».
Опять отошёл от повестки дня и обратился к разногласиям с меньшинством, сведя их к трём вопросам.
Первый – о крестьянстве. И здесь пошёл на откровенную подтасовку. «К чему сводится политика оппозиции? – вопросил он. – К рассматриванию крестьянства как враждебного лагеря, как колонии, которую нужно грабить вовсю». Полностью исказил тем предложение левых использовать громадные накопления новой буржуазии – нэпманов и кулаков – как единственно возможный источник финансирования индустриализации, вместе с тем настаивавших на укреплении союза с бедняками. Передёрнув, как профессиональный шулер, Сталин открыто выступил на стороне Бухарина, примкнув к правым.
Вторым для генсека стал вопрос о свободе фракций. Тут он почувствовал себя свободнее, ибо мог опереться не только на Ленина, но и на резолюции X, XIII и XIV съездов, воспрещавших любые действия, ведущие к созданию групп или фракций. «Наша партия, – суммировал суть этих резолюций Сталин, против которых оппозиционеры никогда не думали выступать, – должна быть единой, монолитной». Тут же оговорился: «Что не исключает наличия различных мнений». Но не захотел объяснять, где кончается отличное от иных мнение и начинается фракция.
Более того, дальнейшие рассуждения на эту тему привели Сталина к весьма странному выводу. «Если вы, – сказал генсек, – объявите свободу фракций в нашей партии, то вы должны объявить и свободу печати. Стало быть, вы должны обязательно соскользнуть на путь объявления свободы партий в нашей стране, окружённой капиталистическими странами, на путь восстановления буржуазной демократии, на путь ликвидации диктатуры (пролетарской)».
Такого от Сталина, блестяще владевшего логикой, трудно было ожидать. Но именно такая цепочка умозаключений позволяла при желании поставить знак равенства между оппозицией и контрреволюцией.
Третьим вопросом, по мнению генсека разделившим большинство и меньшинство, стал «оппортунистический блок», придуманный Куй-бышевым и теперь подтверждаемый Сталиным, сказавшим: «Блок таких разнохарактерных с виду элементов, как меньшевистская „Рабочая оппозиция”, троцкизм и новая оппозиция (зиновьевская. – Ю.Ж.)… есть реальный источник правой опасности».
А далее генсек и продемонстрировал прекрасное владение логикой. Безупречно перешёл к главному, о чём в тот день и шла речь на пленуме.
«Не из-за этих политических разногласий, – продолжил Сталин, – ставим мы вопрос о выводе Лашевича из ЦК, а Зиновьева из Политбюро… Разногласий у ЦК партии с Троцким гораздо больше, чем с товарищами Каменевым и Зиновьевым… Однако мы не ставим вопроса о выводе товарища Троцкого из Политбюро. Стало быть, дело тут не в политических разногласиях… Новая оппозиция перешла через тот организационно-партийный барьер, который партия не может перешагнуть, не создавая опасности раскола».
Так что же это за «организационно-партийный барьер»?
С объяснениями Сталин не заставил себя ждать. Объяснил сразу: «Одно цело – разногласия с ЦК; одно дело – вести борьбу в ЦК, на съезде. Это терпимо, это, быть может, нужно, может быть, это даже полезно. Совершенно другое – переход от открытой и партийно-законной защиты своих взглядов к постройке нелегальной партии… имеющей свои группы во Владивостоке, в Питере, в Москве, в Одессе, в Нижнем, в Харькове, в Брянске (несколько минут назад Сталин утверждал иное: у новой оппозиции «нет сейчас ни одной местной организации». – Ю.Ж.)… Товарищ Троцкий таких вещей не позволял себе до сих пор».
