Текст книги "Сталин. Шаг в право"
Автор книги: Юрий Жуков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц)
«Несомненно, вынужден был признать Сталин, – что рабочие и крестьяне связывают с борьбой Пилсудского чаяния о коренном улучшении своего положения… Но несомненно также и то, что чаяния некоторых слоёв трудящихся классов Польши используются в последнее время не для революции, а для укрепления буржуазного государства и буржуазных порядков».
Чтобы выйти из созданного им самим противоречия, Сталин поспешил задаться вопросом: «Как могло случиться, что революционное недовольство значительной части рабочих и крестьян в Польше пошло водой на мельницу Пилсудского, а не коммунистической партии Польши? А случилось это, между прочим, потому, что польская коммунистическая партия слаба, до последней степени слаба, что она ещё больше ослабила себя в происходящей борьбе своей неправильной позицией в отношении войск Пилсудского, ввиду чего не могла стать во главе революционного настроения масс… Выдвинув лозунг поддержки войск Пилсудского… наши польские товарищи допустили… грубейшую ошибку»[202]202
Сталин И.В. Сочинения. Т.8, с.155-172; Правда. 1926,16 июня
[Закрыть].
Иными словами, по Сталину получалось следующее: слабость компартий в ряде стран вынуждает их к созданию единого фронта со всеми трудящимися. Но именно это и приводит их к неминуемому поражению только потому, что они не могут возглавить массы. Следовательно, возникал порочный круг. Безвыходный. И в таком прогнозе генсек оказывался недалеко от Троцкого.
Но, может быть, Сталин стремился продемонстрировать неизбежность, предрешённость такой цепи событий вполне сознательно? Чтобы тем дискредитировать позицию не свою, а Бухарина и Томского?
А как же оценил те же события Бухарин?
Следуя рекомендации, данной Сталиным в письме от 3 июня, он прежде всего заявил: «Международная обстановка в значительной мере определяется теперь тремя крупными событиями всеобщей забастовкой в Англии… продолжающейся национально-революционной борьбой в Китае… и событиями в Польше». Однако на том сходство оценок Сталина и Бухарина положения в мировом революционном движении и ограничились.
В полуторачасовом докладе Бухарин ни словом не обмолвился о том, что для Сталина являлось основой основ – о стабилизации капиталистической системы. Правда, такое игнорирование проблемы Бухарин посчитал вполне оправданным. Мол, излишне говорить о том, что уже нашло выражение в решении расширенного пленума ИККИ, в подготовке которого участвовал и он. И всё же при анализе вопросов мировой борьбы пролетариата отсутствие хотя бы просто упоминания краеугольной проблемы выглядело более чем странно.
Стержнем доклада Бухарин сделал судьбу Англо-русского комитета как пока единственного достижения на пути создания единого рабочего фронта, выражавшего новый курс Коминтерна, порождённого в июле 1924 года на его V конгрессе поражением ноябрьской революции в Германии и призвавшего всех рабочих объединиться в борьбе за свои классовые интересы вне зависимости от принадлежности к коммунистическим или реформистским социал-демократическим партиям, принадлежности к профсоюзам, входившим в один из четырёх существовавших тогда интернационалов: большевистский Профинтерн, соглашательский Амстердамский (Международная федерация профессиональных союзов), анархо-синдикалистское Международное товарищество рабочих или Интернационал христианских профсоюзов. В ИККИ были уверены, что благодаря такой тактике коммунисты и сумеют овладеть рабочими массами.
В отличие от Сталина, в своём докладе открыто спорившего с Зиновьевым, Бухарин вступил в дискуссию с Троцким, не называя его по имени, а лишь довольно прозрачно намекая на оппонента.
«В одной из статей, напечатанных в „Правде”. – говорил Бухарин, – было высказано положение, согласно которому английское рабочее движение имеет „надстроечный организационный аппарат", который „во всех решительно своих формах”… оказался аппаратом „революционного торможения”… Мне кажется, что эта точка зрения абсолютно неверна».
Хотя Троцкий в своей статье не упоминал прямо компартию Великобритании как одну из составляющих надстроечного аппарата „революционного торможения”, Бухарин в силу своего положения в ИККИ выступил в её защиту.
«У нас в последнее время, – заявил он, – возникает тенденция охаять, не особенно отдавая себе отчёт в фактическом положении вещей, всё, что не совпадает с точкой зрения того или иного товарища по всем решающим вопросам. В попытке объявить английскую компартию элементом „революционного торможения" и сказывается прежде всего эта тенденция…
Наша компартия в Англии в общем и целом вела совершенно правильную политику… Сделала ли она крупные ошибки? Я считаю, что нет».
Чтобы придать вес своим высказываниям, Бухарин добавил, опять же выражаясь предельно завуалированно: «В связи с этим находится конкретный вопрос, по которому были известные разногласия в нашей среде. Разногласия, теперь уже разрешённые постановлением ЦК нашей партии и исполкомом Коммунистического интернационала. Этот вопрос заключается в следующем: что мы должны сделать с Англо-русским комитетом единства ввиду складывающейся теперь обстановки?
Некоторые товарищи (только намёк на Троцкого и Зиновьева. – Ю.Ж.) стояли на той точке зрения, что настоящая революционная линия состоит в том, чтобы мы взяли на себя инициативу выхода из Англо-русского комитета, то есть взрыва его. Тем самым мы покажем английскому рабочему классу, что должен быть сделан действительно настоящий поворот. Если мы этого не сделаем, вся наша критика будет только фразой.
ЦК нашей партии отверг эту точку зрения».
Введя в заблуждение слушателей несуществующим решением ЦК, Бухарин продолжил, повторяясь:
«Англо-русский комитет действительно аппарат. Он является верхушечной организацией, блоком между двумя кусками (так в тексте. – Ю.Ж.) вождей – профсоюзниками советской марки профсоюзниками тред-юнионистской марки. Почему этот блок организовался? С этой точки зрения (Троцкого. – Ю.Ж.) потому, дескать, что английские реформисты были лучше немецких, лучше французских. Но они были лучше до определённого времени, до таких-то событий, а потом они стали не лучше, а хуже. Поэтому вся игра потеряла весь свой смысл, поэтому нужно уходить из Англо-русского комитета.
Эта точка зрения нами не разделяется, эта точка зрения неправильная. Она противоречит фактам, она целиком покоится на… представлении о том, что был блок вождей русских профсоюзов с „лучшими” частями реформистов».
А коли такой взгляд неверен, сделал вывод Бухарин, то Англо-русский комитет следует непременно сохранить. И, сходясь во мнении со Сталиным, предложил: «В ответ на предательство со стороны английских членов Англо-русского комитета, (британские) коммунисты не должны выдвигать лозунг выхода из комитета для русских и не должны были бы выдвигать этот лозунг для англичан, а должны выдвигать лозунг для широких масс английского рабочего класса – разоблачать вождей Генерального совета и теперешний состав Англо-русского комитета… призвать рабочих переменить состав Генерального совета и переменить представительство Генерального совета в Англо-русском комитете».
Тот же подход Бухарин сохранил и обращаясь к перевороту Пил-судского. «В Польше, – пояснял он, – были сделаны грубейшие ошибки политики применения тактики единого фронта. В той обстановке, которая была и остаётся в Польше, необходимо иметь в виду, что поддержка Пилсудского, из которого вызревает Муссолини, лозунг этой поддержки, линия на эту поддержку есть линия, губительная для компартии. Можно выразить надежду, что наши польские товарищи эту линию начнут исправлять более решительно, чем они делали это до сих пор»[203]203
Правда. 1926, 26 июня
[Закрыть].
О национально-революционной борьбе в Китае Бухарин, хотя и отнёс её к трём крупным событиям, почему-то умолчал. Как и Сталин.
Эти четыре материала, опубликованные в «Правде»: статья Троцкого (25 и 26 мая), речь Зиновьева (3,4,5 июня), доклад Сталина (16 июня), доклад Бухарина (26 июня) – могли бы выглядеть как самая заурядная, к тому же неформальная дискуссия, если бы их не разделил ещё один – напечатанные «Правдой» 9 июня «Тезисы об уроках английской стачки, принятые исполкомом Коминтерна на заседании 8 июня», да ещё и со ставшим подзаголовком указанием: «Приняты единогласно». То есть якобы всеми, включая Зиновьева, превратив его тем самым в ту самую унтер-офицерскую вдову, которая сама себя высекла.
Именно эти «Тезисы» только своим содержанием, не называя ничьих имён, категорически отвергли взгляды Троцкого и Зиновьева и вместе с тем признали позицию Сталина и Бухарина верной по всем пунктам. В них объявлялось: «Великая английская стачка целиком и полностью подтвердила оценку Коммунистическим интернационалом общемирового положения как периода относительной и временной стабилизации»; «Особенно вредной является линия на выход из (соглашательских) профсоюзов и их органов вместо линии на их завоевание»; «Всеобщая стачка в Англии с особой силой подчеркнула правильность взятого Коминтерном и Профинтерном курса на единство мирового профдвижения и на создание единого боевого интернационала профсоюзов»; «Следует считать совершенно нецелесообразным выход профсоюзов СССР из Англо-русского комитета».
Тем самым Троцкого и Зиновьева, ещё совсем недавно непримиримых противников, хотя и не называя их по именам, а также и их единомышленников подтолкнули к сближению. И создали для большинства в ПБ и ЦК возможность при ближайшем удобном случае обвинить тех во фракционности, а, может, и в создании оппозиции.
Глава седьмая
Ритуальная жертва – «новая оппозиция»
Для Зиновьева резкая критика его позиции, изложенной 21 мая, прозвучавшая в докладе Сталина, стала сигналом о серьёзнейшей опасности, грозящей ему, скорее всего, на ближайшем пленуме ЦК. Достаточно хорошо осознавал Зиновьев и иное. При поддержке лишь Каменева, Сокольникова да Крупской ему вряд ли удастся устоять, отбить очередную атаку. И потому (то ли в конце июня, то ли в первых числах июля) он решился скрепя сердце на, казалось бы, невозможное. Стал готовить текст соглашения, да ещё и письменного, с Троцким, на исключении из партии которого он настаивал полтора года назад.
Сохранилось три варианта проекта этого соглашения – краткий и два мало отличавшихся друг от друга пространных, свидетельствовавших скорее о том, на что он готов пойти ради поддержки Троцкого и его соратников, нежели о готовности отказаться от своих принципиальных взглядов. В первом, кратком, Зиновьев фактически изложил своё видение борьбы трёх группировок в ПБ:
«1. Теперь, в 1926 г., надо считать доказанным, что уже в 1923-24 г. рядом с опасностью недооценки крестьянства в дверь стучалась и другая опасность – сползание на политику крестьянской верхушки. Эта последняя тенденция нашла себе место в сталинской группе.
2. Внутри цекистского большинства уже с 1923 г. шла внутренняя борьба между группой Зиновьева – Каменева с одной стороны и группой Сталина с другой именно по линии борьбы первой против сползания с пролетарской линии.
3. Эта борьба закончилась полным идейным разрывом „ленинградской оппозиции” (т. е. группы Зиновьева. – Ю.Ж.) с группой Сталина на XIV съезде.
4. Группа „ленинградской оппозиции” требовала более решительных выводов против руководителей оппозиции 1923-24 гг. (т. е. группы Троцкого. – Ю.Ж.), так как считала их тогда мелкобуржуазной группой. Чем более шла вправо группа Сталина, тем более мы опасались, что руководящая группа оппозиции 1923-24 гг. пойдёт на тесное соглашение с группой Сталина. Это не случилось. Наоборот, на апрельском пленуме 1926 года началось сближение между нами и троцкистской оппозицией 1923-го.
5. Разрыв „ленинградской группы” со Сталиным, как и отказ группы Троцкого идти на сближение со Сталиным в 1926 г., показывает, что в оценке сползания большинства нынешнего ЦК мы сходимся. Обе группы оппозиции сходятся и во всём основном, что касается задач настоящего и будущего. Вот почему, несмотря на разногласия в прошлом, обе группы обязаны сойтись для защиты линии пролетарской революции внутри партии против оппортунизма.
6. Естественно, что этот ход событий заставляет обе группы в значительной мере пересмотреть и прежние оценки прошлой борьбы.
7. Мы видим в группе (явно Троцкого. – Ю.Ж.) и их сторонников товарищей, которые хотят и будут бороться, как и мы, за пролетарскую линию против оппортунизма»[204]204
РГАСПИ. Ф.324, оп.2, д.55, л.63
[Закрыть].
Написав этот вариант, Зиновьев явно понял, что не сумел пока найти ничего, кроме общих слов о «пролетарской линии» и противостоянии «оппортунизму», что позволило бы Троцкому пойти на союз с ним, презреть прошлую вражду. И потому он переписал проект, внеся в него то, что могло привлечь его недавнего противника.
В обоих пространных вариантах Зиновьев не отказался от уже найденных названий для тех групп, которые, по его расчётам, должны были войти в образуемый блок: для своей – «Ленинградская» (возможно, чтобы лишний раз напомнить именно о своей близости к Ленину), Троцкого – «оппозиция 1923-24 гг.». Сохранил и термин «сталинская группа», на этот раз раскрыв её состав: Сталин, Молотов, Каганович, Бухарин, Рыков, Угланов.
Посчитал обязательным Зиновьев воспользоваться «Завещанием Ленина». Напомнил, правда, только один его фрагмент, да к тому же в весьма вольном пересказе: «Снимите с поста генсека Сталина и работайте вместе с Троцким несмотря на то, что ошибки у всех в прошлом были».
Главным же счёл следующие позиции, которыми и дополнил краткий вариант:
«Мы сходимся во взглядах на вопросы стабилизации капитализма и связанные с этим перспективы дальнейшего развития мировой революции (в частности, на «теорию» победы социализм в одной стране и т. д.)…
Мы одинаково оцениваем нынешнюю политику сталинского большинства как глубоко неверную, ведущую в сторону от Ленина к мещанской «ком(мунистическо-)народнической» линии.
Мы в основном одинаково смотрим на вопросы индустриализации и хозяйства вообще.
Мы в основном одинаково оцениваем кулацкую опасность и вопросы, связанные с дифференциацией деревни вообще.
Мы одинаково оцениваем проблемы НЭПа и новой буржуазии.
Мы одинаково смотрим на рабочий вопрос, как он стоит перед СССР в нынешнюю стадию революции.
Мы одинаково оцениваем проблемы, связанные с профсоюзами и их ролью в нашей стране.
Мы одинаково оцениваем положение вещей внутри партии, нынешний сталинский внутрипартийный режим, мы в основном одинаково подходим к вопросам внутрипартийной демократии, в частности, мы одинаково оцениваем результаты XIV съезда ВКП и его поход против ленинградских рабочих – основного ядра партии и революции.
Мы одинаково оцениваем тенденцию к союзу с Амстердамом к замазыванию предательства Генсовета, к замене Коминтерна суррогатом вроде обанкротившегося Англо-русского комитета, к отдаче целых братских партий Коминтерна в руки Бела Кунов (один из руководителей Венгерской советской республики в 1919 году, член бюро секретариата ИККИ – Ю.Ж.), Найманов (Хайнц Найман, редактор газеты «Роте фане», представитель компартии Германии в ИККИ, член бюро секретариата ИККИ. – Ю.Ж.) и т. п.»[205]205
Там же. Л.52.
[Закрыть].
Вот теперь, использовав общие оценки – свои и Троцкого, Зиновьев мог не сомневаться в создании оппозиционного блока, слухи о котором быстро достигли Ленинграда. Живший и работавший там в те дни Виктор Серж (В.Л. Кибальчич), твердокаменный троцкист, пятнадцать лет спустя так вспоминал о сложившейся ситуации.
«Оппозиция 1923 года мучилась вопросом, с кем сомкнуться. Мрачковский (видный троцкист, в 1920-25 годах командующий войсками Приуральского, затем Западно-Сибирского военных округов, потом на хозяйственной работе. – Ю.Ж), герой боёв на Урале, сказал:
– Не смыкаться ни с кем. Зиновьев в конце концов предаст нас, а Сталин надует.
Я опасался утверждения бюрократической власти Зиновьева, это было бы самым худшим. Все перемены должны работать на оздоровление. Гроссман – Рощин (И.С. Гроссман, деятель международного и российского анархизма. – Ю.Ж.), лидер синдикалистской группы «Голос труда», поделился со мной своей озабоченностью.
– Сталин жалуется на шутов и холуёв из Коминтерна и готовится лишить их хлеба, когда скинет Зиновьева. Не боитесь ли вы, что Коммунистический интернационал от этого пострадает?
Я ответил:
– Нет ничего лучшего для Интернационала, чем лишить его куска хлеба. Рвачи уйдут в сторону, искусственные партии лопнут, это оздоровит движение…
Зиновьевцы утверждали, что могут рассчитывать (в Ленинграде. – Ю.Ж.) на 500–600 подпольно организованных человек. Эта цифра вызывала у нас сомнение, но мы решили начать кампанию привлечения людей, чтобы иметь такую же организацию на случай, если придётся сравниваться численностью. Группа Зиновьева, которой была известна наша слабость, потребовала немедленного слияния организаций»[206]206
Серж Виктор. От революции к тоталитаризму. М., 2001, с. 255–256, 259.
[Закрыть].
1
Предчувствия Зиновьева оправдывались.
17 июня, на следующий день после публикации в «Правде» доклада Сталина с резкими нападками на главу ИККИ, ПБ назначило открытие очередного пленума ЦК на 10 июля. С повесткой дня, включавшей три рутинных вопроса – перевыборы в советы, жилищное строительство, хлебозаготовки, а также ещё один, имевший откровенно политический характер и только косвенно связанный с Зиновьевым, – дело Лашевича.
А три недели спустя, 8 июля, за два дня до намеченного ранее начала работы пленума, ПБ скорректировало собственное решение: перенесло пленум на три дня (а 12 июля – ещё на день позже) и дополнило повестку пятым вопросом – докладом Бухарина об английской стачке, несмотря на то, что обсуждение такого рода проблем входило в компетенцию ИККИ, но никак – ЦК ВКП.
Судя по публикации в «Правде» от 26 июня, новый доклад должен был быть непременно обращён против и Троцкого, и Зиновьева. Только тогда Троцкий пошёл на открытое сближение с Зиновьевым. Не стал тратить время на обсуждение соглашения, оставшегося-таки проектом, просто подтвердил его на деле, подписав 13 июля вместе с Зиновьевым записку, адресованную ПБ, выразившую их общий протест против назначенных «в Москве собраний бюро ячеек и самих ячеек для проведения в спешном порядке резолюций по вопросам, подлежащим разрешению ЦК и ЦКК», предупреждавшей: «благодаря этим действиям секретаря Московской организации тов. Угланова ЦК будет поставлен перед фактически начатой сверху односторонней дискуссией»[207]207
Архив Троцкого. Т.2. М., 1990, с.9.
[Закрыть]. Тем поспешили снять с себя ответственность за все возможные последствия.
Записка не помогла. С первых же минут работа объединённого пленума ЦК и ЦКК, открывшегося 14 июля в 11 часов утра, пошла так, как и была задумана «большинством». Его представители дружно обрушились на тех, кого решено было сделать ритуальной жертвой, – на «новую оппозицию», не существовавшую ещё накануне и созданную правыми и центристами ради одного – отвлечь внимание партии, а вместе с тем и страны от задач, давно и настойчиво требовавших решения, и прежде всего экономических.
Тон задал первый докладчик, Бухарин. Хотя тема его выступления требовала дать анализ последних событий в Великобритании, Польше и Китае, оценить их с точки зрения мирового коммунистического движения, предложив дальнейшие действия для Коминтерна, а вместе с ним и ВКП, начал он говорить совершенно о другом.
«В мою задачу, – сразу же заявил Бухарин, – входит в первую очередь информировать пленум ЦК о тех разногласиях, которые были в Политбюро в связи с решением соответствующих вопросов». Ошарашив такими словами участников объединённого пленума, сознательно сбив их с толку, Бухарин продолжил в том же духе.
«Оппозиционные товарищи, – заклеймил пока ещё не названных еретиков Бухарин, – считали необходимым и нужным каждый деловой вопрос превратить в высокопринципиальный и считали допустимым и позволительным – чего никогда не было за всё существование Политбюро, – обрушиваться на большинство Политбюро на основе разногласий, которые были. Обрушиваться совершенно неслыханными обвинениями».
Таким образом Бухарин не счёл нужным сообщить, с кем, на основе чего разногласия. Просто осудил «оппозиционных товарищей» за сам факт разных мнений при обсуждении вопросов до принятия решения, а также и за сам факт несогласия с большинством, видимо, только благодаря численности и обладавшим знанием истины.
Лишь вынеся обвинение, Бухарин перешёл к собственно обвинению.
И начал с той самой проблемы, о которой не захотел говорить сам в докладе 8 июня, но которую Сталин считал наиважнейшей.
«Мне кажется, – заявил Бухарин, – что основа разногласий лежит в различном понимании вопроса о стабилизации. Политбюро в лице его большинства в кардинальном пункте оценки международного положения – в вопросе о так называемой стабилизации капитализма – имело совершенно определённое мнение… Мы считаем, что факт капиталистической стабилизации существует, что эта стабилизация имеет относительный характер и частичный характер. Из этого нужно исходить».
Повторив, но многословно, определение, данное Сталиным, докладчик тут же постарался исказить суть сказанного. «С другой стороны, – путанно проложил Бухарин, – точно также мы считаем, что последние события – в первую очередь английская стачка, а затем события в Польше, не говоря уже о революционно-национальной борьбе в Китае, что все эти события, особенно резко подчёркивают относительность капиталистической стабилизации… Это… говорит о том, что мы здесь будем иметь возможное развитие по революционному пути (выделено мной. – Ю.Ж.), что из двух перспектив – революционной и более затяжной – революционная подчёркивается при сохранении в наличности обеих этих перспектив».
Бухарин, произнося всё это, так и не смог объяснить слушателям: есть ли стабилизация, пусть и относительная, даже частичная, исключающая сама по себе возможность борьбы революционной, или её нет, и только тогда революционное движение возможно. Мало того, докладчик начал обвинять Зиновьева именно в том, что сам только что высказал: «В одном и том же докладе, в одном и том же выступлении (21 мая. – Ю.Ж.) товарищ Зиновьев развивает два мнения, из которых каждое противоречит другому… Это и есть выражение путаницы, которая существует в голове товарища Зиновьева».
Столь вызывающе грубо охарактеризовав позицию главы ИККИ, Бухарин перешёл к оценке взглядов Троцкого. Правда, по частному случаю: «Троцкий внёс предложение об ультиматуме (Генсовету. – Ю.Ж.) о том, что мы должны открыто порвать (с Англо-русским комитетом. – Ю.Ж.), если он (ультиматум. – Ю.Ж.) Генсоветом будет отклонён… Сейчас, мне кажется, можно уже говорить, что наша линия оказалась безусловно правильной и подтверждена опытом».
Обращение к событиям в Польше и Китае потребовалось Бухарину с той же целью – дискредитировать Зиновьева и Троцкого. Доказать ошибочность их оценок.
«Товарищ Зиновьев, – продолжал Бухарин, – в конце событий (переворота Пилсудского. – Ю.Ж.) выступил как самый решительный критик польской компартии, наиболее решительный из всех нас. А в первоначальной стадии товарищ Зиновьев напирал на то, чтобы в Польше не совершать болгарской ошибки, то есть нейтралитета… Нам было сделано предложение – сначала товарищем Троцким, а потом товарищем Зиновьевым – о том, что коммунистическая партия (Китая. – Ю.Ж.) должна порвать с Гоминьданом, должна выйти из Гоминьдана, и по этому поводу существует определённое решение Политбюро, которое говорит прямо: „Признать вопрос о разрыве между Гоминьданом и компартией, имеющий первостепенное политическое значение. Считать такой разрыв совершенно недопустимым. Признать необходимым вести линию на сохранение компартии в Гоминьдане”.
«Мы в этом Гоминьдане, – продолжал Бухарин, – играем руководящую роль. Мы в этом Гоминьдане осуществляем гегемонию нашей партии во всём национально-революционном движении, которое охватывает мелкобуржуазные элементы». И пояснил для тех, кто так и не понял сути ошибок Зиновьева: взгляды главы ИККИ «есть проявление той же самой отзовистской линии, которая не понимает, что нужно бороться с остервенением, бороться, несмотря ни на какие трудности, что нужно не давать себя ставить в положение изолированных людей». И саркастически добавил, чтобы окончательно уничтожить Зиновьева: «Если вы возьмёте некоторый общий уклон, то он заключается в том, что есть или левые фразы, не соответствующие действительному положению вещей, или левые фразы, прикрывающие правую политику, как, например, в случае с Китаем»[208]208
РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.222, л.31-82
[Закрыть].
Изображая из себя проницательного политика, способного безошибочно направлять деятельность Коминтерна по пути мировой революции, Бухарин обольщался.
Не прошло девяти месяцев, как войска Чан Кайши подавили рабочее восстание в Шанхае, использованное Гоминьданом как повод для разрыва с компартией. Англо-русский комитет так и не возобновил свою работу, а в сентябре следующего года был распущен по инициативе Генсовета. Что же касается компартии Польши, то она не смогла, следуя рекомендациям ИККИ, завоевать массы и повести их за собой вплоть до… 1945 года.
Конечно, Зиновьев о том ничего ещё не мог знать. Не подозревал, что грядущие события подтвердят правоту его, а не Бухарина. А потому, поднявшись на трибуну сразу вслед за докладчиком, совершил роковую ошибку: стал оправдываться и уже только этим загодя поставил себя в положение виноватого. Да ещё и попытался растолковать участникам пленума не столько свою позицию, сколько ошибочность действий Политбюро.
«Английские события, – безуспешно втолковывал Зиновьев членам ЦК и ЦКК, – и те вопросы, которые выдвинуты ими, не были и не могли быть, конечно, предусмотрены ни партсъездом, ни решениями наших пленумов… Вот почему я считаю, что ничего удивительного нет, если по этому вопросу вышли серьёзные разногласия в Политбюро. И в этом факте, взятом самим по себе, никакой беды ещё нет.
Беда заключается в том, что разногласия, возникшие в Политбюро, товарищ Бухарин и ряд других товарищей немедленно попытались перенести в печать и на широкие собрания в форме, в высшей степени резкой и обостряющей споры, излагая позицию меньшинства в Политбюро, мягко говоря, крайне тенденциозно (выделено мной. – Ю.Ж.)».
Назвав только Бухарина, Зиновьев тут же поспешил оговориться. Политический опыт подсказывал ему: свою оценку прежде всего английской стачки Бухарин выработал совместно со Сталиным. Но не зная, естественно, об их переписке в конце мая – начале июня, посчитал истинным её автором генсека, а потому и поведал пленуму своё представление о том, как вырабатывалось решение.
«Большинство в Политбюро, – продолжал Зиновьев, – в отсутствии товарища Сталина – надо это сказать прямо – несколько блуждали ощупью. И только с приездом товарища Сталина, наиболее авторитетного представителя большинства, мы получили полностью теорию большинства… Она сводилась к следующему.
Товарищ Сталин говорил: Троцкий и Зиновьев виноваты в том, что хотят «перескочить через нынешнюю ступень английского рабочего движения. Они не понимают того, что то, что мы сейчас имеем, это есть ступенька, которая исторически дана. Они не понимают того, что вожди не сваливаются с неба. Они не понимают того, что, чтобы руководить таким массовым движением, надо приспособиться к нему».
Продолжая выступление, Зиновьев уже постоянно ставил на первое место Сталина, а Бухарина – на второе. Да ещё поспешил ехидно заметить: «Бухарин дал нам (в докладе. – Ю.Ж.) перепев того, что было сказано товарищем Сталиным в Политбюро». И всё же Зиновьев никак не мог проигнорировать того, кто и обрушил на него поток резкой, уничижительной критики.
«Я позволю себе думать, – говорил Зиновьев, – что едва ли вы были удовлетворены тем анализом, который вы слышали от товарища Бухарина. Почему этот анализ был так поразительно слаб? Понятно… Вместо того чтобы дать отпор гнилым настроениям, вместо этого ищут ультралевого противника там, где его нет».
Лишь разделавшись со своими критиками, глава ИККИ стал высказывать собственную позицию:
«Может быть, у нас будет англо-русский комитет горняков, но прежний Англо-русский комитет как организация солидарности рабочих погиб. Это ясно.
Нам заявляют, что дело идёт о работе английских коммунистов в профсоюзах, и если мы этого шага не сделаем, то это будет лозунг выхода из профсоюзов. Неужели не элементарно ясно, что такие заявления есть вопиющий оппортунизм, что вы нарушаете самую элементарную и азбучную основу большевизма! Неужели не ясно, что такая тактика толкает английское рабочее движение и Коминтерн по неправильному пути.
Сталин: Кто же запутал? Вы!
Зиновьев: Нет, вы товарищ Сталин! Вы запутали, товарищ Сталин. Вы запутали, и товарищ Бухарин запутал дело, и все те, кто продолжает настаивать на блоке, тогда как этот блок невозможен, когда он становится блоком с предателями».
Вслед за тем Зиновьев перешёл к анализу событий в Польше. «Если то, – пояснил он, – что вы делаете, есть тактика единого фронта, то я против такого единого фронта. Говорю это прямо, ибо это не есть тактика единого фронта, а полное искажение её. Но если, по-вашему, здесь есть тактика единого фронта, тогда и то, что предложил товарищ Барский, – он повёл польских коммунистов на демонстрацию в честь Пил-судского – служит идеям единого фронта».
И неожиданно перешёл от нападения к обороне. «Здесь рассказывали, – имея в виду доклад Бухарина начал оправдываться Зиновьев, – что я в апреле говорил, что в Польше дело идёт в 23 году (т. е. к той революционной ситуации, которая тогда возникла в Германии. – Ю.Ж.), а в мае говорил, что идёт фашистский переворот. Но ведь между апрелем и маем и произошёл действительно фашистский переворот».
Так и не развив мысль до конца, вернулся к полемике с правыми и центристами: «Ещё всего два месяца (назад) товарищ Сталин и другие кричали, что единственной опасностью для польской компартии являются ультралевые. А что же вышло на деле? Проходит пара месяцев, и оказывается, что польский ЦК ведёт на демонстрацию рабочих в честь Пилсудского. Он вёл рабочих на демонстрацию в честь Пилсудского „во имя“ тактики единого фронта. Он прямо покрыл позором наше знамя. И доказал, что в Польше самая большая опасность – правые»[209]209
Там же. Л.83-125
[Закрыть].
Именно тогда, когда участники пленума почувствовали, что далее Зиновьев вполне может заговорить о слишком уж очевидной близости взглядов Бухарина и Сталина в вопросах как международного рабочего движения, так и во внутренней политике с открытой защитой кулака, главе Коминтерна просто не дали продолжить выступление. Стали постоянно прерывать его грубыми, «трамвайного толка» репликами: «Вы, товарищи Зиновьев и Троцкий, крепки задним умом» (Д.З.Мануильский, член президиуму ИККИ); «Зиновьевцы стали проводниками троцкизма» (Ф.И.Голощёкин, секретарь Казанского крайкома партии); «Вы не всегда были с Лениным» (И.А.Скрыпник, нарком юстиции Украины).
