Текст книги "Сталин. Шаг в право"
Автор книги: Юрий Жуков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 33 страниц)
Зачем-то кратко рассказав о существовании в ВКП (б) и прежде различных фракционных групп – левых коммунистов, демократических централистов, рабочей оппозиции (от ухода в прошлое Сталин так и не смог удержаться), генсек перешёл к наиважнейшему, что по его твёрдому убеждению, разделило ЦК и оппозицию. К вопросу о возможности победы социализма в одной стране.
Для начала дал определение этой теории: «Построить социализм в СССР – это значит преодолеть в ходе борьбы своими собственными силами нашу, советскую буржуазию». И подчеркнул невероятную жёсткость альтернативности такой борьбы. «Либо мы сможем строить социализм и построить его в конечном счёте… и тогда партия останется у власти… либо мы должны честно и открыто отойти от власти и вести курс на организацию новой революции в СССР в будущем».
Развивая эту мысль, пояснил: «Мы завоевали диктатуру пролетариата и создали тем политическую базу для продвижения к социализму.
Можем ли мы создать своими собственными силами экономическую базу социализма, новый экономический фундамент, необходимый для построения социализма?» И дал развёрнутый ответ на свой же вопрос, впервые упомянув индустриализацию.
«Создать экономическую базу социализма, – указал Сталин, – это значит сомкнуть сельское хозяйство с социалистической индустрией, наладить отношения между городом и деревней на основе обмена продукции сельского хозяйства и индустрии, закрыть и ликвидировать все те каналы, при помощи которых рождаются классы и рождается, прежде всего, капитал, создать, в конце концов, такие условия производства и распределения, которые ведут прямо и непосредственно к уничтожению классов».
Немного позже вернулся к этому определению. «Индустриализация, – разъяснил Сталин, – является основным путём социалистического строительства, а основным рынком для социалистической индустрии является внутренний рынок нашей страны». Тем самым, как и Рыков на партконференции, напрямую связал индустриализацию с нуждами деревни, так как внутренний рынок на то время являлся главным образом рынком крестьянского потребления. О производстве средств производства генсек говорить не захотел.
Такое определение годилось, но только как одно из нескольких, только для какого-нибудь популярного коммунистического учебника философии, ведь оно нисколько не проясняло содержательную сторону. Не раскрывало того, каким же образом всё это должно произойти в СССР и, главное, откуда, каким образом появится в стране социалистическая индустрия. Более того, опираясь на работы Ленина, Сталин сделал сверхоптимистическое заключение: «а) при правильных отношениях с крестьянством (выделено мной. – Ю.Ж.) нам обеспечена победа (т. е. победа социализма) в 10–20 лет; б) победа эта будет победой не только в СССР, но победой «во всемирном масштабе». Но отсюда следовал вывод – индустриализация не так уж обязательна, необходима.
Тут же генсек постарался опровергнуть многократные утверждения лидеров оппозиции, что теория эта выдвинута только в 1925 году им и Бухариным (далее, по ходу доклада, Сталин ещё раз напрямую связал себя как теоретика с Бухариным). Опровергнуть, как всегда, исключительно с помощью ссылок на работы Ленина, приписав только ему авторство такой теории, да ещё датировав это… 1915 годом – тем временем, когда ещё и в помине не было Советского Союза, и даже не произошла Октябрьская революция.
Далее докладчик даже близко не подходил к вопросам экономики, игнорировал их. Задался чисто теоретическим спором с лидерами оппозиции, привычно пользуясь не фактами, а опять же цитатами, и тем предопределил необходимость для Зиновьева и других своих идейных противников, кои пожелают вступить с ним на борьбу, сражаться на том же поле – теоретическом, и тем же оружием – цитатами. Построил тем приём, с успехом использованный совсем недавно, на 15-й партконференции.
Более часа Сталин обвинял Троцкого, Зиновьева и Каменева во всех партийных смертных грехах. В непонимании частичной стабилизации капитализма, замедления темпов революционного движения в Европе, искажении перспектив революции в СССР, неверии в возможность привлечь крестьянство к социалистическому строительству, рассматривании крестьянства как «колонии», во фракционности, которая может привести к подрыву единства ВКП и образованию второй партии…
Не ограничившись этим, генсек обвинил отечественную оппозицию в том, что именно её раскольнические действия, и так будоражившие Коминтерн, ко всему прочему ещё и породили фракционеров, только что исключённых из своих компартий, но продолжавших разлагать пролетарское движение: в Германии – Карла Корша, Ивана Каца, Рут Фишер, Аркадия Маслова, во Франции – группу Бориса Суварина.
Чтобы усилить тяжесть своих обвинений, Сталин не побоялся использовать высказывания представителей и иного политического лагеря. Ранних и открытых противников пролетарской революции. Немецкого социал-демократа Пауля Леви: «Факт налицо, что в России начинается самостоятельное, антикапиталистическое движение под знаком классовой борьбы». Российского меньшевика Фёдора Ильича Дана: «Оппозиция взращивает не только в рабочих массах, но и в среде рабочих-коммунистов ростки таких идей и настроений, которые при умелом уходе легко могут дать социал-демократические плоды».
Кадета Павла Николаевича Милюкова: «Сегодня оппозиция подрывает диктатуру, каждое новое издание оппозиции выговаривает всё более „страшные" слова, сама оппозиция эволюционирует в сторону всё более резких наскоков на господствующую систему».
Но какие бы доказательства правоты своей, а не Троцкого, Зиновьева, Каменева ни приводил Сталин, все они не выходили за рамки жонглирования цитатами, необходимого чтобы отстоять свою теорию возможности построения социализма в СССР, обусловленного временной стабилизацией капитализма. Потому и все те, кто возражал ему, отвергая такую теорию, становились для него самыми ярыми представителями меньшевизма, или, говоря на привычном языке Коминтерна, социал-демократами.
Потому-то и выводы, к которым Сталин пришёл, завершая выступление, оказались весьма отвлечёнными, далёкими от реальных проблем Советского Союза и партии. «В рядах рабочего класса, – категорически заявил генсек, заодно оправдывая название своего доклада, – возможна теперь лишь одна из двух политик: либо политика коммунизма, либо политика социал-демократизма. Попытка оппозиции занять третью позицию при заострении борьбы против ВКП (б) неминуемо должна была кончиться тем, что оппозиция была сброшена ходом фракционной борьбы в лагере противников ленинизма». И чуть позже добавил: «Идейное знамя оппозиции убивает оппозицию»[334]334
Сталин И. Сочинения. Т.9, с.1-61.
[Закрыть].
Сказанное Сталиным можно было только принять на веру.
…Зиновьев, выступивший в прениях, развернувшихся на следующий день, 8 декабря, принял брошенный ему вызов. Принял, ибо считал себя большим, нежели генсек, знатоком работ классиков, способным сражаться тем же оружием – цитатами. Всю свою злую энергию, порождённую обидой за отлучение от смысла всей жизни от активного участия в борьбе за мировую пролетарскую революцию, от Коминтерна, который он же и создавал, использовал для того, чтобы пункт за пунктом опровергнуть доклад Сталина, пояснив: «Я ограничусь изложением моей принципиальной точки зрения».
Начал Зиновьев с отрицания главного для Сталина положения – его утверждения о возможности построения социализма в одной стране. Привёл слова Маркса: «Рабочая революция нигде неразрешима в пределах национальных границ». Напомнил и о том, что Маркс считал: начать революцию может и одна страна, и она не должна обязательно быть самой индустриальной. Но только начать, потому что социалистической революции даже на целом континенте «при известных условиях угрожает опасность быть раздавленной».
Привёл Зиновьев цитату и из работы Энгельса «Принципы коммунизма» (первоначальной редакции «Коммунистического манифеста»), гласившую: после победы «пролетариат вынужден будет идти всё дальше, всё больше концентрировать весь капитал, всё земледелие (выделено Зиновьевым. – Ю.Ж.), всю промышленность, весь транспорт, весь товарообмен в руках государства». «Из этих слов, – продолжил Зиновьев, – ясно, насколько неправильно говорить, будто мы в СССР при НЭПе уже на девять десятых осуществили эту программу Энгельса. НЭП не есть социализм».
Отверг Зиновьев и иное, что не раз утверждали Бухарин и Сталин. «Глубоко неправильно утверждать, – выступавший имел в виду именно этих своих противников, – будто приведённые выше взгляды Маркса и Энгельса на международный характер социалистической революции устарели потому, что Маркс и Энгельс не дожили до периода империализма… В эпоху империализма созданы все объективные предпосылки для обобществления производства в нескольких (выделено Зиновьевым. – Ю.Ж.) передовых странах».
На том Зиновьев опровержение теории Сталина не завершил. Заявил: «Социалистическая революция в такой стране (как СССР) может иметь окончательный успех лишь при двух условиях. Во-первых, при условии поддержки её своевременно социальной революцией в одной или нескольких передовых странах… Другое условие – это соглашение между осуществляющим свою диктатуру или держащим в своих руках государственную власть пролетариатом и большинством крестьянского населения».
Для подтверждения своей принципиальной точки зрения на этот раз Зиновьев использовал Ленина, ссылками на работы которого чаще всего пользовались Сталин и Бухарин. «В октябре 1915 года, – напомнил Зиновьев, – писал: «Задача пролетариата России – довести до конца буржуазно-демократическую революцию в России, дабы разжечь социалистическую революцию в Европе». В конце марта 1917 года: «Русский пролетариат не может одним своими силами победоносно завершить социалистическую революцию. Но он может придать русской революции такой замах, который создаст наилучшие условия для неё, который в известном смысле начнёт её».
«Спрашивается, – вопросил Зиновьев, – почему сам товарищ Сталин до 1924 года – смотри его „Ленин и ленинизм" – не замечал в этой статье того, что в неё вкладывают теперь, и излагал взгляды Ленина на международный характер революции так же, как все мы?
Спрашивается, почему в проекте программы Коминтерна, написанной товарищем Бухариным в 1922 году, нет ни слова о теории «социализма в одной стране», а также и о том, что закон неравномерности (развития капитализма) был будто бы неизвестен Марксу и Энгельсу?
Не подлежит сомнению, что теперь программа Коминтерна не могла бы быть написана сторонниками взглядов товарища Сталина иначе, как под углом зрения теории социализма в одной стране. Именно эта теория явилась бы краеугольным камнем всей программы. А в 1923 году, при жизни Ленина, об этом в проекте программы – ни слова, ни звука, ни намёка.
Спрашивается, случайно ли это?»
Отлично понимая, что своими словами даёт великолепную возможность обвинить его в «капитулянтстве», как это уже бывало, Зиновьев поспешил уточнить свою позицию. «Разумеется, – разъяснил он, – мы можем и должны строить социализм в СССР, мы строим его». «И мы его построим, – твёрдо добавил он, – с помощью пролетарских революций в других странах… Вот почему наша позиция такова. Мы предлагаем не объявлять взгляды Маркса и Энгельса на этот вопрос устаревшими, остаться на том понимании взглядов Ленина в этом вопросе, которое было обще всем нам, в том числе и товарищу Сталину до 1924 года. Ничего другого мы не предлагаем».
И как завершение своего выступления привёл слова Сталина из его работы «Ленин и ленинизм»: «Главная задача социализма – организация социалистического производства – остаётся ещё впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно». И заключил: «Итак, наша перспектива – перспектива мировой революции»[335]335
Правда. 1926,12 декабря.
[Закрыть].
В отличие от сподвижника по оппозиционному блоку, Троцкий, поднявшийся на трибуну вслед за покинувшим её Зиновьевым, не только привычно обличал Сталина. Уделил внимание и вопросам экономики, связав их с временной, как он сам полагал, отсрочкой мировой революции. Повторил азбучную для марксистов истину, не раз за последнее время высказывавшуюся Сталиным: «Предпосылкой социализма являются тяжёлая промышленность и машиностроение, эти важнейшие рычаги социализма». Затем перешёл к оценке состояния этой отрасли народного хозяйства.
«Оборудование нашей промышленности, – с грустью констатировал Троцкий, – до войны состояло на 63 % из привозных машин. Только треть оборудования была домашнего производства, но и эта треть состояла из простейших машин… Когда вы, следовательно, обозреваете техническое оборудование наших заводов, вы видите собственными глазами материализованную зависимость России, а также и Советского Союза, от мирового хозяйства. Кто оставляет эту сторону дела без внимания, кто рассуждает об этом вопросе, оставляя в стороне его хозяйственно-политическое отношение, тот неизбежно оказывается в плену у голой абстракции и случайно вырезанных цитат».
Тем сокрушив, как ему казалось, смысл доклада Рыкова на 15-й партконференции, Троцкий всё же добавил: «Мы должны обновить наш основной капитал, который сейчас проходит через кризис». Продолжил же эту мысль, существенно дополнив прежние настоятельные предложения Сталина.
«Индустриализация нашей страны, – прозорливо пояснял Троцкий, – поставленная XIV партийным съездом как важнейшая задача партии, означает для ближайшего и достаточно долгого периода не уменьшение, а, наоборот, возрастание связей с внешним миром, что означает, следовательно, и нашу возрастающую зависимость от мирового рынка, от капитализма». Правда, тут же привычно добавил: «…и возрастающую борьбу с мировой буржуазией». И поспешил пояснить высказанную мысль: «Это значит, что нельзя отделить вопрос о построении социализма у нас от вопроса о том, что произойдёт за это время с капиталистическим хозяйством».
Троцкий настойчиво растолковывал отнюдь не делегатам, собравшимся на расширенный пленум, а коммунистам своей страны: «Если бы мы… стали создавать всё собственными руками, это означало бы неизбежно чрезвычайное снижение темпа нашего экономического развития… Между тем темп развития является решающим фактором (позднее Сталин повторит эту мысль Троцкого своим лозунгом «Темпы решают всё». – Ю.Ж.), ибо мы всё же не одни на земле… Наше социалистическое государство стоит всегда, прямо или косвенно, под сравнительным контролем мирового рынка. В этом корень зла. Темп развития не произволен, он задаётся нам всем мировым развитием»[336]336
Там же. 14 декабря.
[Закрыть].
Каменев, выступивший на расширенном пленуме 11 декабря продолжил политико-экономический анализ, начатый Троцким. Негативные стороны сложившегося в СССР положения увидел, прежде всего, в «приукрашивании НЭПа, замазывании тех внутренних противоречий и той классовой борьбы, которая идёт под оболочкой НЭПа». Отметил Каменев и рост новой буржуазии в городе, кулачества в деревне. «Вредным, – отметил он, – является недостаточное внимание к фактору технической, хозяйственной отсталости страны сравнительно с капиталистическими странами… Только концентрируя внимание партии на этих явлениях, можно преодолеть их с успехом».
Решительно отклонил обвинение Сталина оппозиционеров в «правом уклоне». Не стал отрицать его наличие в ВКП(б), но весьма умело сделал выразителями его своих идейных противников. «Характерной чертой правого уклона, – разъяснил Каменев, – является попытка затушевать острую борьбу в нашей стране. Классовая борьба при диктатуре пролетариата принимает, конечно, своеобразные новые формы, но она существует».
Указал Каменев и на проистекающую отсюда иную угрозу – влияние оппортунистических тенденций. «Наличие этих влияний, – предусмотрительно оговорился он, – на отдельные звенья нашей партии и несомненно наблюдающиеся в партии время от времени правые уклоны отнюдь не обозначают, конечно, что в нашей стране совершился термидор, то есть передвижка власти от пролетариата к какому-нибудь другому классу. Не обозначают, что партия сошла с рельсов классовой политики. Не обозначают, что осуществились надежды идеологов новой буржуазии вроде Устрялова на эволюцию большевиков в направлении буржуазной демократии».
Перешёл к главному. «Мы утверждаем, – заявил Каменев, – что условием строительства социализма заключается в союзе рабочего класса с крестьянством на основе указаний Ленина, то есть при сохранении руководящей роли пролетариата и индустриализации страны. Без определённого темпа индустриализации дальнейшее укрепление союза с крестьянством невозможно. Индустриализация есть теперь предпосылка дальнейшего союза с крестьянством, и в особенности, и в частности – обеспечение за рабочим классом руководящей роли в этом союзе. Вот чем объясняется наша постановка вопроса о темпе индустриализации».
На том не остановился, продолжил объяснения. «Наши противники, – говорил Каменев, – утверждают, что в нашей стране, в которой несколько миллионов пролетариата должны руководить 100-миллионным крестьянством, должны руководить им на основах НЭПа, а в капиталистическом окружении может быть окончательно построено социалистическое общество, независимо от революции пролетариата хотя бы в нескольких передовых странах…
Мы утверждаем, что завершение построения социалистического хозяйства в СССР будет закончено при содействии пролетарских революций в других странах…
Мы утверждаем, что оптимизм насчёт социалистических способностей крестьянства есть лишь оборотная сторона их пессимизма по отношению к международной пролетарской революции».
Тем Каменев недвусмысленно обозначил идейных противников оппозиции – Сталина и Бухарина, выразителей и защитников именно таких утверждений. И только затем напрямую обратился к участникам расширенного пленума ИККИ: «Это – не социал-демократизм, не „троцкизм”. Это – ленинизм»[337]337
Там же. 15 декабря.
[Закрыть].
…В ходе дискуссии по докладу Сталина, продолжавшейся необычно долго – неделю, в поддержку Сталина выступили О. Куусинен – секретарь ИККИ, С.А.Лозовский – генеральный секретарь Профинтерна, представители европейских компартий. Но основную роль в защите ЦК ВКП (б) от оппозиции должны были сыграть речи Бухарина и Рыкова. Однако они, обрушившись на участников блока, опровергали их взгляды лишь повторением своих прежних, чисто декларативных утверждений. Использовали как самые веские доводы цитаты из работ Маркса и Ленина, прямо противоположные по смыслу тем, которыми оперировали Зиновьев, Троцкий, Каменев. Скорее всего, возможность нанести решительный, сокрушающий удар они решили предоставить Сталину в предстоящем ему заключительном слове.
Однако Сталин почему-то не воспользовался преимуществом последнего в споре слова. Он всего лишь повторил изложенное и в докладе, и перед тем, на 15-й партконференции. Привёл те же доказательства правильности своей теории о построении социализма в одной стране без поддержки мировой революции, так же защищал роль крестьянства, так же обличал лидеров оппозиции. Новым стало только усиление критики Каменева, уже сброшенного с Олимпа власти. Чем же так прогневил Сталина новый полпред СССР в Италии?
Конечно же, что бросалось в глаза, напоминанием о Н.В.Устрялове, одном из основных идеологов сменовеховства, возлагавших надежды на неизбежное перерождение советской власти. Сталин отлично понял намёк Каменева на последнюю статью Устрялова «Кризис в ВКП», опубликованную в харбинской газете «Новости жизни» 19 октября, совсем недавно, имевшейся не только у Зиновьева, но и Зиновьева, Троцкого и у всех членов ПБ, в том числе и у Сталина.
«Мы, – писал Устрялов, – снова переживаем „большие дни“. Не будет преувеличением сказать, что после гражданской войны и введения НЭПа русская революция не знала ещё событий столь значительных и серьёзных.
Это уже не мелкая дружеская дискуссия, не второстепенные разногласия и не индивидуальные недоразумения. Это не ворчание вечно недовольного Ларина, не утончённое вольнодумство Преображенского, не очередной вольт экспансивного Осинского, не сокрушённые вздохи Красина и даже не львиный наскок одинокого Троцкого. Это нечто гораздо большее и серьёзное. Это – кризис партии.
Это своеобразный бунт вождей против инерции партдисциплины, против упора ими же самими натренированных на послушание партийных масс. И главное – это распад партийной верхушки…
Развенчали Троцкого, Зиновьева, Каменева, Сокольникова, Раде-ка, Пятакова, не говоря уже о других, о „длинном хвосте" их помощников. Мастера и баловни революции, гвардия Октября, столпы железной когорты, краса и гордость пролетарского авангарда. Но разве и те, кто на другом, на сталинском берегу, не развенчались в свою очередь?..
Партия утратила былое единство. Его ей не вернуть… Наступает „худой мир”, который лучше „ссоры", но которому далеко до дружбы и прежнего боевого братства…
Совершенно ясно, что партийные противники господствующей группы Сталина сумели бы использовать всё то брожение в населении, которое враждебно советской власти как таковой. Население будет приветствовать любую перемену, если в наличной обстановке ему не по себе.
С этой точки зрения следует признать, что ряд фактических уступок зиновьевцам, на которые недавно пошла партия, не может не вызвать серьёзных опасений. Уже начинают доходить сведения о враждебном отношении хозяйственно-передового крестьянина к изменению ставок сельхозналога. Продолжающиеся стеснения всякой частной инициативы в области и обмена, и производства также не сулят больших перспектив. Жёсткий товарный голод, становящийся хроническим, с одной стороны, лишает крестьянство стимулов к расширению продукции, а с другой стороны, грозит подорвать основу советского финансового хозяйства – червонец…
Сталинский Цека победил капитулировавшую оппозицию, но его торжество над нею будет прочным и подлинным лишь в том случае, если он сумеет преодолеть её поросли в самом себе…
Нам слишком дорого обошёлся распад одной власти, чтобы следовало добиваться крушения другой, с таким трудом и муками создаваемой. Химеричны мечты о возможности в близком будущем появления формально демократической власти в России. Ещё долгое время нам суждена суровая и волевая диктаторская власть. Мы научились ценить самодовлеющую значимость государственного аппарата, и как бы плох он сейчас ни был, было бы безрассудством его искусственно подтачивать или ослаблять. Вот почему мы сейчас не только „против Зиновьева”, но и „за Сталина”».
В этой статье – на неё и намекал Каменев – отсутствовала характеристика генсека как убеждённого государственника, презревшего заветы Ленина, сущность большевизма как политического течения. Это уже сделал Троцкий, всего пять месяцев назад на заседании ПБ назвавший Сталина «могильщиком партии и революции». Зато содержалось более опасное для генсека – на удивление безошибочная оценка положения в ВКП(б) после карательных мер по отношению к оппозиционерам. Вот она-то и обеспокоила по-настоящему Сталина.
Потому-то он, выступая с заключительным словом, хотя и остановился на Устрялове, но так и не сказал, где опубликована его статья, каково её содержание. Вместо того поспешил назвать сменовеховца «представителем буржуазных специалистов и вообще новой буржуазии… классовым врагом пролетариата». А обосновывал, доказывал такую оценку чуть ли не десять минут.
Наконец, подошёл к сути проблемы, «Для чего сослался Каменев на Устрялова? – задался вопросом генсек, – Может быть, для того, чтобы показать, что партия у нас переродилась и Устрялов за это хвалит Сталина?.. Видимо, не для того, ибо сказать это прямо Каменев не решился… Очевидно, для того, чтобы сделать намёк насчёт „перерождения”».
Но даже такой критики Каменева показалось Сталину недостаточной, и он нанёс ещё один удар, Вдруг, без какой-либо логической связи с тем, о чём перед тем говорил, припомнил поведение Каменева в 1917 году. Только не в октябре, о чём уже доводил до сведения участников июльского пленума, а в феврале.
Мол, тогда «Каменев вместе с именитыми купцами в Сибири (в Ачинске) принял участие в посылке приветственной телеграммы Михаилу Романову. Тому самому Михаилу Романову, которому царь, отрёкшись от трона, передал «право на престол»[338]338
Сталин И. Сочинения. Т.9, с.62-151.
[Закрыть]. Основанием для такого обвинения Каменева в монархизме послужила опубликованная 8 марта 1917 года в провинциальном листке «Енисейский вестник» крохотная, всего в несколько строк, информация, которую, конечно, никто не стал проверять спустя десять лет: правдива ли она, или содержит ошибки.
Разумеется, Каменев тут же, с места, обвинил Сталина в клевете. Заявил, что такого не было и не могло быть. Но в вышедшем несколько дней спустя номере журнала «Большевик» поместили подборку материалов: сообщение ЦК ВКП(б), повторившее то, что сказал Сталин; заявление трёх членов ЦК, избранных в апреле 1917 года – Зиновьева, Смилги и некоего Фёдорова, утверждавших, что ни Ленин, ни другие участники апрельской конференции большевиков не слышали о таком факте, который должен был бы стать им известным непременно; заявление Н.И.Муралова и М.С. Ольминского, подтверждающее факт отправки телеграммы; аналогичное по смыслу заявление находившихся в те дни в Ачинске ссыльных – В. Швейцера, Ф. Врублевского, А.Померанцевой, подтверждавшее верность информации Сталина; заявление 24 делегатов апрельской 1917 года партийной конференции, в том числе Ф.Ф. Раскольникова, А. С. Бубнова, С.В. Косиора, Н.И. Подвойского, В. В. Куйбышева, Н.П. Брюханова, Е.Д. Стасовой, К.Е. Ворошилова, В.М. Молотова, Ф.И.Голощёкина, также свидетельствовавших в пользу Сталина[339]339
Большевик. 1926, № 23–24, с. 107–113.
[Закрыть].
Генсек выиграл сражение, продолжавшееся с 23 октября, открытия пленума ЦК, по 16 декабря, закрытие расширенного пленума ИККИ. Выиграл безусловно, так как резолюция пленума ИККИ по «Русскому вопросу» постановила: «Оппозиция в ВКП(б) по своему идейному содержанию представляет по сути дела правую опасность внутри ВКП (б), прикрытую иногда левыми фразами. Её характерной чертой является недооценка внутренних сил развития в СССР, что выражается в отрицании возможности построения социализма в СССР»[340]340
Коммунистический интернационал… С.680.
[Закрыть]. Вторая резолюция пленума ИККИ, «Об оппозиционном блоке в ВКП (б)», просто повторила доклад Сталина, в свою очередь повторявший его выступление на 15-й партконференции. Словом, всё сложилось так, что генсеку можно было бы на время забыть о внутрипартийной борьбе, о тех, кто травил его, постоянно возражая ему, критикуя его. Однако успокоения победа так и не принесла.
3
27 декабря 1926 года Сталин направил «в пленум ЦК, т. Рыкову», по должности председателя СНК всегда являвшемуся председательствующим на такого рода партийных форумах, прошение об отставке. Третье за последние четыре года: «Прошу освободить меня от поста генсека ЦК. Заявляю, что не могу больше работать на этом посту, не в силах больше работать на этом посту»[341]341
РГАСПИ. Ф.558, оп.11, Д.131, л.65.
[Закрыть].
Заявление не только неожиданное, но и – во всяком случае, пока – необъяснимое из-за отсутствия достаточно веских причин. Почему вдруг Сталин больше не мог работать? Из-за физической и моральной усталости после 55-дневной борьбы с оппозицией? Вполне возможно. По какой-то иной причине? И того нельзя исключить.
В тексте заявления есть две странности. Во-первых, оно обращено к пленуму, созыв которого ещё и не предполагался. Следовательно, у Сталина особых причин торопиться с отставкой не было, но всё же он почему-то загодя решил испросить её. Во-вторых, он просил освободить его ТОЛЬКО от поста генсека. О пребывании в составе ПБ, ОБ и секретариата ничего не говорилось. Отсюда можно сделать вывод, что он хотел избавиться лишь от наиболее обременительной работы, хотя именно от неё напрямую зависела вся жизнь партии. Зависела от подготовки заседаний ПБ, пленумов, организации подготовки конференций и съездов. Кроме перечисленного, и от того, кто будет утверждён на номенклатурные, то есть ключевые должности. И подобранные на эти должности люди, попав в прямую зависимость от секретариата, вынуждены будут, став делегатами конференции или съезда, безропотно обеспечивать полную поддержку любой резолюции, которая будет предложена ПБ.
Вместе с тем в прошении Сталина отсутствовало то, что имелось в таком же заявлении, датированным 19 августа 1924 года, – обоснование: невозможность в дальнейшем работать в ПБ совместно с Зиновьевым и Каменевым. Да ещё и просьба освободить его от членства и в ПБ, и в ОБ, и в секретариате. Готовность принять любую должность за рубежом или в глубинке, лишь бы подальше от Москвы, от ответственности за партию.
Пока, но только как гипотеза, остаётся только одно объяснение заявления Сталина. Он решил остаться членом ПБ, ОБ и секретариата, сбросив с себя только тот груз ответственности, который взваливал на него пост генсека. Для чего? Разумеется, ради возможности сосредоточить свои силы на решении какой-то очень важной для него задачи. Какой? В этом сомнения быть не может: на индустриализации, которая только одна могла претворить в жизнь основную его идею – построение социализма в СССР без помощи, поддержки мировой революции.
В пользу такого предположения говорит достаточно многое. Прежде всего, явное нежелание продолжать обрыдшую идеологическую борьбу с лидерами оппозиции. Вряд ли случайно Сталин повторил и на пленуме ЦК, и на партконференции, и на расширенном пленуме ИККИ свой доклад. Повторил, не скрывая того. Долбя только в одну точку – в защиту своей теории строительства социализма в СССР, которая была немыслима без индустриализации. Настоящей, а не её имитации, которую предложил Рыков.
Первым, хотя и косвенным, подтверждением такого предположения может стать необычайно активное участие Сталина – он подавал реплики чуть ли не по каждому выступлению – на продолжительном и бурном заседании ПБ, состоявшемся через неделю после прошения об отставке, 3 января 1927 года. Оно было посвящено застарелой проблеме роста розничных цен на промышленные товары широкого потребления: керосин и спички, махорку и мыло, на сахар, мануфактуру, обувь, гвозди, скобяные изделия – проблеме, уже четырежды обсуждавшейся в минувшем году: на апрельском пленуме, при принятии постановления СТО от 2 июля и ПБ от 23 декабря, циркуляра ЦК от 12 мая; но всякий раз без каких бы то ни было ощутимых результатов.
Выступая с основным докладом, к тому же представленным и в письменной форме, нарком внешней и внутренней торговли Микоян самокритично отметил существование значительного разрыва, между отпускными (оптовыми), устанавливаемыми производителями, и розничными ценами.
