Текст книги "Сталин. Шаг в право"
Автор книги: Юрий Жуков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 33 страниц)
Зашиканному, затравленному Зиновьеву пришлось сойти с трибуны, так и не закончив выступления. Во всяком случае, не сказав ни единого слова о положении в Китае. Ему пришлось уступить место тому, с кем он не один год вроде бы дружно работал в Коминтерне – Мануильскому, поначалу сделавшему вид, что выступает он на пленуме не ЦК ВКП, а ИККИ.
«Доклад товарища Бухарина, – начал Мануильский издалека, – поставил целый ряд проблем, которые волнуют здесь сейчас присутствующих представителей партии, которые неоднократно задают нам вопрос о том, какой характер принимает сейчас стабилизация капитализма».
Но затем почувствовав себя прокурором, накинулся на предыдущего выступавшего как на обвиняемого и начал превращать пленум в откровенное судилище: «Вопрос, который был поставлен перед вами, товарищ Зиновьев, был следующий: стоите ли вы на почве ваших тезисов, которые вы перенесли в Центральный комитет и в которых вы написали, что капиталистическая стабилизация окончилась, и из чего сделали соответствующий вывод. Стоите ли вы на почве этих выводов или вы от них отказались? Так вопрос был поставлен. Мы приветствовали, что в этом вопросе вы капитулировали».
Продолжал же Мануильский, уже обращаясь к участникам пленума: «Товарищ Зиновьев выступил против товарища Сталина, говоря, что перспектива товарища Сталина неверна потому, что товарищ Сталин не понимает задачи. Не понимает того, что теперь настала очередь плыть против течения. Да, товарищ Зиновьев, бывает такая историческая ситуация, когда нам приходится плыть не только против течения, но против течения внутри рабочего класса»[210]210
Там же. Л.159-160
[Закрыть].
К старому товарищу и другу на помощь поспешил Каменев. Защищать стал Зиновьева своеобразно, неожиданно для всех. Вернулся к той самой проблеме, которая и являлась главной в докладе Бухарина, – к судьбе Англо-русского комитета, связанной с судьбой единого фронта, о котором без устали говорили все.
«Перед нами стоит вопрос, – говорил нарочито спокойно Каменев, – о том, как надо поступить дальше с известной организацией, которую мы создали и которая в этой стачке приняла определённое участие… Нашим контрагентом является Генеральный совет. Мы пошли на блок с ним… Мы пошли на этот блок потому, что предполагали, что в силу известных исторических своеобразий английских условий верхушка английских профсоюзов может выполнить некоторые задачи вместе с нами. Сделать один или два шага вперёд в деле развития международного движения вместе с нами…
Товарищ Бухарин прочёл здесь доклад от имени Политбюро, но, я думаю, что вы все здесь почувствовали что это был анализ литературных цитат, выступлений отдельных товарищей в Политбюро, игра с тем, кто, как и что сказал, по методу косвенных улик».
Продолжая, сказал то, следовало сказать не ему, а Зиновьеву: «Вы могли бы подумать, что мы хотели порвать с Генеральным советом потому, что он не позвал английских рабочих на баррикады, не использовал эту стачку для пропаганды коммунизма против английского капитализма в целом. Нет. Мы только спрашиваем: выполнили ли наши союзники долг честного стачечного комитета? И мы должны ответить: нет, эти люди обязанности честного стачечного комитета не выполнили.
Дальше мы спрашиваем: что же с людьми, которые при первом же испытании на минимальные, элементарные обязанности – не на задаче коммунизма, а на задаче стачкома – споткнулись? Показали себя не хуже, а равными с амстердамцами. Можем ли мы с ними продолжать блок, который мы заключили? – вот как я ставлю вопрос и как должен поставить вопрос каждый большевик».
Каменев не только задал сакраментальный вопрос, который задавали очень многие до пленума, но и ответил на него: «С людьми, с которыми мы надеялись проделать известный, хотя и небольшой этап мирового рабочего движения, с ними мы идти не можем потому, что они оказались штрейкбрехерами».
«Я желаю понять, – заключил Каменев, – основную мысль Сталина, Бухарина и других, не останавливаясь на их полемической форме. Не получается ли у вас позиция, которая дискредитирует нас и в глазах русских рабочих, и в глазах английских рабочих?»[211]211
Там же. Д.246, л.13об.-14об
[Закрыть]
Участникам пленума действительно следовало задуматься. Вспомнить, что и Сталин в своём докладе, прочитанном менее месяца назад, также назвал руководителей Генсовета штрейкбрехерами. Ту же оценку вождям британских профсоюзов дали и Бухарин, и Зиновьев. Так в чём же разногласия? Разве что в ином – в характеристиках стабилизации капитализма, о которой говорил Сталин, а Бухарин поначалу, в июне, почему-то не упомянул. Или в поисках виноватых за поведение польской компартии, в прогнозировании будущего единого фронта? А может, в отношении к попытке Бухарина любым способом спасти, сохранить Англо-русский комитет, это пока единственное детище тактики единого фронта?
Члены ЦК и ЦКК не услышали Каменева, ибо – как тут же выяснилось – и не собирались обсуждать доклад Бухарина. Заботило их иное – постараться всячески охаять Зиновьева, внезапно ставшего центром разгоревшейся дискуссии. И заодно, если получится, очернить за компанию с ним Троцкого. Попытаться представить их сложившейся «оппозицией», противостоящей большинству, враждебной партии. Потому, поднимаясь друг за другом на трибуну, говорили об одном и том же, превращая пленум в судилище, на котором обвиняемым оказался Зиновьев. Инициатором же того стал член ПБ, председатель ВЦСПС и член Англо-русского комитета.
«М.П.Томский: Товарищ Зиновьев, так пренебрежительно отнёсшийся к докладу товарища Бухарина, с первых слов своего доклада давал основание предполагать, что он осчастливит нас действительно серьёзным анализом уроков английской забастовки. И мы вправе были этого ожидать от него как от председателя Коминтерна… чтобы он указал точно и ясно свой взгляд по вопросу, поставленному Бухариным – о стабилизации. Как он смотрит, изменил ли свой взгляд, или нет…
Второй вопрос, который мы вправе предъявить Зиновьеву, что произошло в результате английской забастовки в Англии (и какова передвижка классовых сил, что нового даёт новое положение для тактики и методов борьбы английского рабочего класса и, в частности, какие ставит задачи, проблемы перед коммунистической партией Британии…
В-третьих, отвергая по существу методы нашей работы в Англии, какие новые установки дают Зиновьев, Троцкий и другие?
…Уж коли блок между вами состоялся, совет вам да любовь. Но ваша попытка найти здесь у большинства ЦК уклон – это попытка с негодными средствами… Вы говорите, что у вас есть новая линия – дайте её, покажите её, но не выдёргивайте и не бросайте по кускам нечто бессвязное»[212]212
Там же. Л.15.
[Закрыть].
«Н.А. Скрыпник, нарком юстиции Украины: Я лично ожидал от товарища Зиновьева объяснений и оправдания, почему это в стенограмме Политбюро от 3 июня по вопросу об английских событиях получился подобный тон выступлений со стороны членов Политбюро нашего ЦК ВКП – тон, который до сих пор не видан был. Я бы хотел, чтобы товарищ Зиновьев объяснил это: откуда взялся такой тон у товарищей Зиновьева, Каменева и Троцкого на Политбюро ЦК ВКП (б), когда они заявили о предательстве, о том, что скатываются ко Второму интернационалу и так далее…
Товарищ Зиновьев говорит, что Англо-русский комитет умрёт, и все увидят, что они правы, а не большинство ЦК… Вопрос шёл и идёт у нас, спор не о том, будет жить или нет Англо-русский комитет, а о том, нам его угробить или нет»[213]213
Там же. Л.17.
[Закрыть].
«Н.М.Янсон, секретарь ЦКК, замнаркома РКП: Выгодно или нет в данной стадии развития движения разрушение Англо-русского комитета? Вот отсюда-то и начинается ошибка, начинается „левый загиб", который в настоящее время имеется у товарища Зиновьева и поддерживается товарищем Троцким»[214]214
Там же. Л.18.
[Закрыть].
Несомненно, слишком частое упоминание его имени и заставило Троцкого выступить. Но не для защиты «подсудимого», отнюдь нет. Для изложения своих взглядов, которые, по его твёрдому убеждению, преднамеренно искажались.
«Л.Д.Троцкий, член ПБ, член президиума ВСНХ: Товарищи, здесь было указано украинским товарищем, что в стенограмме Политбюро по вопросу об Англо-русском комитете плохой тон. Что ж, может быть. Будем общими усилиями исправлять тон. Но думаю, что гораздо хуже тон, который выражается в том, что по поводу решения, уже принятого Политбюро, ведётся потом своеобразная полудискуссия в печати, где, правда, не называются именами члены Политбюро, оставшиеся в меньшинстве, но взгляды и путём цитат, полуцитат, не всегда точно и добросовестно приводимых, так изображаются, что всякий знает, о ком идёт речь, но тот, с кем полемизируют, не имеет возможности отвечать. Я считаю это худшим тоном…
Что касается способов и манеры цитировать товарища Бухарина, то дело становится изо дня в день хуже. Там, где он совершенно ограждён и защищён со всех сторон – в «Правде», у себя, где своя рука владыка, где он имеет – увы, увы – монополию представительства партийной доктрины, монополию воззрений на рабочее движение в Великобритании и прочее, там он приписывает противникам решительно всё, что находит нужным, не опасаясь возражений, ибо противники ведь вынуждены молчать… А когда на заседании Политбюро ответишь на цепь инсинуаций более резким словом, сейчас же: «У вас тон нехороший»…
До какой степени товарищ Бухарин – я позволю себе это сказать – избаловался в деле цитирования режимом безнаказанности, это он обнаруживает и здесь… Я вынужден ходатайствовать о том, чтобы те документы, на которые здесь ссылались, были приобщены к протоколу полностью».
Излив накопившуюся горечь, Троцкий, как и все выступавшие перед ним, обратился к вопросу об Англо-русском комитете.
«Ввиду колоссального торможения, – продолжал он, – всего официального аппарата (Генсовета. – Ю.Ж.) и слабости британской компартии не было оснований думать, что стачка непосредственно разовьётся в баррикадную борьбу за власть. Я прямо говорил об этом в предисловии к немецкому изданию своей книги ещё во время стачки – вопреки тем пустякам, какие здесь мне кое-кто приписывал… Разве мои эти предположения не оправдались?
Нам говорят: «Вы качаетесь». Особенно невпопад настаивал на этом товарищ Томский. Именно товарищу Томскому следовало бы гораздо осторожнее говорить о чужих „качаниях” в оценке и профдвижения. Теперь хорошо говорить, что мы, мол, „всегда знали”, что они предатели. Нас не удивишь, мы знаем и вступили с ними в блок, что заранее знали, что эти предатели нас не проведут. Неправда… Кое-кто из вас весьма переоценивал их революционность и близость коммунистам, и этот кое-кто был Томский…
Разница между моей оценкой и вашей в том, что моя совпадает с развитием событий, а ваша противоречит ему и потому идёт навстречу банкротству в каждом крупном вопросе рабочего движения. В этом вся суть».
Троцкий, высказав своё нелестное мнение о Бухарине и Томском, перешёл к пресловутому вопросу о едином фронте, но опять же в связи с общебританской стачкой.
«Лозунг единого фронта, – говорил Троцкий, – вовсе не значит всегда бок о бок с изменниками. Нет! Единый фронт всегда снизу и никогда сверху… Единый фронт сверху лишь до того момента, когда поворот событий отбрасывает оппортунистов в лагерь классовых врагов и даёт нам возможность сомкнуться с низами против вождей, а момент для того был превосходный, ибо наша помощь углекопам давала возможность мобилизовать рабочих против Генерального совета…
Я спрашиваю: английские рабочие знают, как мы относимся к Генеральному совету? Не знают. Вся беда в том, что в критический момент, в момент крутого политического поворота тезисы в 25 вёрст длиной, да ещё без адреса, не могут заменить простого и ясного действия. А действие должно было быть такое: «Углекопы, рабочие, мы вам поможем, а с предателями рвём»…
Товарищи, в сто тысяч раз дороже для нас, чтобы эта простая мысль забралась в головы хотя бы лишь пяти тысячам английских рабочих и толкнула их ближе к коммунистам, чем поддерживать верность Англо-русскому комитету, о котором первый оратор (Бухарин. – Ю.Ж.) говорил, что это есть „путь к массам”, а последний (Скрыпник. – Ю.Ж.) признавал, что Комитет вряд ли будет жить, но пускай, мол, погибнет не от моей руки. Пускай кровь праведника сего не ложится на меня. Вот к чему свёлся вопрос».
Тут же добавил, чтобы лишний раз побольнее ударить докладчика: «Бухаринская философия целиком построена на превращении партии и (проф)союзов в две резко разграниченные области. В партии – раскол с изменниками, в профсоюзах – никогда. Но беда в том, что эта схема к Англии совершенно не подходит». И задал ехидный вопрос, вряд ли надеясь услышать что-либо в ответ: «Тем, что мы не хотим вступать в Амстердамский интернационал, не призываем ли мы коммунистов выходить из Амстердамского интернационала? Ответьте же на это. Десятый раз прошу ответить. А мне не отвечают».
И всё же ответ сразу прозвучал. Вернее – совет. Невразумительный, до некоторой степени двусмысленный. И не Бухарина, с которым и шла полемика, а Сталина: «Нужно иметь терпение». Вот тут-то Троцкий и получил предлог излить на генсека затаённую враждебность и бросился в бой.
Троцкий: Да, товарищ Сталин, я очень терпелив, и это я доказал за последние годы достаточно. Вы могли иметь время убедиться в том, что я очень терпелив. Я знаю, у вас будет заключительное или полузаключительное слово. Вы скажете всё, что вам надо, не опасаясь ответа и опровержения. Вы не постесняетесь отнять у нас много времени сверх всякого положенного срока. Вы начнёте с Адама и будете говорить по всем вопросам. Скажете о том, что я перепрыгиваю через крестьянство, непременно скажете о перманентной революции, повторив внесённую вами в этот вопрос путаницу, и всё-таки ошибку, которую вы сделали в отношении английского рабочего движения, крупнейшую ошибку, грубейшую ошибку, вам всё же не опровергнуть.
Сталин: Посмотрим.
Троцкий: Да, посмотрим. Ни вы, ни Бухарин не ответили, в частности, на вопрос: почему мы не входим в Амстердамский интернационал или почему наше невхождение не есть сигнал к выходу коммунистов.
Не потому ли, что Англия идёт навстречу революции, но и Германия, и Франция. Все они идут навстречу революции. Где будет скорее революция, я не могу сказать. Очереди не установлено.
А потом снова вернулся к Англо-русскому комитету и Бухарину, к вопросу о едином фронте, напрямую связанному с вхождением или невхождением в Амстердамский интернационал.
«Кто хочет сохранить Англо-русский комитет, – продолжал Троцкий жёстко критиковать большинство ПБ, – рассматривает его как „ступеньку”, которую нельзя перескочить. Кто всерьёз хочет сохранить этот комитет, тот не может всерьёз говорить о его членах как предателях и штрейкбрехерах. Вот почему они спрятали критику, как сделали английские коммунисты с воззванием ВЦСПС, а другие делают выводы в пользу Амстердама, меняя уставы профсоюзов».
Под «другими» Троцкий подразумевал Томского и Лозовского, добившихся мало кем замеченных поправок, внесённых незадолго перед тем в уставы практически всех профсоюзов СССР – прямое указание на их принадлежность к Международному объединению профсоюзов, то есть пресловутому правому Амстердаму, взамен существовавшего прежде вхождения в Международный совет красных профсоюзов, Профинтерн.
«Это не случайные факты, – сделал вывод Троцкий, – Это линия. Товарищ Бухарин предлагал вынести твёрдую резолюцию, чтобы никому неповадно было впредь подышать вопрос об Англо-русском комитете. Конечно, товарищи, вы вынесете резолюцию, каждый из нас перед нею будет держать руки по швам. Но я уверяю, что события эту вашу резолюцию пересмотрят, и на следующем пленуме мы вам напомним»[215]215
Там же. Л.18об -22
[Закрыть].
Более явно, подчёркнуто отмежеваться от большинства ПБ и ЦК Троцкий не мог.
2
Ободрённый появлением среди участников пленума пусть всего одного, но всё же союзника, Зиновьев вновь поднялся на трибуну. Решил договорить так и не сказанное во время первого выступления. А заодно и поквитаться с лидером ВЦСПС.
«Товарищ Томский, – наконец-то Зиновьев перешёл от обороны к наступлению, – спрашивает с грозным видом: а как ты относишься к решениям по вопросу о стабилизации и постановлениям Пятого конгресса и расширенного исполкома Коминтерна на этот счёт? Можно подумать на самом деле, что эти решения мне чужды. А между тем, писал их я».
На том Зиновьев не остановился, продолжил своеобразную игру в вопросы и ответы: «Как я отношусь к тактике рабочего фронта?.. Я отношусь к ней вполне положительно». Но тут же добавил ехидно: «Некоторые не по разуму усердные сторонники тактики единого фронта ведут коммунистическую партию к тому, что она теряет своё политическое лицо и начинает просто брататься с социал-демократией. Это немножко сделал товарищ Томский… Такой тактики единого фронта я не признаю».
Чисто случайно, а может, и вполне сознательно Зиновьев использовал присущую только Сталину катехизисную манеру и перешёл к главному обвинению в свой адрес. «Как я отношусь к ультралевым?» – задался он третьим вопросом. Но на этот раз ответ дал далеко не однозначный, как прежде.
«Я привык думать, – как бы рассуждал вслух Зиновьев, – что ультралевая опасность и оппортунистическая (то есть правая. – Ю.Ж.) опасность – это есть близнецы, и что надо бороться и против ультралевого, и против ультраправого уклонов». И тем просто повторил неоднократные определения генсека, однако тут же попытался использовать возникшие противоречия при оценке уклонов. «В последнее время, – пояснил Зиновьев, – с лёгкой руки товарища Сталина у нас стараются бороться только против ультралевых и забывают о существовании ультраправых. Отсюда получается искривление всей линии».
Развивая эту мысль, Зиновьев, как до него сделал Троцкий, не смог удержаться от того, чтобы лишний раз побольнее не задеть Бухарина.
«Когда накалилась борьба „налево”, – с горечью напомнил Зиновьев, – в центральном органе партии, в „Правде”, упрочились неслыханные права. Месяцами нас обливали потоками клеветы, а ответить мы не могли ни слова. Бухарин и теперь легко торжествует свои литературные победы, когда у других на уста замок». Добавил: «В святость вашу, товарищ Бухарин, все перестали верить. Против искривления ультраправых надо было бы выступить. Если бы мне позволили в „Правде” поместить статью, в которой я мог бы сказать, что неправ также товарищ Томский…»
Тщетно взывал Зиновьев к разуму членов ЦК и ЦКК. Безуспешно пытался доказать ошибочность взглядов Бухарина. Не помогло и как бы вдруг вспомнившееся: то, что Бухарин поставил в вину только ему, следовало предъявить прежде всего Кагановичу. Ведь, поведал Зиновьев малоизвестный факт, центральный орган компартии Украины газета «Коммунист» дважды – 16 и 18 мая – выступила в поддержку польской компартии, одобрившей «военные меры Пилсудского и его сподвижников против буржуазно-фашистских палачей трудящихся масс Польши». Но никто не отреагировал даже на прямое обвинение: «Товарищ Каганович… вы солидаризировались с Пилсудским!»[216]216
Там же. Л.24-24об
[Закрыть]
Всё оказалось тщетным. Большинство членов ЦК и ЦКК уже посчитало неоспоримым существование в лице Зиновьева, Троцкого и Каменева оппозиции, с которой необходимо бороться, и пыталось поскорее отметиться как борцы с еретиками. Во всяком случае, именно так и поступили, поднимаясь друг за другом на трибуну, все, принявшие участие в полемике: Я.Э. Стэн – один из «учеников школы Бухарина», заведующий сектором отдела пропаганды ИККИ; А.Н. Догадов – секретарь ВЦСПС и член Англо-русского комитета; И.И. Скворцов-Степанов – главный редактор газеты «Известия»; Г.Н.Мельничанский – заведующий орготделом ВЦСПС; П.П.Постышев – секретарь харьковского окружкома; Д.З.Мануильский – член президиума ИККИ; Ф.И.Голощёкин – секретарь Казанского крайкома; В.В.Ломинадзе – секретарь исполкома Коммунистического интернационала молодёжи (КИМ).
Столь же единодушно поддержали большинство ПБ и гости пленума: член ПБ компартии Германии Герман Реммеле, генеральный секретарь компартии Италии Пальмиро Тольятти, член ЦК компартии Великобритании и член коминтерновской Интернациональной контрольной комиссии Джон Мэрфи.
И всё же их выступления не завершили дискуссию, а оказались всего лишь «артподготовкой» перед предсказанной Троцким речью Сталина, действительно пространной, но не отошедшей от схемы недавнего выступления в Тифлисе.
Начал Сталин с самого принципиального для него вопроса о стабилизации, сразу же объяснив причину своего столь значительного внимания к проблеме следующим образом:
«Если мы не имеем никакой стабилизации капитализма, абсолютно никакой, то тогда мы переживаем полосу прямого штурма на капитал за немедленный захват власти пролетариатом – тогда политика будет одна. Если же мы имеем частичную, временную, непрочную стабилизацию капитализма, но всё же стабилизацию, то тогда мы переживаем полосу подготовки штурма на капитал, полосу подготовки пролетариата к захвату власти – тогда политика будет другая.
Либо мы переживаем полосу непосредственно революционной ситуации, и тогда мы должны заново поставить вопрос о политике единого фронта, о работе в реакционных профсоюзах, об Англо-русском комитете, мы должны пересмотреть решения Коминтерна, либо мы переживаем полосу межреволюционную, полосу между революцией, которая была вчера, и между революцией, которая будет завтра, полосу собирания сил и подготовки пролетариата к штурму, и тогда нынешняя политика единого фронта и решения ИККИ должны оставаться в силе. Короче: либо позиция ультралевых, либо позиция Коминтерна. Вот как стоит вопрос».
В сконструированной Сталиным альтернативе легко обнаруживалась серьёзнейшая ошибка. Он посчитал возможными лишь два варианта развития событий: либо мировая революция уже начинается, либо её следует ожидать в относительно скором времени. Третье – то, что стабилизация капитализма является отнюдь не частичной, временной, а наступила всерьёз и надолго, – Сталин почему-то учитывать отказался. И только потому сделал искусственную, им измысленную альтернативу основанием для разногласий с Зиновьевым и Троцким. Они, мол, «сбиваются на отрицание какой бы то ни было стабилизации, они сбиваются на ультралевую позицию».
С точки зрения Сталина, впрочем, как и Бухарина, и других правых, мировое рабочее движение переживало период межреволюционный. Период собирания сил и подготовки пролетариата революционным к боям за власть. А для того и требовалось сотрудничество с социал-демократическими профсоюзами – для завоевания масс трудящихся на свою сторону – и сохранение только с этой целью Англо-русского комитета.
Такая оценка стабилизации тут же вызвала реплики его оппонентов. Каменев: «Если нельзя перескочить через крестьянство (в СССР, для начала индустриализации. – Ю.Ж.), то это не значит, что нельзя перескочить через Генсовет». Троцкий: «А что вы скажете про вашу позицию в феврале – марте 1917 года и про вашу позицию по национальному вопросу?»
Ответ Сталина показал: для подтверждения только что изложенного суждения, его отстаивания у него нет серьёзных, убедительных доводов. «Зиновьев, – генсек перешёл на личности, – был ленинцем, а теперь безнадёжно увяз одной ногой в троцкизме, а другой – в шляп-никовщине, в рабочей оппозиции. Вот он барахтается между двумя этими оппозициями».
Следующий раздел своей речи Сталин посвятил событиям, только что происшедшим в Великобритании, Польше и Китае, – тем, о которых весьма подробно говорил в докладе Бухарин. Именно поэтому участники пленума вправе были ожидать от генсека более углублённого, теоретически обоснованного анализа. Однако так и не услышали ничего нового по сравнению даже со сказанным Сталиным в Тифлисе, хотя с тех пор прошло почти два месяца, давших предостаточно фактов для уточнения и даже серьёзной корректировки прежних оценок, выводов. Более того, конкретно генсек остановился лишь на отношении к Англо-русскому комитету, да и то избегая прежних характеристик, таких слов, как «предатели», «штрейкбрехеры», взятых на вооружение его противниками.
«Я думаю, – осторожно заметил Сталин, – и это мнение разделяет вся левая группа Генерального совета, что надо изменить тактику». Но далее произнёс нечто невразумительное. «Мы будем бороться на платформе единства», заверил он, хотя само существование Англо-русского комитета уже являлось выражением единения пролетариата. И тут же предложил отказаться от существующей платформы, так как она «является недостаточной», «слишком широкой». Не став ничего разъяснять, просто предложил «произвести какое-то расшнуровывание (? – Ю.Ж.) и оформление левого крыла на классовой основе».
Тем Сталин ушёл от ответа на главный вопрос: так нужно сохранять единство с правыми в Генсовете или всё же порвать с ними, как предлагали левые. Опираться отныне только на «классовую», то есть чисто большевистскую, революционную часть его состава. Вместо того, отвлекая внимание участников пленума, перешёл от рассмотрения ситуации в трёх странах к… критике действий Зиновьева.
«Я утверждаю, – с пафосом заявил генсек, – что товарищ Зиновьев допустил бы грубейшие ошибки принципиального характера по всем этим вопросам (события в Великобритании, Польше и Китае. – Ю.Ж.), если бы не вмешалось в дело Политбюро ЦК нашей партии. Если бы Политбюро не исправило своевременно ошибки товарища Зиновьева».
Какие именно?
Великобритания:
«Зиновьев пришёл в Политбюро с проектом директив для английской компартии, составленном товарищем Зиновьевым, причём в числе директив не оказалось главной директивы – директивы о переводе стачки на политические рельсы, директивы о лозунге «Долой правительство консерваторов, да здравствует рабочее правительство!»
Польша:
«В первые же дни восстания Пилсудского товарищ Зиновьев – председатель польской комиссии Политбюро, пришёл в эту комиссию с проектом директив от ИККИ польской компартии, причём в этом проекте директив говорилось о чём угодно – и о том, что нейтральность со стороны коммунистов недопустима, и о многом другом, но ничего, ровно ничего не было сказано. Даже намёком не было сказано о том, что поддержка Пилсудского для коммунистов недопустима».
Китай:
«Товарищ Зиновьев вошёл в Политбюро с рядом директив китайским коммунистам, требуя, чтобы мы допустили выход китайской компартии из Гоминьдана. Ещё раньше товарищ Троцкий входил в Политбюро с этим предложением, но Политбюро отвергло его. Товарищ Зиновьев, собственно, повторил предложение товарища Троцкого. Политбюро отвергло его вторично, сказав, что политика выхода компартии из Гоминьдана при настоящей международной ситуации есть политика ликвидации китайского революционного движения, политика отдачи Гоминьдана на съедение правым гоминьдановцам».
Прав ли был Сталин, выдвигая именно такие обвинения против Зиновьева как главы Коминтерна? Рассмотрим их.
По словам генсека, в директивах Зиновьева компартии Великобритании «не оказалось основной» – о переводе экономической всеобщей забастовки «на политические рельсы» и выдвижении лозунга взятия рабочими власти в стране. Но разве иначе оценивало положение в Великобритании большинство ПБ, в том числе те же Сталин и Бухарин? Разве не они указывали, что в Великобритании отсутствует революционная ситуация?
То же следует сказать и о директивах Зиновьева компартии Польши.
Да, в них говорилось лишь о том, что коммунисты не должны оставаться нейтральными по отношению к происходившему. Но не было даже намёка на требование непременно поддержать переворот Пилсудско-го. Противоречила ли такая директива хоть сколько-нибудь линии, намеченной большинством ПБ? Конечно же нет.
Наконец, вопрос о выходе китайской компартии из Гоминьдана. Сталин, всегда отличавшийся любовью к историческим экскурсам, на этот раз почему-то не напомнил участникам пленума о многом. Что 20 марта 1926 года по приказу Чан Кайши, возглавлявшего Гоминьдан, было арестовано много коммунистов, а с руководства СССР потребовали отзыва группы советских советников во главе с Н.В.Куйбышевым. Что именно это и послужило для Троцкого и Зиновьева основанием внести в ПБ предложение об ответных мерах – выходе компартии Китая из Гоминьдана, которое было отвергнуто лишь 29 апреля. Не сказал Сталин и о том, что только к началу работы пленума отношения китайских коммунистов и Чан Кайши стабилизировались, но оставались далеко не явными, непредсказуемыми.
Удалось ли Сталину доказать наличие у Зиновьева «грубейших ошибок принципиального характера»? Нисколько. Зато он сумел лишний раз, и весьма серьёзно, опорочить своих оппонентов, особенно Зиновьева. Для того же, продолжая выступление, ещё вспомнил о делах давно минувших дней. О невыполнении Зиновьевым поручения, данного ПБ два года назад, – «раскритиковать» письмо С.П. Медведева, в прошлом одного из лидеров «рабочей оппозиции». Письмо сугубо личное, никогда и нигде не публиковавшееся, содержавшее острую критику политики Коминтерна, ведущего, по мнению автора, к искусственному созданию «материально немощных коммунистических секций (компартий отдельных стран. – Ю.Ж.) и к содержанию их за счёт того достояния российских рабочих масс, за которое они платили своей кровью и жертвами, но которое для себя они использовать не могли при современных условиях». Такого обвинения автору письма показалось недостаточно. Продолжал он более едко, зло: «На деле содержится орава мелкобуржуазной челяди, поддерживаемой русским золотом, изображавшей себя сама пролетариатом и представительствующей в Коминтерне как „ре-волюционные“ рабочие».
Больнее ударить и по ПБ, и по Зиновьеву, и по Бухарину, «освобождённому от всей работы, кроме (как) по Коминтерну», сильнее опорочить их было невозможно.
Вспомнили же об этом письме более чем двухлетней давности (оно было написано в январе 1924 года) лишь потому, что Шляпников, некогда лидер «рабочей оппозиции», и Медведев потребовали опубликовать его в «Правде» для опровержения искажений и домыслов, которым оно подверглось в редакционной статье, увидевшей свет 10 июня в том же центральном органе партии и попытавшейся всеми правдами и неправдами представить Медведева выразителем идей меньшевизма.
Решив критиковать письмо, Сталин отлично понимал: на слух аудитория вряд ли разберёт, где речь идёт о старом оппозиционере, а где – о Зиновьеве, фамилию которого он упоминал чуть ли не через фразу. Усилил же генсек создаваемое впечатление ещё и тем, что вдруг перешёл на роль прокурора.
«Почему товарищ Зиновьев, – сурово потребовал Сталин ответа, – саботировал целый год (то ли оговорка, то ли сознательное сокращение прошедшего срока. – Ю.Ж.), хотя сам согласился выступить с критикой против меньшевистского письма Медведева? Почему? Вчера он пытался объяснить это таким образом. Так как в партии наметился уклон вправо, то я, дескать, Зиновьев, решил щадить Медведева. Значит, товарищ Медведев левый. Да или нет? Левый он или правый? Вот где ваша беспринципность, Зиновьев!»
