Текст книги "Сталин. Шаг в право"
Автор книги: Юрий Жуков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 33 страниц)
Он повторил слова в своё время не услышанного Дзержинского и привёл весомое доказательство, использовавшееся главой ВСНХ: индустриализация позволит наладить выпуск отечественных тракторов, которые приведут к модернизации архаической деревни, и подтвердил начало такого нового курса сообщением о начале проектирования тракторного завода в Сталинграде.
Но действительно ли сказанное Рыковым означало стремление к компромиссу между правыми и левыми? Как показало продолжение доклада, такого не произошло.
Рыков внушал делегатам конференции: «И как потребитель, и как производитель крестьянство заинтересовано в развитии индустрии. Вместе с тем сельское хозяйство должно быть в большей степени, чем до сих пор, приспособлено к нуждам индустрии. Однако подтвердил такой тезис примером, который свидетельствовал об обратном.
Рыков вроде бы опроверг широко бытовавшее представление о том, «что товарный голод на ряд промтоваров целиком и полностью связан только с недостатком машин и оборудования». «Это неверно, – твёрдо констатировал докладчик. – На протяжении прошлого и настоящего года голод на текстильные, шерстяные, кожевенные изделия был связан не с недостатком оборудования, а с недостатком сырья – кожи, шерсти, хлопка и так далее. С этой точки зрения особенно опасным симптомом является то снижение роста технических культур, которое наблюдалось в истекшем году». Пояснил: их производство упало до 94% по отношению к прошлогоднему только из-за «сильного снижения цен на лён, другие технические культуры». Другими словами, товарный голод порождён не слабостью лёгкой промышленности, а всего лишь низкими ценами на сырьё.
Анализируя проблемы деревни, Рыков обратился и к ставшему ещё год назад скандальным вопросу о расслоении. Поступил так, чтобы установить, на кого же опирается партия: на бедняка с середняком или на зажиточного и кулака. Гневно осудил Преображенского, процитировав его недавнее заявление: «Нить экономического развития верхних слоёв нашей деревни идёт по пути создания слоя капиталистического фермерства, прерванная революцией. Эта нить историей снова взята и плетётся».
Чтобы опровергнуть оппонента в таком важнейшем вопросе, разделившим большевиков на правых и левых, повторил градацию крестьянских хозяйств, изложенную наркомом земледелия РСФСР А.П.Смирновым в «Правде» 22 октября. Без каких-либо объяснений и обоснований отказываясь от привычных всем терминов «бедняк», «середняк», «кулак», он разделил все крестьянские хозяйства на пять групп по величине их посевов. Благодаря тому получил следующие результаты: без посевов – 4,2 % хозяйств, засеивающие до 2 десятин – 33 %, от 2 до 6-49,3 %, от 6 до 10–10,2 %, свыше 10-3,3 %.
Такая новация позволила Рыкову завуалировать действительное положение в деревне. Теперь было трудно догадаться, что беспосевные хозяйства – это такие, где крестьяне вынуждены наниматься в батраки, становясь наёмными рабочими. Что бедняки, которые согласно сложившемуся определению засевали до 5 десятин и поэтому вынуждены были покупать хлеб сами либо в лучшем случае с трудом кормить только самих себя, – это и 33 % хозяйств, и большая часть середняков – 49,3 %. Что середняки, обрабатывавшие до 9 десятин без использования наёмного труда и производившие хлеб на продажу, – это и крохотная часть из 49,3 %, и почти все 10,2 %.
Поступая так, Рыков постарался скрыть истинную величину как середняцких, так и зажиточных, кулацких хозяйств. Для того, чтобы вослед Бухарину отстаивать прежде всего интересы зажиточных и кулацких хозяйств, одновременно изображая чуть ли не всё крестьянство как середняцкое – прочную основу смычки, опору партии в деревне.
Чтобы заявить: «Основная толща середняцкого слоя не только не распадается, но растёт и приобретает большее значение, так как поднимающиеся на основе нашей политики в деревне бедняцкие слои пополняют середину».
Правда, при этом вынужден был признать и другое: кулацкий слой «становится более влиятельным, деятельным и активным», – не объяснив столь странный парадокс.
Возражая затем Троцкому, докладчик отклонил предложение об увеличении сельхозналога. Пояснил свою позицию весьма просто: «Наш единый сельхозналог построен таким образом, что главной своей тяжестью ложится на кулацкие и зажиточные слои деревни – 15 % верхушечной части крестьянских дворов (по его же градации это те самые хозяйства, засевающие от 6 десятин: 10,2 % плюс 3,3 %. – Ю.Ж.) уплачивают 47 % всего налога, около 25 % крестьянства (то есть бедняки, засевающие до 2 десятин. – Ю.Ж.) совершенно освобождены от налога».
И закончил: «Всякий, кто попытается из увеличения единого сельхозналога сделать один из важнейших рычагов, обеспечивающих перераспределение средств в целях индустриализации, обеспечит разрыв союза рабочих и крестьян»[306]306
XV конференция Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). М.,1927, с. 104–138.
[Закрыть].
В последовавших прениях оппозиционеры, присутствовавшие на конференции, участвовать не захотели. Выступали только представители номенклатуры – партийной и советской. Первые секретари:
Уральского обкома – Д.Е.Сулимов, крайкомов Сибирского – С.И. Сырцов, Казанского – Ф.И.Голощёкин, Дальневосточного – Я.Б. Гамарник, ЦК компартии Белоруссии – А.И.Криницкий. Председатели: правления Центросоюза – Н.Е. Любимов, СНК Украины – В.Я.Чубарь, ВСНХ РСФСР – С.С. Лобов, ВСНХ Украины – М.Л.Рухимович, некоторые иные, занимавшие менее значительные должности.
Все они дружно, подлаживаясь под мнение ПБ, одобряли доклад Рыкова в целом, дополняя его местными проблемами, не противоречащими услышанному. Критику же использовали лишь для одного – осуждения взглядов оппозиционеров по хозяйственным вопросам, преимущественно Преображенского, изредка упоминая Зиновьева и Пятакова, не затрагивая Троцкого. И единодушно сходились во мнении, что «оппозиция повержена на землю, разбита, что выступление оппозиции было объективно проявлением давления буржуазного окружения на нашу партию»[307]307
Там же. С.165.
[Закрыть].
Несомненно, удовлетворённый столь общей поддержкой, Рыков в заключительном слове, последовавшем за прениями, неожиданно обратился к конкретизации вопроса индустриализации.
«Представители с мест, – отметил он, – в своих выступлениях выдвинули целый ряд крупнейших предложений в области капитального строительства». И отметил следующие: Днепрогэс и Свирскую ГЭС как проведение в жизнь плана электрификации; Волго-Донской канал, призванный создать дешёвый водный путь для вывоза хлеба и леса из Волго-Уральского региона через Дон и Азовское море за рубеж; железнодорожную магистраль, должную связать в одно хозяйственное целое хлопководческую Среднюю Азию и хлебопроизводящую Сибирь; ещё одну железную дорогу, соединившую бы Донецкий угольный бассейн с центром страны; расширение и развитие Эмбинских нефтепромыслов, которые стали осваивать только в 1922 году.
Отвергнув только одно предложение, о железной дороге Донбасс – Центр, Рыков признал остальные достойными рассмотрения и включения в план будущих работ[308]308
Там же. С.262.
[Закрыть]. Но даже не обмолвился о ещё двух рекомендациях представителей с мест: строительстве металлургического завода в Кузбассе с его богатейшими залежами железной руды и химического в Соликамске, где имелось второе в мире по запасам месторождение калийных солей, остро необходимых для производства прежде всего сельскохозяйственных удобрений.
Тем самым глава правительства наглядно продемонстрировал своё стремление подменить подлинную индустриализацию – создание металлургических, машино– и станкостроительных предприятий, действительно необходимых, но призванных только обеспечивать новые заводы энергией и коммуникациями. Помимо прочего, о чём, правда, Рыков не упомянул, отмеченные им стройки были весьма трудоёмкими, почему могли облегчить решение проблемы безработицы в городах, найти применение излишним рабочим рукам в деревне.
3
Доклад Сталина «Об оппозиции и внутрипартийном положении», прочитанный 1 ноября, явился, как и выступление Рыкова, расширенным вариантом тезисов, представленных только что завершившемуся пленуму, но не рассматривавшихся на нём. Тезисов, опубликованных «Правдой» 26 октября – в день открытия конференции. Отнесение же доклада на четвёртое место – после выступлений Бухарина, Рыкова и Томского (о задачах профсоюзов), могло вызвать небезосновательные предположения, что он является малозначительным, станет только пересказом того, о чём уже говорили на пленуме.
Действительно, хотя Сталин и начал вроде бы издалека с образования объединённой оппозиции в ходе работы апрельского пленума, объяснил её возникновение стремлением Каменева и Троцкого дать ответ на тезисы Рыкова по хозяйственным вопросам. Вернее, категорическим неприятием ими предложенных главой правительства решений двух основополагающих задач: продолжавшейся дифференциации деревни, ведущей к усилению кулака, ограничения источников финансирования индустриализации.
Генсек не стал уточнять, о чём же конкретно шёл спор. Но если тогда, весной, поспешил пояснить Сталин, у лидеров оппозиции ещё и были незначительные разногласия непринципиального характера, то на июльском пленуме Зиновьев и Троцкий уже выступили солидарно, что и нашло выражение в их совместной декларации.
Но придерживался Сталин сути разногласий между большинством и меньшинством лишь поначалу. Очень скоро забыл об экономике и перешёл к иному, весьма далёкому от неё. Стал выяснять, какие же ошибки с точки зрения партийной дисциплины якобы совершили лидеры оппозиции в конце сентября – начале октября. Заодно напомнил и о всем хорошо известном – о заявлении оппозиционеров, сделанном 16 октября, выражавшем их раскаяние. А затем углубился в дебри догматизма. Занялся сравнением того, что писал Ленин о правомочности создания блоков внутри партии. Признал, что вождь мирового пролетариата действительно создал сам блок, существовавший в 1910-12 годах. Но тут же разъяснил, что в дальнейшем Ленин не допускал даже мысли о каких-либо блоках.
Сделал Сталин и попытку, понимая её безнадёжность, внести раскол в объединённую оппозицию. Напомнил о противостоянии Зиновьева и Троцкого в начале 1925 года, но тут же выразил твёрдую уверенность в том, что никаких перспектив у них больше нет, так как «экономическое положение теперь лучше, чем они предполагали». И сразу же перешёл к тому, что счёл в данном случае более важным, – к теоретическому обоснованию доказательства принципиальных ошибок, допущенных оппозицией в последнее время. Но при обсуждении не проблем народного хозяйства, как можно было ожидать, а его собственного основополагающего положения о возможности построения социализма в одной стране – Советском Союзе. Хотя на 14-й конференции, прошедшей ещё в апреле 1925 года, по этому вопросу была принята компромиссная резолюция, призванная примирить Сталина с его оппонентами, генсек продолжал считать правым только себя. Снова использовал ссылки на труды Ленина, противопоставляя им высказывания Троцкого, относящиеся к 1917-22 годам.
Заканчивая почти трёхчасовой доклад, самый продолжительный из сделанных на конференции, Сталин с резкими нападками обрушился теперь на. Зиновьева и Каменева, Смилгу и Радека по другому поводу. За их постоянную критику «прокулацких», в их понимании, взглядов Бухарина. Тех самых, суть которых отстаивал глава правительства, выступая на конференции. Слепо следуя за Рыковым, генсек заявил: «Говоря о политических и организационных ошибках оппозиции, я имею в виду такие вопросы, как вопрос о гегемонии пролетариата в деле хозяйственного строительства, вопрос об индустриализации… Партия (Сталин смело отождествил себя со всей ВКП. – Ю.Ж.) исходит из того, что в своей политике вообще, в экономической политике в особенности, нельзя отрывать индустрию от сельского хозяйства, что развитие этих двух основных отраслей хозяйства должно пойти по линии их сочетания, по линии их объединения в социалистическом хозяйстве. Отсюда наш, социалистический метод индустриализации страны через неуклонное улучшение материального положения трудящихся масс, в том числе и основной массы крестьянства как основной базы развёртывания индустриализации».
Говоря так, Сталин не захотел или не смог раскрыть такую взаимосвязь. Сделать это просто и ясно, как он обычно делал при объяснении сложных проблем. Лишь ещё раз повторил: «Основной плюс социалистического метода индустриализации в том, что он ведёт… не к обострению внутренних противоречий, а к их исчезновению… неуклонно расширяет внутренний рынок и подымает ёмкость этого рынка, создавая, таким образом, прочную внутреннюю базу для развёртывания индустриализации».
Тем самым Сталин фактически отказывался от собственного объяснения индустриализации как производства средств производства, то есть металлургии, станко– и машиностроения. Свёл её, вслед за Бухариным и Рыковым, всего лишь к ликвидации товарного голода, насыщению рынка товарами широкого потребления. Как же он смог вычеркнуть из памяти несомненно давно обдуманную чёткую программу индустриализации, которую чуть более года назад изложил Молотову?
«Я думаю, – писал Сталин 20 июля 1925 года, – что ни в этом году, ни в будущем году мы по состоянию своих финансов не сможем заняться Днепростроем. Вчера ещё отвергли план (модернизации) нефтепровода в Закавказье (на заседании ПБ 8 июля. – Ю.Ж.), хотя он более реален в данный момент и вчетверо дешевле. Спрашивается, на каком основании мы должны принять менее реальный для сегодняшнего дня и вчетверо дорогой план Днепростроя? Разве у нас так много денег? Разве Донбасс (район Днепростроя) переживает топливный голод, а не наоборот? Откуда такая спешка?
Нам нужно, прежде всего, новое оборудование для наших изношенных заводов и фабрик. Разве эта нужда удовлетворена? Нам нужно, далее, расширить заводы сельскохозяйственных машин, ибо мы всё ещё вынуждены покупать за границей самые простые сельскохозяйственные орудия на десятки миллионов рублей. Нам нужно, затем, построить по крайней мере один тракторостроительный завод, новый и большой завод, ибо без такого или таких заводов мы не сможем дальше развиваться. Нам нужно, наконец, поставить медное дело, развить производство свинца, улучшить нашу военную промышленность, ибо без этого нас побьют голыми руками.
Разве всё это удовлетворено уже?
Как можно обо всём этом забыть нам, страдающим недостатком капитала?
Я думаю, что кроме всякого рода опасностей, у нас есть ещё одна серьёзная опасность – это опасность растранжирить кое-какие накапливающиеся копейки, растратить их впустую, необдуманно и тем затруднить нашу строительную работу»[309]309
Письма И.В.Сталина... С.32.
[Закрыть].
Обо всём этом Сталин не захотел вспоминать. Но даже изменив столь радикально свою позицию, не пожелал растолковывать, как же можно добиться «подъёма ёмкости внутреннего рывка». Отделался общими, ничего не значащими фразами.
О задачах партии в хозяйственном строительстве генсек говорил явно вымученно, непродуманно, непрочувствованно. Как бы по принуждению. Зато более убедительно – об оппозиции и её ошибках, к чему и вернулся.
«Оппозиционный блок, – поддакивал генсек Рыкову, – исходит из противопоставления сельскому хозяйству и сбивается на путь отрыва индустриализации от сельского хозяйства. Он не понимает и не признаёт, что нельзя двигать вперёд индустрию, обходя интересы сельского хозяйства, нарушая эти интересы (выделено мной. – Ю.Ж.). Он не понимает, что если индустрия является руководящим началом народного хозяйства, то сельское хозяйство, в свою очередь, представляет ту базу, на основе которой может развиваться у нас индустрия.
Отсюда рассматривание крестьянского хозяйства как «колонии», которую должно «эксплуатировать» пролетарское государство (Преображенский). Отсюда боязнь хорошего урожая (Троцкий), являющегося будто бы силой, могущей дезорганизовать нашу экономику. Отсюда своеобразная политика оппозиционного блока, сбивающегося на путь обострения внутренних противоречий между индустрией и сельским хозяйством, на путь капиталистических методов индустриализации страны».
Отстаивая позицию правых, Сталин попытался подкрепить её. Не фактами, цифрами, нет. Цитатой из статьи Преображенского 2,5-летней давности, давно уже ставшей притчей во языцех, не раз использовавшейся Бухариным и его учениками в борьбе с левыми. «Чем более экономически отсталой, – писал Преображенский, – мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства… тем больше социалистическое накопление вынуждено опираться на эксплуатацию докапиталистических форм хозяйства».
Однако генсек не стал углубляться в дебри экономической теории, вряд ли тогда ему достаточно известной. Поступил гораздо проще, просто отвергнув изложенное в цитате.
«Я думаю, – делился своими размышлениями Сталин, – что Преображенский, приравнивая крестьянское хозяйство к «колонии» (Преображенский ни о какой «колонии» не писал. – Ю.Ж.) и пытаясь строить отношения между пролетариатом и крестьянством как отношения эксплуатации, подрывает тем самым, пытается подорвать, сам того не понимая, основы всякой возможной социалистической индустриализации. Я утверждаю, что эта политика не имеет ничего общего с политикой партии, строящей дело индустриализации на основе экономического сотрудничества между пролетариатом и крестьянством».
Пришлось Сталину коснуться – только лишь коснуться – углубления дифференциации в деревне. Но в отличие от Рыкова, не стал использовать цифры. Опять же голословно заявил: мол, он «происходит у нас… не через „вымывание" середняка, а, наоборот, через его усиление при значительном сужении крайних полюсов», то есть бедняков и кулаков, вместе с тем, отметил генсек, «рост частного мелкого капитала в деревне покрывается и перекрывается таким решающим фактом, как развитие нашей индустрии (той самой, о которой пока лишь шла речь. – Ю.Ж.), укрепляющей позиций пролетариата, и социалистических форм хозяйства и представляющей основное противоядие против всех и всяких форм частного капитала».
Завершая доклад, Сталин постарался смягчить и свой тон и предлагаемые им выводы. «Недавно, – сказал он, – на пленуме ЦК и ЦКК Троцкий заявил, что принятие конференцией тезисов об оппозиционном блоке должно неминуемо повести к исключению лидеров оппозиции из партии. Я должен заявить, товарищи, что это заявление Троцкого лишено всяких оснований, что оно является фальшивым. Я должен заявить, что принятие тезисов об оппозиционном блоке может иметь лишь одну цель – решительную борьбу с принципиальными ошибками на предмет их полного преодоления»[310]310
Сталин И. Сочинения. Т.8, с.234-297.
[Закрыть].
Иначе говоря, генсек настаивал только на одном. На признании оппозиционным блоком правоты Бухарина и Рыкова. Признание в качестве главной задачи партии на ближайшее время необходимости оберегать крестьянство от изъятия у него накоплений, в какой бы форме то ни выражалось. Однако лидеры блока на этот раз не захотели смириться. Покаяться, как они уже сделали 16 октября.
Как только Сталин завершил доклад, на трибуну поднялся Каменев, ещё десять месяцев назад как глава СТО отвечавший за экономику страны, почему и знавший о ней не меньше Рыкова и, во всяком случае, больше, нежели Сталин, Зиновьев и Троцкий.
Взял слово Каменев для того, чтобы отвергнуть все обвинения в адрес блока, выдвинутые генсеком в тезисах, ставших проектом резолюции конференции. А начал с наиболее общего, чисто политического обвинения в «идеологии капитулянтства».
«Что значит это обвинение? – вопросил Каменев. – Перед кем складывает так называемый оппозиционный блок оружие? Перед нэпманом? Вот одна классовая сила, с которой коммунизм должен воевать… Вторая классовая сила, которая стоит против коммунизма, – кулак. Перед ним складывает оружие оппозиционный блок? Третья классовая сила, с которой приходится бороться коммунизму, – международная буржуазия, международная биржа. Перед ней складываем мы оружие?
И, наконец, последняя из крупных классовых сил… – это II Интернационал. Перед ним складываем мы оружие?»
«Вы, – продолжил Каменев, – не найдёте той силы, не обозначите её на нашем классовом, марксистском, большевистском языке, перед которой мы хотим сложить оружие. Мы хотим не складывать оружие, а бороться с нэпманом, с кулаком, с международным капиталом, со II Интернационалом».
Столь же решительно отверг Каменев и другое политическое обвинение – в пораженчестве. «Кому поражения хотим? – продолжал он, используя всё ту же катехизисную форму речи. – Поражения рабочего класса?.. Поражения СССР?.. Поражения партии?.. Нет, товарищи, это неверно. Мы не желаем никакого поражения, и кличку „пора-женцы“ отметаем».
Вслед за тем перешёл к конкретно существовавшим разногласиям с ЦК. «Первый пункт, – уверенно говорил Каменев, – и это действительно основной, это вопрос о характере нашей революции и её перспективах. Резолюция ставит перед нами этот вопрос, и мы на этот вопрос… отвечаем, ни на минуту не колеблясь, что никто из нас… не сомневался и не сомневается, что наша революция есть революция социалистическая не только потому, что во главе её стоит пролетариат, но и потому, что пролетариат употребляет власть, завоёванную им, для строительства социалистического общества».
Использовал ответ на такое обвинение и для того, чтобы подставить под удар вместо себя своего давнего противника.
«Я знаю, – напомнил Каменев, – только одно заявление, которое действительно пересматривает характер нашей революции и которое было сделано отнюдь не нами.
Это заявление, сделанное в феврале 1918 года. Оно перепечатано в сочинениях Ленина и гласит: «В интересах мировой революции мы считаем целесообразным идти на возможность утраты советской власти, становящейся теперь чисто формальной». Вот подлинный пересмотр социалистического содержания нашей революции и нашего государства… Это только Бухарин нашёл в себе смелость заявить, что советская власть становится теперь чисто формальной…
Поэтому мы можем целиком и полностью, без всякого, хоть малейшего насилия над своими убеждениями присоединиться целиком к той характеристике нашей революции, которая дана в том политическом документе, который защищал здесь товарищ Сталин. И опираясь на фразу проекта резолюции: „Октябрьская революция открывает собой переходный период от капитализма к социализму… на протяжении которого пролетариат при правильной политике в отношении к крестьянству может и будет с успехом строить полное социалистическое общество”. – логически перешёл к центральному вопросу разногласий оппозиции и ЦК.
Заметил, что социалистическому строительству угрожает серьёзнейшая опасность, «если темп развития нашего хозяйства, развития наших цен, нашей заработной платы, подъём сельского хозяйства будет отставать от уровня капиталистических стран вместо того, чтобы демонстрировать, что мы с каждым днём приближаемся и перегоняем этот уровень».
Каменев не ограничился столь прозрачным напоминанием о решении XIV съезда. Предложил сказать, наконец, правду о положении в народном хозяйстве, а не скрывать её, как сделал Рыков, изображавший всё в розовом свете.
«Разве, – обращался Каменев к делегатам, – не было бы громаднейшим стимулом для пролетариата нашей страны, если бы он узнал из постановлений нашей конференции голую истину, которая заключается в том, что мы недоделали фундамент социалистической революции, что мы прошли сравнительно с 1922 годом очень сильно вперёд, но что не нужно питать иллюзий, что отставание в темпе хозяйственного развития может нанести… ущерб в такой простой вещи, как вопрос о ценах и в вопросе об экспорте и импорте».
Покончив с проблемой темпов, Каменев перешёл к другой, более скандальной – о возможности построения социализма в одной стране. Как опытный полемист, он обратил внимание аудитории на то, что использованная Сталиным цитата Ленина – единственная таким образом подтверждающая правоту генсека – взята из работы, опубликованной ещё осенью 1915 года. А говорит не о России, а о развитых европейских странах.
Также опираясь на работы покойного вождя, Каменев (недаром же он возглавлял Институт Ленина более двух лет) перешёл к следующему пункту разногласий с ЦК – о характере советского государства. Пункту не менее важному, хотя на этот раз не затронутому Сталиным ни в тезисах, ни в докладе. Каменев напомнил, что Ленин охарактеризовал советское государство хотя и пролетарским, но в стране с преобладающим крестьянским населением да ещё и отягощённым бюрократическими извращениями. И сделал вывод: «Нижние этажи здания государственной власти фактически в будничной повседневной работе находятся не в руках чисто фабрично-заводского пролетариата, а в руках крестьянства… Это факт… И правильная политика заключается не в отрицании факта, а только в одном – в усилении дальнейшей работы, дальнейшего приспособления методов руководства пролетариатом теми низовыми органами советского аппарата и власти, которые неизбежно заполняются крестьянством».
Так прозвучал запоздалый ответ меньшинства большинству, первый раз данный ещё на июльском пленуме, при обсуждении доклада Молотова «Об итогах выборов советов», но так и оставшийся неизвестным партии.
Исполнив тем, как, видимо, полагал Каменев свой долг, он перешёл к обличению бюрократических извращений, о которых в то время говорили все.
«Государственный аппарат, – указал Каменев, – пытается заменить и оттеснить непосредственное участие рабочих масс в управлении государством, пытаясь всё больше и больше подчинить самодеятельность этих масс бюрократическому аппарату». И выразил общее мнение по меньшей мере своих единомышленников: «Против этого надо бороться методом привлечения рабочих, методом орабочивания государства». Однако не пояснил, каким же образом неграмотный или полуграмотный пролетариат сможет разобраться в сложнейших вопросах управления и принимать верные решения. Каменев, как и все большевики, продолжал наивно верить в пролетарское самосознание, в силу классового чутья.
Строя выступление как своеобразную новую декларацию оппозиции, Каменев непременно должен был остановиться на краеугольном вопросе разногласий – на оценке соотношения классовых сил в стране, хорошо знакомой ему с осени минувшего года, когда он готовил так и не произнесённый доклад на XIV съезде. На оценке, искажённой до неузнаваемости Рыковым, проигнорированной Сталиным, впервые «забывшем» о бедняках и кулаках, вместо которых у него появилось безликое внеклассовое крестьянство.
Оценку классовых сил страны, но не свою личную, а оппозиции в целом, Каменев начал с экскурса в недавнее прошлое – в 1925 год. Тогда, вспоминал он, «нам казалось, что ряд товарищей и пресса в частности недооценивают всех процессов, которые происходят не в социалистическом, а в капиталистическом секторе нашего хозяйства. Нам казалось, что партия не отдаёт себе отчёта в тех трудностях, которые несёт усиливающееся накопление кулака и нэпмана, усиливающееся отодвигание от нас бедняка… Мы полагали, что партия недооценивает и того задерживающего влияния этих процессов, которые они оказывают на социалистический сектор хозяйства».
«Теперь, – продолжал Каменев высказывать опасения, – когда год прошёл, каждый, внимательно следящий за нашей экономикой скажет, что трудностей оказалось больше, чем это можно было представить в сентябре 1925 года… Трудности сказались в том, что процесс накоплений кулацкой части деревни и нэпманской части города пошёл таким быстрым темпом, что дал возможность задерживать развитие нашего государственного сектора хотя бы в виде того, что мы не получили необходимого для экспорта хлеба, мы не получили для экспорта других предметов, что мы должны были сократить импорт».
От чисто экономических характеристик Каменев перешёл к политическим. «Основная задача, – объяснял он, – которая стоит перед нами в этой области, заключается в правильном решении вопроса об укреплении смычки с крестьянством… Этой смычке угрожает диспропорция, товарный голод со всеми его последствиями, то есть с высокими розничными ценами, с неполной стабилизацией червонца и так далее. Вот отсюда, товарищи, наше беспокойство.
Предлагаем ли мы действительно меры, которые, как здесь сказано, рассматривают крестьянство как враждебную среду? Это неправда! Это выдумка!..
Вопрос коренной заключается вот в чём: есть ли у нас в стране внутренние резервы для того, чтобы поднять промышленность на ту ступень, которая бы не обидела крестьянство недостатком и дороговизной товаров, а показала ему выгодность хозяйничества пролетариата в области крупной промышленности. Есть ли у нас в стране внутренние материальные ресурсы для этого? Мы отвечаем – есть!»
Чтобы доказать правоту такого утверждения, Каменев для начала саркастически изложил взгляд на проблему правых, настойчиво доказывающих партии, будто «накопление кулака и нэпмана происходит в минимальном размере». А коли так, следует признать и логически вытекающий из такого взгляда вывод: «Развитие социализма пойдёт таким „черепашьим” шагом, как сказал Бухарин, что от необходимости догнать и перегнать капиталистические страны ничего не останется, кроме хороших слов в резолюции Рыкова».
Только затем Каменев ответил на вопрос – откуда же взять эти материальные ресурсы. И предложил конференции признать очевидное. «Во-первых, рост частнокапиталистических накоплений в городе и деревне есть факт, который замазывать и затушёвывать вредно, нельзя. Во-вторых… дело распределения национального дохода, то есть передвижка средств, накапливающихся в капиталистическом секторе, в сектор государственной промышленности есть вопрос классовой борьбы».
Сразу же пояснил и суть разногласий оппозиции с ЦК: «Наша тревога была вызвана тем, что признание этих двух факторов… не встречало достаточного отклика в партийном сознании и что они не находили себе достаточного отражения и места в практической политике партии».
Свёл же Каменев суть сказанного к простому и понятному предложению: «Установить налоговый нажим на кулака, чтобы помочь бедняку и вместе с ним строить социализм». Отвлёкшись на перебранку с залом, добавил, повторившись: «Сейчас вопрос идёт о перераспределении национального дохода, и этот вопрос есть вопрос об острой классовой борьбе, в которой кулак и бедняк стоят по разные стороны, в которой нэпман и социалистическая промышленность стоят по разные стороны…
Это есть проблема классовой борьбы. В этой борьбе за укрепление пролетарской мощи за счёт накоплений и капиталистического сектора в городе – нэпманов, новой буржуазии, и капиталистического сектора в деревне – кулака, с нашей стороны никаких разногласий и затруднений не будет»[311]311
XV конференция… С. 463–492.
[Закрыть].
4
Выступая, Каменев не сказал ничего нового, необычного. Всего лишь предложил большевикам оставаться не на словах, а на деле большевиками. Ленинцами. И продолжать борьбу с классовым врагом, начатую в октябре 1917 года.
