355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Всеволод Кочетов » Избранные произведения в трех томах. Том 1 » Текст книги (страница 6)
Избранные произведения в трех томах. Том 1
  • Текст добавлен: 18 апреля 2017, 03:30

Текст книги "Избранные произведения в трех томах. Том 1"


Автор книги: Всеволод Кочетов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 39 страниц)

3

Разбудил Цымбала грохот моторов: низко над деревней, казалось – над самыми крышами, один за другим шли самолеты. «Должно быть, на Мгу», – подумал Цымбал, наблюдая за тем, как, перечеркивая солнечный луч, косо падавший через окно, их тени гасили на мгновение и вновь открывали светлое пятно на стене. Солнце упиралось прямо в фотографию старой женщины, крест–накрест перевязанной платком на груди. Это означало, что уже около семи часов, – в шесть бывает освещен портрет свирепого всадника в латах, приклеенный к обоям возле печки.

Цымбал откинул было серое армейское одеяло, но удивили голоса. Бровкин и Козырев разговаривали так, будто они и не ложились. За окном вертикально поднимался густой столб махорочного дыма, – значит, сидят на завалинке во дворе.

– Изумительная погода для штурмовки, Василий Егорович, – говорил Козырев. – Странно даже как–то: война идет, и в то же время вот птички всякие, насекомые…

– Откуда только у тебя слова эти берутся, Тишка? Который раз слышу: изумительная погода! Прелестный вид!.. – бурчал Бровкин.

– А что же тут такого, Василий Егорович? Предосудительного в этом ничего нет. Образность мысли, необыкновенность выражений, они украшают разговор.

– Это смотря какие выражения. Другой раз так выразишься, так украсишь!.. Куда и деваться, не знаешь. А по части разговоров – нас сюда не для разговоров привезли. Ведь это не шутка – трактор! А как за него приниматься? Я не тракторный механик. Я тракторы только в кино да на демонстрации на площади Урицкого видывал.

– Можете на меня положиться, Василий Егорович. Я же говорил вам, что читал одну очень толковую книжицу, вроде, знаете, «Подарка молодым хозяйкам», – библия такая поварская… Ну, еще у вашей Матрены Сергеевны на комоде сверху лежит. Только та, о которой я говорю, была специально для трактористов. Полное и подробное описание всех систем и марок машин, – американец написал. Все могу рассказать. Есть, например, марка «Клетрак», есть «Катерпиллер», «Интер». Есть «Монарх», «Харлей Дэвидсон»…

– Заврался! – перебил Бровкин. – «Харлей» – это мотоцикл. У начальника цеха был такой.

– А почему вы думаете, что трактора не может быть «Харлея»? Есть же «Аллис Чальмерс» или, еще смешней, «Ойль–пуль».

– «Ойль–пуль»? – переспросил Бровкин. – Фамилия заводчика?

– Какая вам фамилия? Масляная курица! – вот это что значит «Ойль–пуль»! По–французскому–то я, Василий Егорович, пятерки получал в школе, – могу соображать? «Ойль» – масло, «пуль» – курица. Вот и выходит: масляная курица…

– Да, французы… – протянул Бровкин. – У них и лягух едят, и курицы, глядишь, доятся. Твой батька покойный в плену у них побывал, в германскую, рассказывал, как затесался раз на вечеринку, а там две мамзели к нему привязались. Одна – постарше, другой – и семнадцати не было. Вот та, которая постарше…

О том, что же случилось с покойным отцом Козырева, атакованным мамзелями, Цымбал слушать не стал, оделся и вышел из дому. Его охватила тревога: ничего, значит, приятели в тракторах не понимали, помощи от них не будет. Тогда где же все–таки искать помощь?

Но довольно быстро мнение это ему пришлось переменить. Лекальщики присмотрелись к машинам, освоились, мальчишки, получая у них указания, бойко крутили ключами, снимали крышки моторных блоков, разбирали громоздкие задние мосты, и тракторы, точно по волшебству, превращались в груды составных частей. Возле навеса образовался склад деталей. Цымбалу оставалось только определять годность каждой из них, отбирать лучшие и распоряжаться перестановкой с машины на машину.

Прикомандированные, как называли себя Бровкин с Козыревым, в среде ребят держались просто, как равные, семнадцатилетнего бригадира тоже называли Леонидом Андреичем, ходили вместе со всеми в колхозную столовую есть овсяный кисель, для приготовления которого Лукерья Тимофеевна, поставленная стряпухой, выпросила у Маргариты Николаевны оставшиеся после сортировки щуплые зерна овса; удивлялись тому, как «председательша» ухитрялась кормить колхозников и завтраком, и обедом, и ужином; как для этого по вечерам женщины закидывали в реку залатанный мешковиной старый бредень или ставили на ночь мережи; как ребятишки собирали в лугах щавель и, обжигаясь, щипали молодую крапиву в садах, а на прошлогодних грядках выкапывали изросшие морщинистые головки лука.

Лукерья, дорвавшаяся–таки до любимого дела, везде и всюду превознося Маргариту Николаевну, изо всех сил старалась своим изделиям из этих растительных богатств придать побольше вкуса. Козырев не преминул галантно заметить ей в первый же день, что овсяный кисель благодаря ее искусному приготовлению точь–в–точь похож на бланманже. Бровкин поддакнул. Ни тот, ни другой не знали, хотя бы приблизительно, какое кушанье скрывается под этим красивым названием. Не знала этого и стряпуха, но звучное слово ей так понравилось, что она его быстро ввела в обиход, и овсяный кисель в колхозе впредь именовался исключительно «бланманже».

Хваля Лукерьину кухню, Бровкин с Козыревым не забывали и о своих запасах, полученных на продовольственном складе в дивизии. В одном из пустующих домиков они нашли черный чугунный котел с округлым дном и погнутой дужкой, – такие ведерные котлы у проезжих цыган непременно привязаны к задкам телег рядом с приблудными кроткими песиками. После дневных трудов, к неудовольствию пчелиного деда Степаныча, они разводили костерок среди кустов смородины – «для маскировки»! – и варили жидкую кашицу из пшенных концентратов, угощаться которой приглашали всех своих юных соратников по ремонту.

– Питание и труд всё перетрут! – говорил Козырев, поощряя то одного, то другого из таких вечерних гостей легкими подзатыльниками.

Бровкин сердился на это, возражал, говорил, что Тишкин лозунг неправильный и вредный.

– Почему же неправильный? – не сдавался Козырев. – Взгляните на товарища председателя, на Маргариту Николаевну. Чтобы труд был как полагается, она как полагается наладила и питание. Верно я говорю, ребята? Нет, Василий Егорович, поесть – лозунг не вредный. Да вы, гляжу, против него только на словах, а не на практике. Ложка у вас так и свищет!

– Тьфу ты, змей! – плевался Бровкин и бросал ложку. – Свяжешься с тобой – рад не будешь!

В один из таких вечерних часов, когда котел был уже не только опорожнен, но и чисто выскоблен, к костру подошла и сама «товарищ председатель». Козырев, как ни дергал его за край гимнастерки Бровкин, встал и вытянулся перед Маргаритой Николаевной, точно перед начальством на смотру, готовый ответить на приветствие. Но, не знавшая, что в таких случаях надо делать, Маргарита Николаевна смутилась и, обращаясь к сидевшему тут же Цымбалу, сказала:

– Виктор, мне надо с тобой поговорить.

– Вольно! – со смехом скомандовал Цымбал Козыреву, поднялся и отошел с Маргаритой Николаевной к подрубленной снарядом старой липе.

– Когда же вы закончите ремонт? – начала Маргарита Николаевна строго. – Он идет у вас невероятно медленно, а земля начинает сохнуть. Много ли я напашу на пожарных клячах? Ждать больше нельзя, Виктор. Если и дальше так пойдет, мы окончательно рассоримся.

– А мы разве уже ссорились?

– Не знаю, не знаю! Мне это все равно.

– Если все равно, так зачем же повышать голос? Завтра к вечеру выйдет один трактор, послезавтра еще два, и так далее. Из двенадцати машин я соберу восемь. Для колхоза это за глаза. Да еще каким–нибудь подсобным хозяйствам можно будет оказать помощь.

– Другие хозяйства меня не касаются. Ты обработай мое! – Маргарита Николаевна сердилась.

– Ее не касаются! – ответил Цымбал. – А меня касаются! Я директор, и мои задачи одним колхозиком не ограничишь.

– Колхозиком? И не стыдно тебе! Да знаешь ли ты, как наши женщины работают! Да мы одними ростками засадим более десяти гектаров картофеля. Ты зашел бы хоть раз на парники, посмотрел, что на месте этого развала делается теперь. Огуречные семена по всем комодам скребли, капустная рассада взошла, редиска растет… Странный ты какой!

– Хорошо, хорошо, – миролюбиво остановил ее Цымбал, – не колхозик, а могучий мировой колхоз… Название–то его как?

– А вот будет побольше народу, соберем собрание и решим, как назвать. Не в этом дело, мне землю пахать надо.

– Вспашем. Как, ребята, двинем завтра в бой первую машину? – Цымбал обернулся к костру. – А то, сами слышите, председатель колхоза уже выражает неодобрение нашей работе.

– Двинем! – выкрикнул маленький Миша Касаткин, сын Лукерьи Тимофеевны. Голосок у Миши был необыкновенно звонкий и пронзительный, совсем не по его пятнадцати годам. И все засмеялись. Даже Маргарита Николаевна не удержалась от улыбки.

4

Нелегка была задача Вареньки Зайцевой. Весь район, даже в самых его отдаленных от переднего края уголках, просматривался с немецких аэростатов наблюдения; все населенные пункты его обстреливались, все дороги тоже были под контролем артиллерии противника. Жить в таких условиях было невозможно, и люди из района поразбрелись кто куда. Одни, понятно, ушли в армию, другие – на оборонные стройки, третьих переселили в тыловые, более спокойные районы. Но кто–то и оставался. Их надо было найти, непременно найти.

Где на попутных машинах, где пешком, Варенька, как топограф, методично обследовала одно селение за другим, точнее – остатки этих селений. Глаза ее повидали много удивительного. В деревеньке Болотинке от двух десятков дворов остались только три сенных сарая, баня на огороде да один–единственный покосившийся нескладный дом. Когда в сопровождении Курочкина, приданного ей начальником милиции якобы «для компании», а на самом деле, конечно, для ее безопасности, Варенька вошла в это жилище, она была потрясена увиденным.

Изба внутри напоминала громадный муравейник. Переборки были сняты, вдоль стен стояло не менее дюжины кроватей и топчанов с подушками и одеялами всех колеров и оттенков; посредине возвышалась русская печь, на шестке которой две женщины ворочали чугуны; вокруг печи, возле забитых фанерой окон возились, прыгали, дрались и плакали дети – от ползунков до семи, восьми– и десятилетних. Взрослые – несколько женщин и два старика – сидели, лежали, шили, что–то мастерили, унимали детей. Седая сгорбленная бабка в углу молола на ручном жернове зерно.

Все население этого сухопутного ковчега обернулось на скрип двери, и, когда Варенька объяснила цель своего прихода, одна из женщин ответила:

– У нас и так здесь колхоз. И детишек перепутали – которые чьи, и еду в общем чугуне на всех варим, и ячменный колос на прошлогоднем жнивье вместе собирали. Только дальше–то что делать, не знаем.

Вареньке рассказали, что в избе живут люди самых разнообразных профессий. Есть доярки, есть скотницы; Анастасия Кукушкина была поставлена в прошлом году звеньевой в огородную бригаду, один из дедов – колесный мастер, а другой – шорник, и все они, за исключением бабки, крутившей жернов, обрадованы – «так, что уж и сказать нельзя!» – тем, что их зовут в колхоз, который на ноги становится. Только бабка прошамкала, что, дескать, с насиженного гнезда сниматься хлопотно и неизвестно еще, как там будет, на новом месте.

Переезд был решен. Некоторые хотели тут же идти пешком, но Варенька пообещала прислать грузовики. В избе захлопотали, увязывая скарб в одеяла. Бабку, которая еще пыталась что–то говорить, толкали, просили уйти с дороги; она насупилась, бросила свою работу, села в углу возле жернова и водянистыми, старческими глазами, почти не мигая, смотрела на поднявшуюся суету. О чем она думала? Может быть, о том, что жизнь ее прожита, дети выращены – трое воюют против немца, и не все ли теперь равно, где коротать ей остаток дней?.. Хлопотно, конечно, и канительно переезжать, но, коль бабы это затеяли, пусть сами и возятся, ее дело сторона.

Мало–помалу бабкино внимание привлекла предотъездная суета; ей показалось, конечно, что многое делается в спешке совсем не так, как следовало бы, и, заметив неумелую возню девочки–подростка, которая, пытаясь покрепче увязать узел, лишь попусту изводила веревку, старуха не выдержала, принялась показывать, как сделать дело половчее, и незаметно сама втянулась в эти беспокойные сборы.

В колхозе за Невой стучали, стругали, пилили, приводили в порядок домики; все больше народу выходило на работу в поле, на парники; а детишек собралось столько, что Маргарита Николаевна решила посоветоваться с Долининым, нельзя ли открыть для них ясли и детскую площадку.

Перед Варенькой стояла теперь последняя, но зато, пожалуй, и самая сложная задача – добраться до Коврина, почти на передовую. Говорили, что там в землянках тоже есть обитатели – чуть ли не десять семей.

Провожать Вареньку в Коврино вызвался лейтенант Ушаков. «Мало ли что может случиться, Варвара Васильевна! Лишний спутник никогда в таком деле не помешает», – высказался он. Но, увидев Курочкина, Ушаков уже иначе стал думать о лишних спутниках и всю дорогу недовольно косился на милиционера: зачем, дескать, тащится этот представитель охраны порядка и законности, когда и без него вполне можно обойтись. Лейтенант даже попытался постращать Курочкина, рассказывая, как бы между прочим, о том, что не только Коврино, но и дорога туда вдоль и поперек простреливается из пулеметов и минометов, не говоря уже об артиллерии, которая перепахала там каждый квадратный метр земли. Курочкин ответил на это:

– Наше дело с товарищем Зайцевой маленькое. Прикажут – и в немецкие тылы пойдем партизанить. Как, Варвара Васильевна?

Понимая, из каких соображений лейтенант напускает на Курочкина страху, Варенька бодро ответила:

– Ну конечно же, товарищ Курочкин, мы при исполнении служебных обязанностей. Тут уж не до страхов.

Лейтенант между тем был совсем недалек от истины. Дорога в Коврино представляла большую опасность. Варенькину экспедицию то и дело останавливали патрули, проверяли у всех троих документы, расспрашивали, с какой целью они идут на передовую; то справа, то слева начинали падать и рваться мины, и тогда надо было поспешно искать местечко в канаве или воронке и пережидать там обстрел.

Измазанные весенней землей и глиной, они добрались наконец до деревни и там, за разрушенной кирпичной часовенкой, возле которой в прошлогоднем сухом бурьяне лежал ее сбитый снарядом синий куполок, обнаружили несколько тесно, одна к другой, нарытых землянок. Над крайней из них дымила жестяная труба.

По земляным скользким ступеням спустились к узкой щели входа и откинули грязную мешковину. После солнечного света мрак под землей показался непроницаемым, но постепенно глаза освоились с ним. Варенька стала различать людей вокруг топившейся печки–чугунки, нары у стен, стол, табуреты и даже рыжую кошку, разлегшуюся на постели.

Вареньку пригласили сесть, согнав кошку с постели. Но кошка тотчас же взобралась к Вареньке на колени.

– Куда было уходить? – рассказывала высохшая от голода Анна Копылова, недавний бригадир полеводческой бригады. – Видим, армия наша держится, дальше никто не отходит, ну и мы давай держаться. Только с детьми которые да стариков в Ленинград отправили. Мужики в армию ушли. Остались мы одни, женщины. Сначала думали, как бы сберечь колхозное имущество. Нарыли ям, инвентарь попрятали, семена, картошку, сами схоронились. Потом ирод этот пожег из пушек без малого все избы. Видели мусор? Ни крыши у нас не осталось, ни продовольствия. Вот сидим мы и думаем: не пора ли и нам подаваться отсюда? Все равно ни дела здесь, ни работы – маята одна. Если примут в колхоз, пойдем с охотой…

– И, не бобылками какими пойдем, – подхватила женщина, которая железным прутом перемешивала угли в печке. – У нас добро есть, за зиму не все извели. Овсишко, картошка, семена огородные, две коровенки, – в доте бережем.

Упоминание о коровах привело былую животноводку колхоза «Расцвет» в восторг. Она захотела увидеть их немедленно. Женщины провели Вареньку к доту. Дот стоял на огороде, лобастый и массивный. Минувшей осенью ленинградки накатали на его кровлю десять рядов бревен, обложили крутые бока бутовой плитой и гранитными валунами. Но несокрушимая огневая точка оказалась ненужной: уж слишком хорошо видели ее немцы, и стоило сделать из узкой амбразуры хоть один выстрел, сразу же разбили бы все сооружение прямой наводкой. А для стойла двух тощих коровенок оно подошло как нельзя лучше. Только амбразуру надо было заложить соломой, чтобы не было сквозняков.

– У нас и теленочек был, – сказала Вареньке Анна Копылова. – Отелилась в феврале вот эта красавица. – Она положила руку на острый хребет взлохмаченной холмогорки. – Да пришлось теленочка зарезать и съесть. То ли от бескормицы, то ли от страху, – палят кругом, – у матки молоко пропало.

Коровенки истощали так, что все ребра у них можно было пересчитать. Но Варенька не отчаивалась. «Все–таки живые, – думала она. – Вот и начало ферме…»

Темной дождливой ночью, чтобы не привлекать внимания немцев, в строгой тишине ушли со своих пепелищ последние жители села Коврино. Больше часа брели они пешком до шоссейной дороги, где их ожидали машины. Тащить узлы женщинам помогали бойцы расположенной на этом участке фронта дивизии Лукомцева: они же в мешках перенесли к машинам картофель и овес.

Милиционер Курочкин, неизвестно почему, особенно беспокоился о коровенках. Все его заботы были направлены на то, чтобы «млекопитающие» не утонули в грязи; осторожно и «лично» он переводил их через канавы с весенней водой, потом старался поудобнее устроить в кузове грузовика; шоферу приказал очень–то не гнать, «понимать дорогу»: тряхнет–де если на выбоине, выпадут, ноги поломают. Хотел было укрыть их чем–нибудь от дождя, но ничего подходящего не нашел. «У нас с женой у самих была коровка, Варвара Васильевна, – рассказал он Вареньке. – Да так, бедняжка, и осталась в Славске, не успели увести, сами еле ушли. Славная была коровка. Муськой звали…»

Успокоился Курочкин только под утро, когда ковринские коровенки были переправлены на лодках за Неву и Варенька разместила их в пустовавшем скотном дворе.

Прошло несколько дней, и болотинский дед–колесник, превращенный временно в пастуха, одной майской зорькой выгнал «стадо» на водопой. По селу разнеслось позабытое за зиму коровье мычание. Несмотря на ранний час, на улицу выбежали женщины, ребятишки; вышли зенитчики и понтонеры. Провожали коровенок радостными взорами, выкрикивали всякие шутки деду. Жизнь вступала в деревню. Над колхозными домиками курились печные дымки, на место были вставлены сорванные с петель двери, освободились от досок окна. На широкой улице под скрипучим колодезным журавлем толпились подростки с ведрами на коромыслах.

Долинин, проснувшийся в это утро, как всегда, раньше любившего поспать Ползункова, в безветренной тишине услышал петушиное пение. Слабенький голосок «петьки», долетевший из–за реки, прозвучал для секретаря райкома серебряной файфарой.

– Алешка, слышишь? – окликнул Долинин похрапывающего шофера. – Вставай! Петухи поют…

– Первые или вторые? – спросил Ползунков, решив, что это шутка, и повернулся на своей, подобно гамаку провисшей, раскладушке.

Соскочив с постели, Долинин принялся проделывать гимнастические упражнения перед распахнутым окном.

Днем он рассказывал о петухах сначала Преснякову, потом заехавшему в райком директору механического завода Ивану Федоровичу Базарову; рассказал о них и Бате, которого повстречал возле перевоза. Начмил самодовольно расправил усы.

– Виновник этого события я, Яков Филиппович, – сказал терский казак. – Петух, которого ты слышал, мой подарок Зайцевой на предмет пополнения фермы.

– Где же ты его, дьявола такого, взял? – удивился Долинин.

– Понимаешь, Яков Филиппович, тетка–то моя нашлась. Говорил я тебе – крепкая старушка. А потерялась почему? Домишко ее в Новой Деревне на дрова разобрали, пошла в госпиталь нянькой работать, там и жила без всякой прописки. А ведь если прописки нету…

– А петух–то, петух при чем? – перебил Долинин, садясь в подошедшую лодку.

– Ах, пивень? – Терентьев тоже устроился на корме. – Как же! Его одного только и сохранила она от всего своего хозяйства. Забрал у старухи, привез. Зачем он, говорю, тебе? А у нас курчонки, глядишь, какие ни есть, набегут на его пенье. А петь он мастак. Так ведь порода какая! Слыхал такую породу: юрловский голосистый! Их так и выводят где–то на Орловщине, сообразуясь с протяжностью пения. А выправка какая у молодца! Верно ты сказал: дьявол, сущий черт. Здоровенный – ростом с индюка, весь черный, грудь широкая, брови, гребень – что огонь. Ну вот сам увидишь. Экспонат!

Долинин ехал на первое колхозное собрание, созванное Маргаритой Николаевной. Когда они с Терентьевым зашли в Красный уголок, там уже было полно. Среди собравшихся Долинин различил даже командира и политрука зенитной батареи, начальника штаба понтонного батальона. «Интересуются жизнью тыла», – подумал с улыбкой и протискался к Вареньке, во второй ряд. Варенька подвинулась, освободила ему местечко возле себя.

– Поздравляю с пополнением фермы, – шепнул он ей на ухо.

– Это вы, наверно, про петуха, Яков Филиппович? Ну и петух же!.. – Варенька оживилась, и Долинину снова пришлось выслушивать описание выдающихся статей певуна отыскавшейся тетки Терентьева.

К шуму, к возгласам колхозниц Долинин прислушивался с радостью. Все это было ему так знакомо, так живо переносило его к прежним дням, что на минуту он позабыл и о войне, и о том, что большая часть района еще у немцев, что в этом крохотном помещеньице уместились почти все силы, с которыми он собирался выполнять важное задание партии.

К действительности его вернул голос Маргариты Николаевны. Открыв собрание, она коротко, но со свойственной ей правдивостью и резкостью рассказала о тех трудностях, которые ждут колхоз впереди. Она ничего не утаивала, ничего не прикрашивала, говорила просто, будто размышляла вслух. И Долинин не удивился шумным аплодисментам Маргарите Николаевне, он тоже ей аплодировал. Он радовался той горячности, с какой собрание обсуждало общественные дела. «За такую активность прежде приходилось бороться», – думал секретарь райкома. Ему хорошо помнилась бригадирка из Коврино – Анна Копылова. Бывало, слова из нее не вытянешь на собрании. Сейчас говорит, волнуется. Говорят и Лукерья Касаткина и то и дело срывающийся с баска Леонид Андреич…

После прений начались выборы. Председателем правления единогласно избрали Маргариту Николаевну.

– Оправдает! – кричала Лукерья.

Потом назначали бригадиров; бригадиром–полеводом поставили Анну Копылову.

Долинин согласился на просьбу Вареньки освободить ее окончательно от райкомовских дел и отпустить в колхоз. Тут же Вареньку утвердили заведующей животноводческой фермой.

Маргарита Николаевна хотела было закрывать собрание, но вспомнила о том, что колхоз надо все–таки как–то назвать, не быть же ему безыменному.

– Утвердим старое, или хотите новое? – спросила она у собравшихся.

Призадумались на минуту. Старое? Нет, пожалуй, старое, произведенное когда–то от названия деревни – «Овцын берег», – уже не годилось. Новое требовалось, боевое. Соответствующее времени и обстановке…

– «Смерть немцу!» – предложила Анна Копылова, настрадавшаяся за зиму в землянке…

– Это работать так надо, чтобы смерть ему была, – возразила болотинская звеньевая Анастасия Кукушкина. – А название – что ж? Кончится война, опять переименовывайся? Надо такое, чтобы навечно.

Предлагали названия «Месть», «Разгром», «За полную победу», много всяких других, которые так или иначе отражали настроения и чувства колхозников. И вдруг всегда молчаливый пчелиный дед Степаныч произнес вполголоса:

– А вот если, скажем, «Возрождение»?

Название понравилось и было принято.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю