Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 33 страниц)

12

Джехутимесу очень долго ждал этой встречи с Нефертити. Скульптор, которого хорошо знали в Ахет-Атоне по парной скульптуре фараона и супруги, установленной почти в каждом египетском городе, задумал вылепить ещё один портрет царицы с ребёнком на руках. Портрет юной матери, чистой, целомудренной, как сама земля, давно вдохновлял его. Но для этого ему нужно было встретиться с Нефертити. Однако прошло много лет, прежде чем они снова увиделись.

Джехутимесу смотрел на неё и не мог отвести глаз. Он хорошо помнил ту юную принцессу-невесту, брызжущую светом юности и земной красоты, которая его так восхитила, что он мгновенно вылепил её лик, запечатлевшийся в душе. Теперь перед ним стояла женщина, лишь отдалённо напоминавшая тот слепок.

– Я, наверное, очень изменилась, – вспыхнув и приложив ладони к щекам, проговорила она. – Постарела, да?

– Нет. Разве может постареть куст жимолости или роза? Хотя садовник вправе так выразиться. Но вы, ваше величество, стали ещё прекраснее, и поверьте, это не лесть вашему положению царицы! – искренне проговорил он.

– Я была бы рада вам поверить, но родив пять девочек и... – она не договорила, прикусив губу.

– Но это совсем другая красота, она растворена в ваших муках, страданиях, в вашем уме, и от этого завораживает ещё сильнее!.. Можно я немного поработаю тут у вас, я принёс с собой глину, вы сами всё увидите! Я вам не помешаю!

Она ещё не успела дать своё согласие, как скульптор тотчас занялся работой, она же принялась расхаживать по комнате, раздумывая уже о другом, о свадьбе старшей дочери, которая выходила замуж за Семнехка-Ра, сына Ов и Аменхетепа Третьего. После неудачи с Киа Эхнатон вернулся к Нефертити и почему-то сразу заговорил о наследнике, словно ему осталось жить несколько лет. Нефертити даже подняла его на смех, но он сам настоял на этом браке и через несколько дней должна была состояться свадьба. Жениху едва исполнилось четырнадцать, невесте – двенадцать. Возраст вполне нормальный для брачующихся, но это внимание к свадьбе со стороны фараона при отсутствии официального наследника невольно указывало на того, кто станет преемником властителя. Нефертити же считала эти хлопоты супруга преждевременными.

– А вторая наша дочь выйдет замуж за Тутанхатона, сына твоей сестры! – неожиданно распорядился Эхнатон.

– Но она старше его.

– Это неважно. С Тиу я уже говорил, она согласна! – категорично заявил фараон.

– Я не понимаю смысла этой спешки, у нас с тобой ещё могут быть сыновья и наследники, я не успокоюсь, пока не рожу тебе сына! Мы молоды, и у нас ещё всё впереди! Повитуха и Мату сказали мне, что я могу и дальше рожать. Поверь мне, я прошу тебя! – они лежали в постели, лунный свет таинственно проникал в спальню, освещая яркими всполохами стены. Неожиданно Эхнатон поднялся, подошёл к узкому окну, взглянул на лунную дорожку, соединяющую два берега Нила. Нефертити встревожилась. – Что случилось?

– Ничего, спи!

Резкая реплика правителя обидела её. Он стоял, повернувшись к ней спиной, точно не хотел ни слышать жену, ни видеть.

– Может быть, ты и для третьей дочери жениха нашёл? – не удержавшись, сердито спросила царица.

– Нашёл.

– И кто он?

– Я.

Ответ был настолько неожидан, что Нефертити несколько мгновений не могла проронить ни слова. Прикусила губу, чтобы не расплакаться. Молчал и Эхнатон.

– Ей восемь лет, как когда-то было тебе, и я хочу всё пережить заново. И я верю, что у нас с ней родится сын. Не сердись.

– Я не сержусь. Тебе Азылык об этом сказал?

– Нет, я видел сон. Мне приснилось, как Анхесенпаатон идёт мне навстречу и несёт на руках сына! Мальчик тянется ко мне ручонками, и я тянусь к нему. И вот-вот мы заключим друг друга в объятия, как вдруг я просыпаюсь! Это вещий сон! – взволновался фараон.

– Но каждый вещий сон имеет свою разгадку, – обеспокоилась Нефертити. – Ты рассказывал о нём оракулу?

– Нет! И не хочу! Я сам его разгадал, и другие толкователи мне не нужны! Я только хочу, чтобы ты подготовила Анхесенпаатон. Всё ей объяснила, ты понимаешь, что я имею в виду...

– Я постараюсь.

Она не проронила ни слезинки, хотя в ту ночь, когда муж обо всём ей сказал, сухой комок застрял в горле.

– Было бы из-за чего горевать?! – возмутилась Тиу, с которой поделилась этим известием Нефертити. – Надо радоваться, что супруг берёт жену не из гарема, а собственную дочь, и ты не будешь чужой наследнику, если он появится. Это будет твой внук.

– Я и не горюю. Просто надеялась ещё сама родить...

– Хватит, не мучай себя! – возмутилась Тиу. – Сколько можно! Природу не переделаешь...

– А звёзды не переубедишь, – вздохнув, добавила царица.

Эти нежданные заботы теперь занимали её мысли. Царица не понимала той спешки, с какой всё свершалось, супругу ещё не было тридцати, и лет двадцать они проживут, а за это время можно всё спокойно обдумать. Сейчас же фактически объявлять Семнехка преемником – значит давать придворным корм для интриг. Вокруг наследника мгновенно появится свой двор, который будет его настраивать против Эхнатона, не говоря уже о том, что в Фивах главным храмом по-прежнему является Карнакский, где поклоняются Амону-Ра, а храм Атона в полном запустении. И в Фивах все яростно ждут перемен, дабы всё повернуть назад.

У Нефертити было много своих доводов, которые она не успела высказать мужу, ибо видела, понимала, что он и слышать ни о чём не хочет. Но почему? Почему так? Раньше был Мату, с кем она могла запросто посоветоваться обо всём, но месяц назад и его не стало. Умирая, он сказал с улыбкой на устах: «Я скоро увижу Айя, и потому мне не страшно».

Несколько дней назад царица прочитала отрывки из книги Шуада, и её поразила одна фраза: «Не брани, не восставай против того, что уже свершилось или что должно непременно свершиться. Ночь не противится утру, а жаркий день сам спешит уступить своё место прохладе вечера, и тогда мудрость, покой и согласие возвратятся в душу». И она сразу подумала: «Это про меня!». Её противоборство принесёт им обоим и всему Египту только страдания и досаду. А стоит ли их увеличивать? Жрец обещал зайти к ней, узнать её мнение, и она с нетерпением поджидала Шуада – столь интересные притчи и мысли были разбросаны на страницах книги. Вот уж никогда царица не предполагала, что в толстом, обрюзгшем теле, каковое имел жрец, могут рождаться столь изысканные и драгоценные истины. Раньше ей казалось, что красивое произрастает от красивого. Из семени колючего сорняка не взойдёт роза. Из зёрнышка сосновой шишки не появится стройный кипарис, побег бамбука не подарит сочный гранат. Но среди людей, оказывается, всё иначе. Мрачный и страшный узким ликом Азылык способен один победить хеттов, а словно утонувший в бочке жира Шуад изрекает истины, которые способны спасти отдельного человека, а может быть, и весь мир.

Царица так увлеклась этими размышлениями, что забыла на время о Джехутимесу. Он тоже был погружен в свою работу, и за то короткое время, пока его не беспокоили, он на одном выдохе вылепил её портрет. Соответствующее тело подыскать несложно, чтобы потом вылепить скульптуру в полный рост. Голова же ему удалась. На поверхности глины ещё блестели капельки воды. Царица была изображена без парадной шапки, но долепить её нетрудно. Джехутимесу намеренно удлинил шею, дабы чуть вознесённая голова Нефертити, её тонкие черты легко впитывались бы зрителем. И, конечно же, с восхищением.

Царица осмотрела скульптуру, с грустью вглядываясь в свой облик.

– Какая я старуха! – с ужасом прошептала она.

– Вы ошибаетесь, ваше величество, – улыбнулся скульптор. – Юный лик прекрасен, спору нет, но трёхсотлетний ливийский кедр не менее красив, нежели его робкий побег. Я бы даже сказал так: никто не заметит полутораметровую ёлочку в тени огромного дерева. Во всяком возрасте есть своя красота, и спорить, какая лучше, притягательнее, глупо, на мой взгляд.

– Вы ещё и мыслитель.

– С годами все становятся мыслителями.

– Наверное, вы правы. Мне просто надо привыкнуть к тому, что я совсем другая, – с болью разглядывая свой облик, запечатлённый в глине, прошептала царица и, помолчав, робко спросила: – Неужели кому-то может нравиться эта женщина?

Джехутимесу захотелось вдруг объясниться царице в любви, дабы прогнать её странную грусть и разочарование, но он побоялся, что его поступок будет неверно истолкован.

– Вы самая красивая женщина, которую я видел в своей жизни, – твёрдо сказал он.

– У вас есть жена?

– Нет, но есть Агиликия.

– Кто это? – не поняла царица.

– Агиликия? – скульптор неожиданно улыбнулся. – Она и натурщица, и служанка, и наложница, и богиня, и мать моих детей. Одна во всех лицах. Ваша ровесница.

Проводив скульптора, царица отправилась на половину дочерей, дабы навестить Анхесенпаатон и объявить ей о скором замужестве. Третья дочь больше всего походила на неё. Первой это заметила служанка Задима, помогавшая принимать роды. Едва она взяла Анхсенпу на руки, как тотчас воскликнула: «Да это же вылитая наша принцесса!» И фараон был поражён невероятным сходством матери и дочери. Оно и подвигнуло его как бы второй раз испытать судьбу.

Шуад ещё занимался с дочерьми фараона изучением и написанием египетских иероглифов, и Нефертити не стала их прерывать, а заглянула к Азылыку. Тот уже редко покидал свои комнаты, а если это и случалось – пойти в гости к Илие или посидеть на берегу Нила – то слуги выносили его на носилках, ибо ноги уже не держали даже его лёгкое тело.

Сейбу бросился поднимать оракула, но царица жестом приказала его не беспокоить. Она подошла, погладила тёмную морщинистую руку провидца, спросила, не нуждается ли он в чём-нибудь.

– Нет, спасибо, ваша светлость! Я счастлив, как никто на этом свете! – заулыбался он.

– Вот как? – удивилась она.

– Посудите сами: на моём столе каждый день самое лучшее, обогащающее мою кровь и самое вкусное вино на свете, повар заходит каждое утро, дабы согласовать со мной то, что я буду есть, меня навещают все, кто мне дорог и кого я люблю. И для этого мне не нужно никуда выходить. Изредка по утрам меня выносят на прогулку, и я наблюдаю тот самый величественный рассвет, который свёл нас когда-то вместе. Разве это не счастье?

– Да, наверное, – согласилась царица.

– В ваших же мыслях я читаю тревогу и беспокойство. Они и заставили вас зайти ко мне.

– Не только. Мне всегда приятно разговаривать с вами. Я чувствую себя маленькой девочкой, для которой мир полон тайн и загадок. А видеть человека, который легко их разгадывает, одно из самых больших удовольствий.

Азылык хмыкнул и улыбнулся. Ему радостно было слышать эти слова. Он задумался и закивал головой. Царица с удивлением взглянула на оракула, не понимая, к чему относится этот жест.

– Мне кажется, что когда-нибудь ремесло искусно складывать слова станет одним из самых важных, – задумчиво проговорил оракул, глядя в сторону и поглаживая бритую голову. – Вот вы сказали так мало слов, а в душе разлилась такая большая радость, какую никакими снадобьями не заполучишь. Слова, слова... Недаром ваши предки придумали для них красивые знаки, значки, рисунки, и сам текст так красив, что похож на затейливую вышивку. А как магически в нас рождается слово. Откуда-то изнутри, будто из самой души, дрожа и трепеща крылышками, оно незримо вылетает, то производя неслыханные разрушения, то созидая новую жизнь. Мне так многое становится интересным в последнее время, как будто я только что родился и начал жить, с удивлением оглядываясь вокруг. И это заманчиво-странное, почти сладостное ощущение всегда рождается на стыке жизни и смерти, уж я-то знаю!.. Извините, заболтался. Что вас тревожит?

– Мой муж вдруг с непонятной для меня страстью взялся искать преемника на престол, из-за чего я, конечно же, обеспокоилась. Потом его странное решение жениться на своей дочери. Он уверовал, что Анхсенпа родит ему наследника. Да и сам он встревожен, я это чувствую! Вы что-нибудь говорили ему?

Азылык помедлил и кивнул.

– Что?

– Дело оракула говорить правду, иначе зачем он нужен, – с тоскливым вздохом выговорил он, дал знак Сейбу, и тот наполнил чашу своего господина. – Хотя временами мне так вовсе не кажется, ибо правда похожа на соль или перец. Без них не обходится ни одно блюдо, ни одна приправа, но никому не приходит в голову есть только соль или перец. Попробуйте съесть много перца! Можно, наверное, умереть, не так ли?

– Что вы ему сказали?

– Вы когда-нибудь рассматривали его ладонь?

– Да, – царица порозовела.

– Там есть линия жизни и линия судьбы, они пересекают левую ладонь по центру...

– Да, я знаю!

– У вашего мужа они обрываются в том месте, где обозначают возраст примерно двадцать восемь-тридцать лет... – Азылык допил первую чашу вина.

– Вы хотите сказать, что...

– Я хочу сказать, что не могу найти ту петлю, которая образовалась в час рождения властителя и теперь готова оборвать его прекрасную жизнь. Она есть, и стоит развязать этот узелок, как недуг покинет его и он проживёт много-много лет. Но я уже голову сломал, выискивая его, однако у меня ничего не получается. Видимо, я слишком стар для полезной работы, а потому изгнание Суппилулиумы – мой последний подвиг в этой жизни...

– И очень важный!

– Но спасение правителя ещё важнее. Я посоветовал ему позвать Суллу, но он наотрез отказался. Какие-то наушники донесли его величеству, что Сулла и бывший Верховный жрец Неферт – чуть ли не главные его враги и опаснее вождя хеттов. Вы же имеете влияние на мужа?..

Нефертити не ответила.

– Жаль. Сулла хорошо знает звёзды.

– А эта петля не может как-нибудь сама исчезнуть?

– Нет.

– Муж ничего не рассказывал мне об этом разговоре. Теперь я понимаю... – царица не договорила.

Сейбу снова наполнил чашу хозяина, возвратился на своё место и прикрыл глаза. Он дремал до того мгновения, пока в чаше плескалось вино, и открывал их, когда она пустела. Азылык гордился этой необыкновенной прозорливостью слуги.

– С кем поведёшься, – ворчливо отвечал Сейбу, когда оракул начинал его хвалить.

Нефертити молчала, никак не решаясь уйти после того, что она услышала. Но Азылык ничем не мог её утешить.

– И когда это может случиться? – набравшись храбрости, спросила царица.

– В любой миг.

– И прямо сейчас?

Он кивнул. Ей вдруг захотелось найти мужа, крепко обнять его и не выпускать из своих объятий. Слёзы тут же подкатили к горлу, и царица еле их сдержала.

– Я бы только не хотел, чтобы вы дали понять мужу, что обо всём знаете, – предупредил оракул. – Он обидится на меня, это несомненно, но жалостью, излишним сердобольством вы ещё больше оттолкнёте его от себя. Потом будете жалеть, но помочь вам никто не сможет. Даже я. Делайте вид, что ничего не знаете и ничего не случилось. А я буду искать спасение, пока хватает сил, ибо лучшего правителя я не встречал в своей жизни. Обещайте мне, что вы преодолеете соблазн и не откроете мужу тайну, в которую я посвятил вас!

Она помедлила и кивнула. Потом поднялась, двинулась к двери, на мгновение остановилась, словно о чём-то забыла упомянуть, но так и не отважившись, двинулась дальше, однако Азылык сам её окликнул:

– Ведь вы хотели спросить о будущем ребёнке, ваша светлость, вы снова беременны?

Нефертити обернулась, кивнула и долго с мольбой смотрела на Азылыка, словно от него сейчас зависело, кто родится: мальчик или девочка. Оракул не выдержал её взгляда и опустил голову. Ему нечем было утешить царицу. И она всё поняла, даже попыталась улыбнуться и, сохраняя достоинство, вышла из его покоев.

Шуад уже полчаса назад закончил занятия с дочерьми фараона и с нетерпением поджидал царицу, которой передавал читать новые главы «Книги истин». Отдавая, он просил не показывать их супругу и был вынужден кратко рассказать о том, что случилось с книгой, которую она читала раньше.

– Но ведь она была такой интересной, такой нужной, и мой муж сам хвалил её! – недоумевала царица. – Что случилось?

– Если б я знал, ваша светлость. Но лучше не заговаривать об этом с его величеством. Я бы не хотел...

Старую книгу он переписал полностью, не помня ни ночей, ни дней, забывая о еде и питье. Помимо книги ему приходилось изобретать программы и ритуалы всех божественных празднеств заново, так, чтобы главенствующим в них был бог Атон, а все остальные составляли его свиту. Двое писцов трудились без устали, рассылая указания жрецам во все города державы. В таком жутком напряжении жрец никогда ещё не жил и никогда ещё так самозабвенно не творил.

Жрец ведал, что Нефертити уже не имела того влияния на мужа, которое могло бы хоть что-то изменить, но всё же это была единственная надежда. Увидев царицу, спешащую по террасе первого этажа, Шуад помчался ей навстречу.

За последние десять лет он ещё больше растолстел, обрюзг, его круглое, подобное полной луне лицо утратило свою живость, стало рыхлым и почему-то очень печальным. Лишь глазки ещё иногда поблескивали, когда он работал над книгой или слышал новую необычную притчу. В эти мгновения он становился даже привлекателен.

– Здравствуйте, ваша светлость! А я тут поджидал вас! – он поклонился супруге фараона, с трудом переводя дух, и смешно засеменил рядом, всем своим видом стараясь напомнить, что они хотели поговорить о книге.

– Что-нибудь с девочками? – спросила на ходу Нефертити.

– Нет-нет, они всё быстро схватывают, особенно Анхсенпа, она такая любознательная, сегодня написала: «Я очень люблю нашего мудрого фараона», сама, без всякой помощи. Она так похожа на вас, что я иногда вздрагиваю, я ведь помню те дни, когда вы ещё только приходили в бассейн, я там рядом занимался с наследником, мы делали перерыв, и он выбегал окунуться в бассейне...

Нефертити вдруг остановилась, закрыла лицо руками и разрыдалась. Всё произошло так внезапно, что Шуад не мог вымолвить ни слова, не понимая, что послужило причиной этих рыданий. Он начал лихорадочно вспоминать, о чём только что говорил, и не смог ничего внятного припомнить. Царица так сильно рыдала, что слёзы струйками текли по её сомкнутым тонким пальцам, и Шуад уже готов был предположить самое худшее: вторжение хеттов, смерть фараона или конец света. Но как об этом спросишь? Жрец то открывал мясистый рот, то закрывал его, будучи не в силах подобрать нужные слова.

Они находились совсем радом с тронным залом фараона, и двое телохранителей, стоявших снаружи, извещали о том, что правитель на месте, с кем-то беседует, а значит, может в любой момент выйти и увидеть забавную картину: жрец стоит с царицей, а та рыдает взахлёб. Даже телохранители стали коситься. А что делать Шуаду? Бросить её и сбежать? Вот уж глупо. Тем более, что он надеется на её помощь.

Нефертити вдруг успокоилась, встряхнула головой, отвернулась, чтоб утереть слёзы. Шумно вздохнула.

– Извини, – пробормотала она.

Жрец вдруг вспомнил, что начал рассказывать об Анхсенпе, её сообразительности, а потом почему-то перекинулся на историю знакомства Нефертити с Эхнатоном. Так что же расстроило царицу? Её третья дочь или крупная ссора с властителем?

– Так о чём ты говорил?

– Я? – удивился Шуад. – Да почти ни о чём. Девочки пробовали написать самостоятельно несколько фраз, и Анхсенпа составила забавное выражение: «Я очень люблю нашего мудрого...»

– Помолчи! – оборвала его Нефертити.

Жрец с удивлением посмотрел на неё.

– Извини, Шуад, извини! Я прочитала новые главы из твоей книги, прочитала сразу же, не могла оторваться, это так замечательно, так глубоко, так тонко, что я целую ночь не могла уснуть, мне хотелось с кем-то поделиться этим, а ты запретил рассказывать мужу, и я даже не знала, с кем мне поделиться. Это так ужасно, когда не с кем поделиться! Правда? – она столь страстно выплеснула все эти слова, что жрец смутился от таких похвал. – Ты такой чувствительный, одарённый, поэтому новые главы написаны совсем по-другому, в них чувствуется настоящий ум, мудрость, прозорливость. А когда открываешь для себя что-то новое, то очень хочется с кем-то поделиться! С тобой случалось такое?

Он кивнул, поглядывая по сторонам и страшась, что такой важный разговор происходит радом с тронным залом, где их могут подслушать, и вряд ли Эхнатону понравятся слова царицы. Но Нефертити не обращала на это никакого внимания и не собиралась никуда уходить.

– Это ужасно, когда не с кем поделиться, – с грустью повторила она. – В целой державе не с кем поделиться мудрыми истинами.

– Да, так бывает.

– А что ты мне хотел рассказать про девочек? – спросила она.

У Шуада от удивления открылся рот.

– Так ты говорил, девочки составляют целые фразы? – заулыбалась Нефертити, словно они только что встретились.

Жрец кивнул.

Через полчаса царица сидела рядом с Анхсенпой, гладила её по руке, волосам, худеньким плечам, ощущая нежную шелковистую кожу и ведя с дочерью тихую беседу:

– Это очень хороший брак. Папа ещё молод, силён, ты станешь царицей и родишь ему наследника...

– Да, он мне так и говорил.

– А вы уже разговаривали?

– Конечно.

– И ты дала согласие?

– Да, мама. Он же мой отец. И фараон. Я ведь не могла его ослушаться, правда?

Нефертити кивнула. Они обе помолчали. Анхсенпа с облегчением вздохнула.

– Да, ещё мне папа говорил, ты должна мне что-то очень важное рассказать... – дочь запнулась, и краска смущения залила её лицо. – Ты понимаешь, о чём я? Ну всякие тайны, когда новобрачные ложатся в постель и между ними что-то происходит. Там ведь что-то происходит?

Мать кивнула. У Анхсенпы таким бешеным огнём полыхали глаза, что прожигали царицу насквозь.

– А что там происходит?

– Я тебе обо всём расскажу, не беспокойся! – она погладила её по голове. – У тебя всё будет хорошо.

– Я буду счастлива?

– Ты будешь счастлива! Разве я могу допустить, чтобы ты у меня была несчастлива, – Нефертити крепко обняла дочь, прижалась к ней щекой, прикусила губу, сдерживая слёзы, но они всё равно прочертили две тёмные полосы на лице. – Ты станешь самой счастливой девушкой на свете!

– Мама, ты что, плачешь?! – удивилась Анхсенпа и, отстранившись, нахмурила брови.

– Это от радости. Когда за кого-то очень переживаешь и радуешься, то всегда плачешь!

– Вот уж никогда не слышала! Наоборот, когда радуешься – смеёшься, а печалишься – плачешь, – состроив недоумённую гримасу, проговорила принцесса.

– Ты ещё о многом не слышала. На белом свете много такого, о чём и я не слышала. Мы ведь только две маленькие песчинки этого огромного мира. Ты и пустыню ещё не видела, и море, и горы, и белые снега, и непроходимые чащи, и диких зверей, и много-много других вещей. Потому и не слышала, что плачут от радости...

– Значит, ты на меня не сердишься?

– За что? – удивилась царица.

– Но ведь папа был твой, а теперь будет мой. Тебе не жалко?

– Мне для тебя ничего не жалко! Я готова всё, что у меня есть, отдать тебе, лишь бы ты была счастлива! Мне хочется только этого!

Нефертити снова не смогла сдержать слёз.

– Мамочка, успокойся, я буду счастлива! – нахмурилась Анхсенпа. – Я тебе обещаю! Ну, перестань плакать, моя маленькая, моя хорошая, моя любимая, моя единственная мамочка! Я тебя так люблю! Ну перестань плакать, иначе я тоже заплачу! Ну мамочка!

Анхсенпа намеренно громко зашмыгала носом, и две слезинки выкатились из глаз.

– Всё, всё, я больше не буду, всё!

Они крепко обнялись и долго-долго не разжимали объятий.