Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц)

4

Азылык стал четвёртым жильцом тюремной камеры на окраине Фив, куда его сдали уруатрийские купцы. Поначалу они с радостью взяли одинокого путника в свой караван, направлявшийся из Уруатри в Египет, куда коробейники везли мёд, пеньку и драгоценные камни, кормили несчастного беглеца, спасшегося от тирании хеттского царя – так оракул им представился, упросив взять его с собой, ибо, бежав от Суппилулиумы, не захватил с собой даже куска хлеба и глотка воды, странствовать же одному по зыбучим пескам пустыни весьма опасно.

Прорицатель вёл себя тихо и незаметно, в длинные разговоры не вступал, свои провидческие способности не обнаруживал. Он давно ощущал на себе раздражение правителя, которому не нравились его предсказания, ставящие под сомнение великий полководческий дар хеттского царя. Однако и лгать провидец не мог. А почувствовав, что властитель готов с ним расправиться, он и решил бежать.

Через месяц купцы прибыли в Фивы. И совсем неожиданно для гадателя торговые люди запросили с Азылыка плату за весь месяц: его кормили, поили, угощали даже вином, а они люди небогатые и просят возместить нанесённый им ущерб. Это требование так ошеломило провидца, что он ничего не мог возразить коробейникам. И дать ему было нечего, кроме своих ветхих одежд, ибо за всё время службы у хеттского царя никаких богатств не накопил, да и такой привычки не завёл. И, видимо, чрезмерная молчаливость незнакомого путника заставила купчишек заподозрить его в нежелании их отблагодарить. Он развёл руками, смущённо улыбнулся, не зная, чем может заплатить, ибо ничего не имел. Купцы, увидев, что Азылык улыбается, значит, строит насмешки над ними, схватили его за руки и потащили в тюрьму. Так он и попал в камеру к трём узникам: двое из них, в летах, с гладкими телами, одетые в хорошие юбки, которые носили состоятельные египтяне, держались отдельно, третий же был молод, худ и смазлив. Наряженный в шаровары и яркую рубашку, он ликом и одеждами походил на иудея из Палестины. С этим торговым народцем гадатель не раз встречался в Хатти. Попав в тюрьму, провидец вдруг вспомнил, что оставил в уруатрийском караване своего вороного конька – последние пустынные вёрсты он ехал на верблюде, – который стоил весьма немало и мог бы возместить все затраты. Он и сам собирался подарить его коробейникам, ибо намеревался остаться в Фивах, в Египте, и прожить здесь остаток жизни, ибо нигде больше он не смог бы чувствовать себя защищённым от мести Суппилулиумы.

Египетские судьи всегда уважали иноземных купцов, и наказание последовало скоро. Его оправдания даже не стали слушать. Чиновники, удостоверившись в том, что Азылык сам попросился в караван и кормился за счёт коробейников, тотчас вынесли приговор: коли странник не может оплатить щедроты торговых людей, его приютивших, то обязан в принудительном порядке заработать эти деньги и в следующий их приезд в Фивы вернуть им затребованную сумму, равную трём мешкам зерна, а до этих пор Азылык будет находиться в тюрьме. Оракул побледнел, ибо в его сознании сразу же возникла страшная картина, как на обратном пути купцы сталкиваются с одним из конных разъездов Суппилулиумы, и все они гибнут от рук разъярённых воинов, не нашедших в Митанни тех богатств, о каких мечтали, а потому его обвинители больше никогда не вернутся в Фивы. И даже сам оракул не мог ответить себе, сколько он просидит в тюрьме. Охваченный ужасом, он попытался напомнить торговцам о своём вороном скакуне, оставленном в караване, он стоит трёх мешков зерна, но коробейники сделали вид, что не понимают, о чём им твердит обманщик. Не выдержав, Азылык воззвал к совести уруатрийских купцов, но те лишь пожали плечами.

– Мы не ведаем, о чём говорит этот несчастный, – поклонившись судьям, ответили они.

– Я могу спасти от тех напастей, что подстерегают вас на обратном пути! – в отчаянии выкрикнул им Азылык, но вызвал у них лишь ироническую улыбку.

– Мы не первый год ездим в Египет с нашими товарами и про все напасти давно наслышаны, – поджав губы, надменно ответили купцы. – И свою охрану имеем.

– Что ещё хочет сказать ответчик? – вопросил судья.

– Мне нечего больше сказать этим нечестным людям, – вымолвил оракул.

– Именем Маат, богини правды и порядка, приговор утверждается, и никто, кроме фараона Аменхетепа Третьего, не вправе его отменить! – твёрдо проговорил судья.

Азылык вернулся в камеру удручённый. Впервые он столкнулся с несправедливостью, провидеть и противостоять которой не мог. Раньше он не считал, сколько ему лет. Плыл и плыл по реке времени, легко справляясь с любыми водоворотами, не жаловался на недомогания. А тут всё чаще стал замечать знобкий ветерок на спине, заныли ноги, испытывая чрезмерный холод. «Видно, ушла молодость и подползает дряхлая старость, – с грустью заключил он. – Вот уж не думал, что в узилище её встречать стану!»

Семнадцатилетний Илия из Палестины быстро прибился к нему, обрадовался, что Азылык его не прогнал, рассказал ему свою историю. Сам он из земли Ханаанской, его селение располагается близ городка Хацор. Он вырос предпоследним, седьмым ребёнком в семье, пас скот вместе с братьями. Пятеро старших братьев родились от Анаат, первой жены отца Илии, Иафета, сам же Илия вместе с младшей сестрой Деборой были детьми Иаили, второй жены главы рода. И все жили мирно, всем делились, любили друг друга. Но однажды старшие братья выпили лишку неразбавленного вина, заснули, за овцами недосмотрели, те разбрелись, и двух из них так и не нашли. Отец сам провёл строгое дознание. Все наплели с три короба: про немыслимый ветер, который вдруг поднялся и превратился в песчаную бурю. Она будто чёрным занавесом сокрыла всё стадо и самих пастухов посшибала с ног. Получалось так, что они ещё счастливо отделались, потеряв только двух овец. Так старший, Иуда, вмиг сочинил эту сказку и всем наказал лгать. Илия же увидел печальные глаза отца и не смог повторить эту наглую ложь, без утайки выложил, что братья купили вина в складчину да весь бурдюк выпили, а Иуда, отправившийся пасти в ночную, заснул и за овцами не проследил. Отец выпорол всех сыновей – а старшему, Иуде, досталось больше других – и похвалил Илию, купил ему яркие красивые одежды, но с тех пор нарушилась дружба между братьями, невзлюбили они Илию: шпыняли, обидными прозвищами награждали, колючки в сапоги подкладывали, но и он не отставал, отцу про любые проделки братьев тотчас доносил. Эта глухая вражда длилась два месяца. И однажды братья так обозлились, что побили его, яркие одежды в клочья разорвали, а потом, испугавшись, что отец обо всём прознает и гнев его будет страшен, продали брата проезжим купцам. Сам-то Илия ничего не помнил, очнулся уже в караване, вокруг чужие люди. Они ему и рассказали, как его, побитого, в рваных одеждах, отдали в рабство за три сикля серебра, что равнялось трём быкам или пяти овцам, и просто так отпустить его на волю купцы не могут. Если возвратит им Илия понесённые утраты, они не станут принуждать юношу.

– А что я мог вернуть? Мне даже прикрыть свою наготу было нечем, когда меня в Фивы привезли, – Илия откусил лепёшку, которую им вместе с кувшином воды выдавали на ужин. – Но мне повезло. Отдали меня в услужение первому конюшему фараона, и тот повелел мне следить за порядком и чистотой в доме. Скоро я заслужил такое доверие хозяина, что повелевал всеми слугами, распоряжался полностью хозяйским добром, и он доверял мне, а я никогда его не подводил. И хоть обедал не за хозяйским столом, но ел всё то же, что и хозяева, ни в чём меня не ограничивали. Одежд хозяин мой подарил мне столько, что в двух шкафах не умещались, да из таких красивых тканей сшитые, что сам фараон бы позавидовал. Жить да радоваться!.. Я про себя даже братьев своих поблагодарил, ведь не избей они меня тогда, не продай купцам, до сих пор бы овец пас в палестинской глуши, а тут Фивы, столица Египта; поглядеть на два восемнадцатиметровых колосса Аменхетепа уже счастье, а какие дворцы, пирамиды с усыпальницами, сфинксы! Узреть такую красоту царь любого государства мечтает, а тут мне, простолюдину, увидеть довелось! Разве не счастье?..

Илия неожиданно умолк. Азылык тоже молчал, не требуя продолжения. Он мог, конечно, проникнуть в его мысли и узнать, что произошло с молодым ханаанином, но ни к чему это, Илия сам обо всём расскажет. Уж очень выговориться ему хочется. Да и что ещё делать узникам? На работу оракул не напрашивался, хотя тюремные служители вежливо напоминали: пока он долг купцам не возвратит, его за порог узилища не выпустят, однако и не принуждали к трудовой повинности. Но какой смысл работать, коли купцы вряд ли вообще появятся? А долг он обязан возвратить только им. Тогда они забирают свою жалобу, и только тогда оракула отпустят. Заколдованный круг. Однако многие из узников работали ещё и для того, чтобы прикупать себе еду на базаре, ибо заключённому выдавали лишь две лепёшки в день, утром и вечером, и литр воды.

Двое состоятельных египтян, которые до сих пор с ними даже не заговаривали, вот уже больше месяца держались отдельно от них, в другом конце камеры. Любопытно было и другое: они почти не общались и друг с другом. Зато с утра они садились поближе к дверям, вздрагивая от каждого шороха, а едва заслышав шаги надзирателя, они, как по команде, поднимались и стоя его ожидали, точно он принесёт с собой и их долгожданное освобождение. Но шёл день за днём, а заточение их продолжалось, лица их всё больше мрачнели, а однажды Азылык даже услышал, как всхлипывает во сне торговец вином, поставлявший его ко двору фараона. Оракул давно вызнал, кто они такие. Виноторговца отправили в узилище за то, что он, поехав по велению властителя за сладким греческим вином, не довёз его до Фив, ибо по дороге на караван напали разбойники и разграбили его. Второй узник был хлебопёком фараона. Одна из лепёшек оказалась горькой, ибо в тесто случайно, по недогляду хлебопёка, попал мышиный помёт, и именно она досталась правителю. Аменхетеп так же отправил его в тюрьму. Оба ждали приговора фараона, каждое утро молили Амона-Ра и Осириса о пощаде, хоть хлебопёк и не считал себя виновным, и все дни только тем и занимались, что вслушивались в шаги, шорохи и звуки, доносящиеся из-за тяжёлых дверей с запорами. К вечеру же, не дождавшись освобождения и помолившись о спасении своим богам, не забыв милость и фараона, они с надеждой ложились спать.

– Вот вы, наверное, смотрите на меня и думаете: молодой, неопытный, а ему один из первых служителей фараона все свои богатства доверил! – помолчав, продолжил свой рассказ Илия. – Вот мальчишка и не выдержал, запустил руку в чужой карман, а его поймали да в темницу свели. Ведь так, я не ошибся? – глаза мальчишки озорно блеснули в темноте.

Азылык глотнул холодной воды и, разорвав свою лепёшку, протянул половину Илие.

– Я больше не хочу, – неуверенно проговорил мальчишка. Он и сам не заметил, как проглотил свой ужин и теперь с жадностью посматривал на ужин Азылыка.

– Бери, я отвык много есть вечерами, – весомо сказал оракул. – А ночью её могут стащить мыши.

– Да, тут мышей хватает! – радостно усмехнулся Илия, забрал половину лепёшки и, отщипывая по крохотному кусочку, стал, жадно причмокивая, жевать. – Иногда так расшумятся, что заснуть не дают. Хорошо, что я их не боюсь. Бьюсь об заклад, что вы, верно, про меня все так и подумали?

Оракул не ответил. Его так и подмывало самому досказать концовку этой занятной истории, дабы оглоушить мальчишку своими способностями провидца, щёлкнуть его по красивому прямому носу и посмотреть, как с него слетит эта шелуха детской заносчивости. Но прорицатель промолчал. Суппилулиума теперь не успокоится, пока не найдёт гадателя и его не уничтожит. И вовсе не потому, что Азылык уничтожил любимого телохранителя Хашшу, ушёл от властителя и тем самым бросил ему вызов. Всё это мелочи, сухой песок. И вовсе не потому, что провидец хорошо знает все слабые черты в характере правителя, тайны его души. И это бы полбеды. Страшнее всего то, что провидец сумел проникнуть в душу царя хеттов, в его сознание, способен проникать туда в любое время и шарить по всем сусекам и полкам, выскребая его планы и умыслы. Такого никто бы не потерпел, а уж Суппилулиума тем более. И наверняка он уже разослал своих тайных живодёров по всем углам с приказом найти и уничтожить Азылыка, отправил тех, кто хорошо знал оракула в лицо и будет есть землю, умрёт, но колдуна сыщет. Поэтому чем позже кто-либо догадается о его талантах, тем дольше он будет избавлен от мести ищеек Суппилулиумы.

– Я вижу, вы так и думаете! – рассмеялся Илия.

– Что ж, и такое возможно.

– Вот! – обрадовался Илия, которому очень хотелось, чтобы Азылык поверил именно в эту его вину. – И начальник тюрьмы почему-то так же настроен, хоть и знает истинную причину моего заключения, но в неё он не верит и склонен считать меня мелким воришкой. Говорит, что у меня плутоватые глаза. Что, это правда?

Оракул взглянул на Илию, цвет больших и красивых глаз которого был похож на тёмно-коричневые пески Сирийской пустыни, и слабая улыбка озарила узкий лик прорицателя. Природа наградила этого мальчишку столь притягательной красотой, что даже угрюмый начальник тюрьмы воспылал симпатией к палестинцу, позволяя ему выходить из камеры, приносить обеды для тех, кто мог заказать их на стороне, и даже посылал красавца со своей служанкой на фиванский базар, ибо никто не умел столь ловко торговаться и сбивать цену у самых скупых мясников и зеленщиков. Главный тюремщик не мог нарадоваться на молодого ханаанина.

– Так у меня плутоватые глаза... – Илия вдруг запнулся. – Я опять забыл ваше имя!

– Азылык. Можешь называть меня на «ты»!

– Спасибо, Азылык...

– У тебя хорошие глаза.

– Так вот, я не взял ни копейки у своего господина. Он мне остался ещё должен! А случилось то, чего я и предположить не мог. Доброта хозяина моего чёрной завистью отозвалась в сердцах тех слуг, кто давно уже служил ему и надеялся сам занять моё место. Сам знаешь, чтобы заслужить ласковое слово или одобрение господина своего, надобно не лениться. А в моём положении ещё и строго спрашивать с остальных, наказывать нерасторопных. А на всех не угодишь. Иной считает тебя ничтожеством лишь потому, что ты бедный ханаанин, сумевший освободиться от рабских оков – а к тому времени я уже выкупил себя и стал свободным – и заслужить уважение одного из царедворцев. И такого врага я себе нажил. Его звали Синхет, он был тоже бедняком, но египтянином. И вот однажды у хозяина с пурпурной ленты пропал золотой скарабей, украшение, которое мой господин надевал по праздникам. Учинили обыск в доме, но нигде его не нашли. Тогда Синхет и говорит хозяину: «Мы обыскали все комнаты, но не заходили ещё в покои нашего начальника Илии. Стоит и его проверить». Я отвечаю с обидой: «Я готов открыть свой ларь, только вряд ли там найдётся это украшение!» Но Синхет настоял. Все отправились в мои покои, я шёл с открытой душой, улыбаясь, при всех открыл свою корзину, где хранил вещи, и вдруг там, на дне, я обнаружил скарабея.

Илия шумно вздохнул, слёзы навернулись у него на глаза, и он отвернулся, чтобы скрыть их. Азылык не торопил его.

– Мне показалось, что земля разверзлась у меня под ногами! Я зашатался, ибо ничего не мог сказать в своё оправдание, от такого вероломства куда-то пропали все слова, а мой господин ждал их, ибо и он был потрясён. Вот в какое я попал положение. Ты работал когда-нибудь на больших господ?

– Не приходилось.

– Значит, тебе этого не понять. Запомни: они так уж все устроены, что из всех качеств ценят в слугах два: честность и преданность. Хозяин удалил всех, и мы остались с ним наедине. Он мог сразу же выгнать меня из дома с позором или отправить в тюрьму без всяких объяснений, но он решил всё же узнать, почему я поступил столь неблагодарно. Я в волнении приготовился объяснить моему господину, что всему виной зависть остальных слуг и прежде всего Синхета, но хозяин неожиданно заговорил о другом: «Я надеюсь, что ты, Илия, не станешь сейчас обвинять тех, кто находился под твоим началом, а приведёшь мне такие доводы, которые полностью подтвердили бы твою невиновность, – проговорил он. – Ибо я не хочу рассорить своих слуг друг с другом. Итак, я жду!». Я снова окаменел, ибо не знал, что сказать ему. Другой причины у меня не было. «Так тебе нечего мне сказать?» – уже суровым тоном повторил он, но я молчал, набрав в рот воды, и мой господин, выждав паузу, хлопнул в ладоши, позвал Синхета и приказал отвести меня в тюрьму, обвинив в краже золотого украшения. Вот так я здесь и очутился, – на лице Илии вспыхнула грустная улыбка. – Мой хозяин был несомненно умный человек, он сразу догадался, что я не брал этого жука, но вдруг решил придумать мне испытание, которого я не выдержал. Так иногда мне кажется, когда я вспоминаю наш последний с ним разговор. Вы тоже умный человек, Азылык, какое ваше будет мнение?

Азылык улыбнулся, взглянул на ханаанина и утвердительно покачал головой.

– Я вижу, эти стены помогают выучить азбуку мудрости, – тихо произнёс он. – Синхет наговаривал на тебя, он знал, как восстановить против тебя хозяина, ибо всё время передавал ему, что ты кичишься своей мудростью и догадливым умом, вот он и придумал тебе простую ловушку, из которой ты не смог выбраться.

– А как из неё можно было выбраться? Что ты ответил бы моему господину?

– На самом же деле ответ прост. Свои украшения многие знатные египтяне хранят в кипарисовых или сандаловых ларцах, ключи от которых они носят на поясе и не снимают, даже ложась спать. Твой господин спит чутко, и невозможно снять ключ, открыть ларец, взять золотого скарабея, а потом снова прикрепить ключик к поясу, не разбудив первого конюшего. А потому без его согласия никто не мог взять украшение. А значит, господин решил испытать тебя. Ты же, не ответив на столь простую загадку, настолько рассердил его, что он, вспомнив твои самовосхваления, и решил наказать тебя столь неожиданным способом.

– А он казался мне самым мудрым и добрым человеком на свете, – вздохнул Илия.

Вечер давно опустил свой полог, зашло солнце, и они шёпотом разговаривали друг с другом в фиолетовом сумраке ночи. Уже послышалось шуршание песка, мыши не спеша выходили на ночную охоту. Духота, царившая днём, угасала, и первые струйки небесной прохлады вместе с тусклым светом звёзд проникали сквозь узкие щели окон.

– Пора ложиться, а то завтра будем ходить, как два сонных крокодила, – улыбнулся Илия. – Ты видел, как ходят сонные крокодилы?

– Нет.

– Я тебе как-нибудь покажу! Когда мы выберемся отсюда. Ты веришь, что мы выберемся отсюда?

– Мне бы хотелось, – отозвался Азылык.

Наутро – обычный завтрак из овощей и пшённой каши, политой оливковым маслом, которое доставалось четырём узникам благодаря Илие. Египтяне, хоть и по-прежнему держались наособицу, но вели себя несколько возбуждённо, разговаривали между собой больше обычного и бросали в сторону соседей странно интригующие взгляды. Илия первым обратил на это внимание и сам спросил, что их беспокоит. Сановные узники переглянулись, один из них, торговец вином, переборов нерешительность, впервые заговорил с ханаанином. Их беседа длилась чуть более получаса. Азылык в неё не вмешивался, несмотря на то, что неплохо знал египетский язык и слышал, о чём шёл разговор. Торговец вином и хлебопёк рассказывали юноше о том, кто они такие, как попали в тюрьму, а после этого и свои сны, которые вот уже третий день мучили обоих. Они чувствовали, что сновидения вещие, но не могли разгадать их смысл. А потому и решили обратиться к Илие. Поставщику вина приснилась виноградная лоза с тремя ветвями, на которых созрело много винограда. И будто фараона одолела жажда, тот поднёс свою чашу, и торговец выжал туда виноградный сок. Правитель выпил сладкий сок, и лицо его просветлело. И хлебопёк рассказал свой сон: будто три корзины с разными хлебами и лепёшками выросли у него на голове, но налетели вороны и с криками стали клевать эти хлеба, и хлебопёк не мог прогнать их.

– Тебе разрешают выходить в город, ты знаешь местных толкователей, расспроси их, что означают эти сны, – обеспокоенно зашептал хлебопёк. – За ними кроется какой-то важный для нас обоих смысл, я чувствую!

– Да и мне бы хотелось, – закивал торговец вином и, оглянувшись, таинственно добавил: – Мы бы сумели отблагодарить тебя.

Илия, переговорив с ними, долго морщил лоб, потом приблизился к оракулу.

– Слышал наш разговор?

Азылык кивнул.

– Ты считаешь, что это вещие сны?

Оракул пожал плечами.

– Может быть. Моя бабка когда-то любила разгадывать эти картинки, которые возникают ночью внутри нас, – задумавшись, улыбнулся прорицатель. – Надо разложить картинки и прочитать. Ведь египтяне так составляют иероглифы. К примеру, изображение паруса обозначает «ветер», треугольник – «холм», перо – это и «перо» и «правда». Ты же умеешь писать?

– Писать и разгадывать не одно и то же, – проговорил Илия.

Однако в тот день начальник тюрьмы на рынок юношу не отправил, и напрасно поставщик вина с хлебопёком с надеждой посматривали на юношу. Снова наступил вечер, принеся кратковременную прохладу. Илия был раздосадован тем, что не может разгадать оба сна.

– Что значит виноградная лоза с тремя ветками? Виноград – это вино, а вино туманит головы. Выходит, что он затуманил голову фараону и потому был брошен в тюрьму? – вздыхал он, укладываясь на жёсткую циновку.

Оба египетских чиновника уже тихо посапывали во сне. Для Азылыка это был сигнал, чтобы обо всём рассказать Илие.

– Ты знаешь, я, кажется, разгадал эти сны, – шепнул он.

– Вот как? Давай, рассказывай!

– Тут всё просто. Три ветки – это три дня, как три корзины на голове у хлебопёка. Но только совсем разные дни. Через три дня фараон вспомнит о торговце вином, ибо новый оказался ещё более нерасторопным, повелитель прогонит его и подумает о том, что лучше прежнего не было, а то досадное происшествие больше не повторится. И он восстановит его в той же должности и попросит забыть о тюремных днях...

– А что же с хлебопёком?

– С ним всё наоборот. Один из лекарей, увидев жучка, скажет, что фараон мог отравиться, съев эту лепёшку. Властитель вконец рассердится, прикажет обезглавить хлебопёка, а тело его повесить на дереве, и вороны будут клевать его. И всё это тоже случится через три дня.

– Да, наверное, так и надо разгадывать эти сны! – подумав, согласился Илия. – А у тебя голова соображает!

– Это у бабушки соображала, я же тут ни при чём!

– Хочешь, сам расскажи египтянам, – предложил ханаанин.

– Они тебя просили об этом, вот и поделись своими отгадками, – усмехнулся оракул.

– Я тебя понимаю! В случае ошибки мне предстоит всё расхлёбывать! Но ты всё равно молодец, коли запомнил бабушкины советы. Меня же отец учил не красть чужого, не завидовать, не желать худа ближнему, не пить вино и уксус, не путаться с падшими женщинами. Я верил ему, да только не помогли мне в жизни его советы. Мои же братья, искавшие в жизни только наслаждений, пили вино, таскались по распутным девам, брали чужое, если оно лежало без догляда, и теперь живут припеваючи. Так где истина, Азылык?

– Истина в словах твоего отца, – посерьёзнев, сказал оракул, – и ты успеешь в этом ещё убедиться.

– Все так говорят, – Илия зевнул, закрывая глаза.

Он внезапно заснул, а проснувшись утром, напустил на себя важный вид и растолковал сны торговцу вином и хлебопёку. Первый обрадовался, второй побледнел. Но каждый заплатил по кошельку с серебром.

– Я прошу также не забыть меня своим благодеянием, когда ты вернёшься к своей работе, – попросил он поставщика вина. – А я постараюсь сделать всё, чтобы моё пророчество сбылось!

– Клянусь, если всё сбудется, я не забуду тебя! – проникновенно выговорил виноторговец.

– А можно как-то переменить мою участь, я готов щедро отблагодарить тебя! – заискивая, попросил хлебопёк.

– Я не в силах изменить приснившийся кому-то сон, я умею их только растолковывать!

Едва дождавшись ночи, когда оба сановника заснут, Илия прошептал Азылыку:

– Ты видел их лица?! Они во всё поверили! – радостно рассмеялся иудей. – А на это серебро я куплю нам на рынке молодого козлёнка, попрошу нашего повара его зажарить, принесу пару кувшинов сладкого вина, и мы вволю полакомимся! Как и уговаривались, я взял всё на себя. Ты не обиделся?

– Нет-нет, мы же уговорились!

Через два дня обоих египтян выпустили. Уходя, они со страхом и надеждой смотрели на Илию. Ещё через день повар, зажаривавший для него козлёнка, доверительно сообщил юноше, что виноторговец на следующий же день после выхода из тюрьмы был обласкан фараоном и его вернули на прежнюю должность, хлебопёку же отрубили голову, а тело вывесили на всеобщее поругание, и вороны теперь клюют плоть бедняги.

– Уж лучше сидеть здесь, как считаешь? – хохотнул повар.

– Да, ты прав, – застыв от страха, еле выговорил Илия. – Уж лучше здесь.