Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 33 страниц)

7

Эмар был взят лишь через неделю. Вождю хеттов явно не везло в этом походе. Создавалось такое ощущение, что сирийцы заранее вызнали обо всех его тайных планах. Он начал штурм перед рассветом, изготовив пятнадцать верёвочных лестниц и отобрав самых ловких и отчаянных воинов. Но едва первая группа перебралась через стену для того, чтобы, устранив стражников, открыть всему войску ворота, как вдруг наступила странная тишина. Прошёл почти час, но ворота не открывались. Не появлялись и воины Суппилулиумы. Царь отправил новых лазутчиков, но и те столь же загадочно исчезли. Лишь вылазка третьей группы, завязавшей кратковременный бой с защитниками Эмара, всё разъяснила: хеттов поджидали. Но кто, почему, когда и как обо всём дознался, если план придумал сам царь Хатти, решив удивить военачальников собственной сообразительностью? Придумал четыре дня назад и рассказал всем лишь накануне штурма.

Пришлось атаковать с помощью таранов. Сирийцы наверняка сражались бы дольше, но крепостные стены Эмара большой прочностью не отличались, слишком давно их возвели, и камень при сильных ударах крошился и выпадал. Эмарцы поливали врагов кипятком, горящей смолой, осыпали градом стрел, а на пятый день бросили на них двадцать ядовитых змей, которые наделали немало паники. И всё же силы защитников иссякли. Обозлённые этим упорством, воины Суппилулиумы, ворвавшись в город, подвергли его разграблению и пожарам. К утру он выгорел дотла, а потери нападавших составили почти две тысячи человек. Хетты не успели вынести из Эмара ничего ценного. Скорее всего, был прав Гасили: если жители и имели сокровища, то явно их где-то припрятали.

Собравшись на следующий день в шатре властителя, полководцы сидели хмурые и неразговорчивые. Вождь понимал, что причина одна: Эмар не принёс им ни унции серебра, золота, пряностей и других богатств, а ратные неудачи вконец расстроили их боевой дух. Ради чего воевать, если победители не получают ничего? Ради пепелища, каковое они оставили? Шатёр Суппилулиумы слуги по недомыслию воздвигли неподалёку от сирийского кладбища, откуда доносился страшный вой женщин, оплакивающих сынов и мужей, и полководцы, слушая его, мрачнели ещё больше.

– Я не знаю, что случилось, – нарушив молчание, начал разговор самодержец, – но никогда у нас не было столь тяжёлого начала боевого похода...

Отчасти он сознавал, что о его плане захвата Эмара мог узнать Азылык. Он никому не сказал, что оракул снова проник в него, иначе он утратил бы веру соратников. Но как за четыре дня лазутчики добрались из Ахет-Атона в Эмар? Вот вопрос! Практически это невозможно: дня четыре только до устья Нила, а там ещё три-четыре. Остаётся одно: послать сюда того, кому можно мысленно передать все сведения, выкрав их из головы вождя и перебросив в другую. Этот негодяй наверняка был в Эмаре во время осады, а потом ушёл по воде в Халеб.

– А почему не пошёл с нами Озри или кто-нибудь из наших оракулов? – перебил Халеб.

– Озри стар, вы это знаете, а другим я не доверяю! И потом, я не посчитал нужным брать в боевой поход этих крикунов! – накалился Суппилулиума. – Это моё право, в конце концов! Да, мы потеряли уже немало воинов, но мы не на прогулке! Мы покоряем Сирию, ещё одну страну, которая была зависима от Египта, но теперь мы станем диктовать сирийцам свои правила!

– Кому? Кто нас будет слушать? Мёртвые?.. – снова тихо спросил Халеб, но все услышали этот вопрос.

Вождь хеттов метнул в сторону начальника колесничьего войска грозный взгляд, но тот мужественно его выдержал.

– Я понимаю, Халеб – сириец, и столь безжалостное покорение его родной страны не по душе нашему полководцу! – ядовито усмехнулся Суппилулиума.

– Мне не по душе, как проходит наш боевой поход! – побледнев, отозвался военачальник.

Повисла напряжённая пауза. Впервые против царя выступил второй человек в его войске, и снова никто не оборвал Халеба, не вступился за вождя. Полководцы молчали, и по их молчанию ощущалось, что они согласны с подлым сирийцем.

– Кому-то ещё не по душе этот поход?.. – лицо правителя сразу же потемнело, он задёргал желваками, и лопнуло несколько кровавых гнойничков на скулах.

Все знали бурный нрав самодержца, и никому не хотелось попасть под огонь его гнева, а потому военачальники сидели, опустив головы, и молчали.

– Так кому ещё не нравится наш поход?! Нет, пусть каждый теперь скажет: по душе ему или не по душе! Я хочу всех послушать!

Суппилулиума стал поднимать каждого и в упор спрашивать: да или нет? Из девяти военачальников шесть человек его одобрили, а трое – Халеб, Гасили и военачальник пешцев Миума, чьи потери были самые большие, – высказались против похода. Для царя хеттов это был тяжёлый удар. Он ещё ничего не объявлял о своих планах завоевания Египта, а на полпути надобно менять трёх полководцев. Из них Халеб был самый авторитетный. Идти без него – а боевые египетские колесницы считались самыми сильными – означало сразу же проиграть эту часть сражения.

– Все свободны, я буду думать! – неожиданно объявил он.

Все вышли. Слуги недоумённо крутили головами, ибо после совещания, как обычно, намечался дружеский обед, всё к нему уже было готово, и повар не знал, как ему поступить. Он сунулся к правителю, но тот его выгнал вон. Халеб первым нарушил традицию, сам отрезал себе кусок ноги буйвола и стал есть. Вторым последовал Гасили, а за ним, проголодавшись, потянулись остальные.

Когда Суппилулиума вышел из шатра, он увидел необычную картину: все полководцы, рассевшись узким кружком, шумно обедали, не дождавшись решения властителя. Лицо вождя на мгновение застыло, и он, как ошпаренный, вернулся к себе. Схватил кинжал и прорезал кровавую линию на бедре. Боль мгновенно потушила душевный пожар, и властитель, отдышавшись, замазал рану целебной травяной кашицей, которую ему готовили сопровождавшие его лекари. Кровь унялась, и рана затянулась твёрдой коркой.

Заглянул слуга, и правитель дал ему знак, подойти поближе.

– Пусть трубят общий сбор!

Слуга поклонился и вышел из шатра. Странное шипение открылось в голове, каковое всегда сопровождало проникновение в него Азылыка.

– Ну где ты, Азылык? Давно я тебя не слышал! – усмехнулся царь Хатти. – Думаешь, победил меня?.. Ошибаешься! Я – непобедим!. А ты этого ещё не понял. Мне жаль тебя! Я приду в Ахет-Атон, разведу большой костёр на площади перед фараоном и поджарю тебя на костре. А потом отдам твоё тело собакам, которых неделю не буду перед этим кормить. Чтобы никто не смог воскресить тебя. Готовься, нагуливай жирок!

В мозгу ещё продолжался странный шип, но оракул и не собирался разговаривать с властителем. И это разъярило самодержца ещё больше. Он схватил кинжал и мощным ударом расколол длинный низкий стол, за которым проходили обеды. Неизвестно, чем бы всё закончилось, если б не послышались призывные трубы, созывающие всех на общий сбор.

Царь Хатти надел боевой шлем, красный шарф на шею, сел на коня и выехал к войску. Он поблагодарил воинов за смелость и отвагу при взятии Эмара и объявил, что они отправляются на Халеб.

– Мы должны взять этот город и встать твёрдой ногой здесь, в Сирии, чтобы никто не смел нам перечить, – заявил он. – Меня упрекают полководцы за то, что чересчур обильно мы поливаем нашей кровью эти пески. Я согласен с ними! Для меня каждая гибель простого воина – острый нож в сердце! А теперь сосчитайте, сколько ножей воткнуто в моё сердце и сколько крови я сам уже потерял! Но я держусь, стою и прошу вас быть столь же стойкими! Пусть сирийцы плачут над убитыми! Мы же не будем! Мы запомним их отвагу, их храбрость и приумножим эти качества в своём сердце! Вперёд! И пусть боги помогут нам!

– Хорошо, хоть поели, – стоя рядом с Халебом, еле слышно проговорил Гасили.

Киа нарядили в тонкие шелка, закрепили яркие браслеты из самоцветов на руках, повесили широкие золотые ожерелья на шею и привели к Эхнатону. Её блестящие большие чёрные глаза смотрели на фараона с молчаливым любопытством, а красивые пухлые губы таили тень надменности.

«Её черты грубы, а на лице – тень порока. Разве такой рождается царская дочь?» – с недоверием подумал фараон.

Ещё отец, просвещая его по части женских услад, говорил: «Рабыня плоха тем, что, осчастливленная встречей с властителем, источает из тела тот самый рабский привкус, который сродни конскому помёту. И никакие благовония, душистые мази, цветочные эфиры, какими обычно натирают её тело, не помогают. И вот один этот ничтожный запах отравляет всю радость, какую иногда рабыня в состоянии доставить. Большую подчас, нежели принцесса! Но последняя никогда не имеет этого привкуса, она всегда благоухает, как роза!»

«Ныне и проверим: обманул меня Мараду или нет? Принцессу привёз или рабыню?» – усмехнулся Эхнатон.

В гареме, оберегаемом каждым фараоном, собирались самые красивые девушки со всех земель. Но именно отец позаботился о том, чтобы в его гаремном саду жили принцессы всех близлежащих стран. Аменхетеп Третий не жалел денег на их выкуп, но своих дочерей и племянниц он отдавал только в жёны. Прежний сластолюбивый властитель высоко ценил ливиек и иудеек, финикийских царевен и даже рабынь, не любил лишь хетток и касситок. Последние были дики, неласковы и почти не поддавались гаремному обучению. Евнухи постоянно на них жаловались. Зато хурритки, населявшие Митанни, стали его любимицами. Потому, наверное, он и выбрал в жёны Тиу, передав эту любовь и сыну.

Киа хорошо знала, зачем её привели, касситской царевне шёл тринадцатый год, и она всем обликом и поведением напоминала перезрелый плод. На животе, груди и шее обозначились лёгкие жировые складки, и как ни старались служанки прикрыть их, правитель тотчас разглядел и нахмурился. Это уже был недогляд евнухов. Последние хорошо понимали, что толстушки ленивы, неповоротливы, а таких ни к чему держать в гареме.

«А коли царевна склонна к полноте, то надо отнимать у неё еду, только и всего», – сердито подумал властитель.

Он видел Киа год назад. Тогда она выглядела стройной и привлекательной. Принцесса блистала и сейчас, но полнота придавала ей странную порочность, которая раздражала Эхнатона. Любовь к Нефертити, к её лёгкой, почти прозрачной красоте и покорила его с первого взгляда.

– Ты знаешь, кто я? – спросил самодержец.

– Да.

– И знаешь, зачем тебя привели?

– Да.

Она взглянула на него с вызовом, исподлобья, точно желала поскорее выказать своё женское умение и ловкость. Заметив недоумённый взгляд самодержца, Киа тотчас, как её учили, попыталась изобразить ласковую улыбку с лёгкой истомой во взоре, но в итоге получилась кислая гримаса. Она медленно погладила сначала правой, потом левой рукой оба бедра, и эти жесты вышли у неё более естественными. С нежной улыбкой по-прежнему ничего не получалось, во взоре Киа сквозило лишь одно жадное, почти необузданное желание броситься в объятия фараона. Следующим действом первого знакомства правителя с выбранной им наложницей являлся танец: избранница должна была показать всю певучую гибкость тела, живота, рук и бёдер. Уже вышла арфистка, служанка с бубном, принцесса приготовилась, но Эхнатон жестом остановил их. Ему не терпелось увидеть искусство касситки на ложе.

Киа поклонилась и замерла, не понимая, почему повелитель отказался любоваться её танцем. Предчувствие, что она чем-то не понравилась ему и её сейчас отправят обратно в гарем, мгновенно отразилось на её лице: испуг, страх, обида, подрагивающие губы и слёзы в глазах. Она даже не хотела уходить из тронного зала, и гаремной служанке пришлось крепко взять её за руку и увести почти силой.

Эхнатон попросил привести принцессу сюда для того, чтобы она увидела его во всём величии власти и прониклась тем священным трепетом, который возникал почти у всех при встрече с фараоном в этом зале. Сам трон, символы власти, яркая расписная шапка, много золотистых расцветок – всё таинственным образом воздействовало на подданных. И едва самодержец убедился, что и принцесса прониклась этим волнением, как больше было незачем отдалять миг их близости. Его отец любил долгие танцы, но для того, чтобы выбрать ту, которая приглянется сильнее других, да для того, чтобы распалить свою дряхлеющую плоть. Эхнатону же пока этого не требовалось, да и тратить целый день на сладкие утехи, как это делал отец, ему не хотелось.

Фараон снял шапку, отложил символы, оставив их под охраной двух сильных слуг, и направился в спальню. Когда он вошёл туда, принцесса со счастливой улыбкой уже лежала обнажённая, быстро разгадав, что одним своим вадом привела властителя в возбуждение. Фараон прилёг рядом. Принцесса повернулась к нему и нежно стала его ласкать. И хоть делала это неумело, на ходу припоминая всё, чему ещё недавно её учили евнухи, но зато очень старательно, по-детски, от усердия высунув розовый кончик языка.

Эхнатон поначалу даже улыбался, наблюдая за её неуклюжими ласками, но Киа не смотрела на лицо правителя, не отводя жадного взора от его тела, ощупывая пальчиками, глазами и губами каждую ложбинку, неровность, родинку, постепенно возбуждаясь и приводя фараона в столь же волнительное состояние, пока совсем не пришла в неистовство и, позабыв обо всём, набросилась на него с такой страстью, что мгновенно воспламенился и он, и они, сцепившись в тесный клубок, скатились с широкого ложа на большой ковёр, лежавший на полу, тяжело дыша и не разжимая объятий.

– Как я долго ждала этого! Как я долго ждала этого! Как я долго ждала этого! – набирая мощь в голосе, заголосила Киа, почти выкрикивая последние слова, после чего исторгла из груди громкий стон, затрепетав всем телом и впившись зубами в плечо фараона с такой яростью, что прокусила до крови кожу.

Поначалу он этого даже не заметил, не ощутив никакой боли, лишь капли крови на ковре заставили его прийти в недоумение, и только тогда он заметил рану. Принцесса сама испугалась содеянного, побледнела и чуть не упала в обморок, Эхнатон успел её подхватить. Пришла служанка, помазала ранку травяной мазью, и всё прошло. Она же увела перепуганную и плачущую Киа, хотя правитель и попытался её утешить, сказав, что не сердится.

Распростившись с принцессой, он почувствовал облегчение, но в то же время и странное удовлетворение, какое не испытывал с царицей. В отношениях с касситкой всё было грубее, ожесточённее, их любовная встреча больше напоминала схватку с диким зверьком, который его даже поранил, но она-то и принесла наслаждение. Эхнатон обращался с ней так же грубо, противодействуя в ответ, и, едва Киа ушла, ему захотелось отдохнуть и восстановить силы. Вытянувшись на мягком ворсистом ковре, он не спеша размышлял о том, что произошло. До сих пор правителю казалось, что наслаждение приносят только нежные ласки, какими его одаряла Нефертити, а сегодня он открыл вдруг совсем иной его источник.

«Это как истина, – подумалось ему, – которая не может быть горячей или холодной, как нельзя её найти только в войне или мире. Она разная, как и любовь, – фараон помедлил и, улыбнувшись, добавил: – Я не почувствовал никакого дурного привкуса от её тела, кроме дурманящего запаха страсти...»

Азылык, с которым он постоянно делился своей тревогой о наследнике, и посоветовал поближе познакомиться с Киа, чья природная мощь привела оракула в восхищение, хоть звёзды и не предсказывали, что от их близости может родиться мальчик.

– Звёзды звёздами, ваше величество, но поверьте, стоит попробовать, – загадочно улыбнулся оракул, словно он наперёд знал, какое новое наслаждение откроет для себя властитель. – Но предупрежу сразу: не стоит обольщаться надеждами.

Вспомнив об этих словах, Эхнатон попросил найти оракула. Искать его и не пришлось: Азылык в эти часы, отобедав, всегда отдыхал в своём кабинете, который больше походил на спальню. Но правитель не упрекал провидца: он действительно тратил огромные силы, чтобы следить за всем, что делает Суппилулиума, проникать в его сознание, считывать его мысли и даже подсмеиваться над ним. После разговора с диким хеттом на подходах к Каркемишу, у той злополучной скалы, Азылык упал в обморок и пролежал без движения пять часов. Эхнатон всё сам наблюдал, а Хаарит, вызванный вместе с лекарями, чтобы объяснить состояние кассита, заявил, что такое не под силу обыкновенному человеку, неважно, кто он: звездочёт или прорицатель. И, свершив такое, этот кудесник вычерпал все жизненные силы.

– Но он жив? – с волнением спросил фараон, взглянув на лекарей.

– Сердце прослушивается, ваше величество, – ответил Сирак.

– Тогда почему он не умер? – не понял Эхнатон.

– Мне и самому хотелось бы это знать, – поклонившись, вымолвил Хаарит.

Появился Азылык, склонил голову.

– Что этот варвар?

– Взял Эмар и двинулся на Халеб. Но на военном совете трое военачальников высказались против, и среди них начальник колесничьего войска. Чтобы унять ярость, Суппилулиума разрезал себе бедро. Он на пределе. Как и я, – оракул с грустью улыбнулся.

– Присядь, – правитель указал на кресло. – Вина?

– Но того, терпкого, несладкого, – кивнул провидец. – Оно легче входит в кровь.

Фараон дал знак слуге, и тот принёс вина, наполнил обе чаши.

– Он пойдёт на нас?

– Пока, несмотря на все мои усилия, а вы в курсе всего, мысленно он этого жаждет, – осушив чашу, доложил Азылык.

Эхнатон пригубил вина, погрустнел.

– Ничего-ничего, ещё Халеб. А самое главное, царёк наш боится всем признаться, что он у меня на крюке, – усмехнулся оракул. – Сие обнадёживает, ваше величество. Ах, какое вино, какой аромат! Чьё, можно полюбопытствовать?

– Купцы из Уруатри привезли.

– Да, слышал. Надо бы ещё заказать.

– Я всю оставшуюся жизнь буду тебя им потчевать, если от Суппилулиумы избавишь!

– Вот как? – в чёрных узких глазах Азылыка, казалось, уже мёртвых и неподвижных, вдруг что-то слабо вспыхнуло, но тут же погасло. – Ради этого стоит потрудиться, ваше величество. Очень стоит!

– Я сегодня был с Киа, – вздохнув, признался правитель.

Оракул удивлённо промычал, наполняя чашу вином и давая понять самодержцу, что это известие его очень заинтересовало.

– Могу только сказать, что ты подал мне любопытный совет в том смысле, что я не буду обольщать себя надеждами, однако проба получилась удачной, – он высказался туманно, но более определённо и не мог говорить о столь деликатных вещах. Не умел. Зато его улыбка сказала обо всём гораздо больше.

Четвёртая беременность давалась Нефертити тяжело. И в саду, где царила густая тень, и на её половине, где зной разгоняли рабы с широкими опахалами, – везде она чувствовала себя ужасно. Её постоянно тошнило, выворачивало. Сирак и Мату поили её горькими отварами, заставляли есть, дабы дитя развивалось в утробе, она ела, и её опять тошнило. Царица плакала, ходила с красными подглазьями, низ живота болел, а жара, которая ещё месяц назад не замечалась, казалась нестерпимой.

Мату ещё раньше предлагал ей снадобья для предотвращения зачатия, но царица решительно их отвергла: желание родить сына не оставляло её, и она была готова на любые муки. Оно владело ею и сейчас, хотя старшая сестра в откровенном разговоре с ней дала понять, что сбежавший Сулла предрекал: у Нефертити никогда не будет сыновей. Звёзды якобы показывают, что с Эхнатоном у неё будут рождаться только дочери.

– Я не верю звёздам Суллы! Я всё равно рожу наследника! Кто бы мне что ни говорил! – выкрикнула она со слезами на глазах, и Тиу заплакала вместе с ней.

Ещё днём, после ухода сестры, ей вдруг захотелось умереть. Муж точно позабыл о ней, не заходил её навестить, справляясь о её здоровье у служанок. Правда, она сама не хотела, чтобы он видел её в таком состоянии, и три дня назад даже не пустила его к себе, ибо опухшее от слёз и мучений лицо показалось ей таким ужасным, что она умолила его не переступать порог её покоев. И он, видимо, решил вообще не приходить. Ей стало так плохо, что она готова была принять яд, частичку которого ей удалось украсть у Мату. Нефертити составила прощальное письмо, но ещё светило солнце, служанки и лекари навещали её, и она решила дождаться ночи, когда её все оставят в покое.

И настала ночь. Крупные звёзды подобно виноградным гроздьям вызрели на небесном склоне. Перед тем, как принять яд, она вышла на крытую галерею, чтобы проститься с рекой и всем миром. Царица, не отрываясь, молча смотрела на звёзды, которые не давали ей родить наследника, словно от них самих ждала этого подтверждения. Да, пусть они ей скажут, как на небесах решаются эти дела! Почему, родив трёх дочерей, она должна рожать четвёртую? Почему?! Кто установил этот закон? Ведь она не вышивальщица, ей нужен сын, а вышивальщице, наоборот, нужны дочери, чтобы обучать их своему мастерству. И все были бы счастливы! О чём же думают звёзды?! Она так разозлилась на них, что вылила весь свой гнев, высказав в немоту ночи всё, что накопилось на душе.

Звёзды же походили на угли потухшего костра. Если его засыпать песком, а потом начать разрывать, то почти потухшие угольки вдруг начинают вспыхивать, разгораться – один тускнее, другой ярче – и тогда становятся похожи на звёзды. И легко представить себя сидящей у звёздного костра. Вот она и представила. А звёзды неожиданно стали перемигиваться, словно услышали её и сочувственно с ней соглашались. А потом опять замолчали.

– Что же, так и нельзя ничего сделать? Вы думали, я стану вышивальщицей? – с грустью спросила царица. – В детстве мне нравилось вышивать, это правда.

Звёзды опять замигали, точно вспархивали и взлетали их реснички, как бы подтверждая её догадку.

– Вот как?.. И что, уже поздно? – еле сдерживая слёзы в голосе, спросила Нефертити.

И звёзды снова замолчали, точно виновато опустив головы.

– Что ж, тогда я буду рожать дочерей, пока Исида не иссушит моё чрево! – пересилив страшную обиду, сказала царица звёздам. – Раз вы так хотите. Они будут красавицами, мои дочери. Но, если вы не в силах помочь мне, то помогите моему мужу. Дайте ему наследника! Вы видите, я послушна вашей воле, но он правитель, ему надо кому-то передавать власть, так уж повелось здесь, на земле... – Нефертити помолчала, две слезинки легко скользнули по её щекам, оставив тёмные следы. – Если вам нужно имя, её зовут Киа, она тоже принцесса, как и я, но, наверное, сильнее меня.

Она поговорила с ними, и ей вдруг стало легко, точно тяжёлый груз сняли с её души. Она спрятала яд и легла спать, ибо глаза слипались. А проснувшись утром и позавтракав, она не ощутила больше тошноты и головокружения. И низ живота почти не болел, и жара не стягивала горло в удушье. И служанки с утра не бегали, как ошалелые, и лекари не спешили влить в неё свой горький отвар.

Зато царицу пришёл вдруг навестить Эйе, муж кормилицы. Раньше он никогда не заходил. Они и виделись всего несколько раз, так, мельком. Он присутствовал на свадьбе, потом ещё на трёх-четырёх приёмах. Высокий, статный, почти вдвое старше её по годам, с приятным широкоскулым мужественным лицом и добрыми светлыми глазами. От начальника колесничьего войска повеяло вдруг таким небывалым здоровьем и крепостью, такой силой и уверенностью, что она с радостью и восхищением долго смотрела на него.

– Меня вызывал ваш муж, это в связи с подготовкой нашего войска, а Тейе всё время плачет, переживая за вас, и я решил зайти, чтобы... – он смутился и никак не мог подобрать нужное слово. – Ну, чтобы как-то... Хотя чем я могу помочь? Но я вас видел несколько раз, и вы такая... Как богиня. И лицо ваше всё время светилось. И я не утерпел. Я уже ушёл и вернулся. Я не мог себе представить, что ваше лицо не светится, не поверил жене, пришёл и вижу, что этого быть не может никогда, потому ваше лицо светится. Оно по-прежнему светится. А то, что недомогание, так это разве может повлиять. Верно я говорю?

Царица кивнула. Он так душевно говорил, выстраданно, просто, что она заслушалась. Нефертити привыкла к восхвалениям. Каждый из первых сановников, бывавших во дворце с докладами и видевших её на торжественных приёмах и обедах, старался изобрести что-то своё. То она – «владычица радости, полная восхвалений», то – «сладостный голос во дворце» и «та, слыша голос которой, ликуют», то вдруг она – «омывающая лаской сердце царя в доме его, коей все вокруг довольны», или «восходит солнце, чтобы давать ей пожалование, заходит, чтобы умножать любовь к ней», – каждый состязался в красноречии; фараон же ставил везде рядом со своими её скульптуры, народ знал их вместе, знал, что их царица – первая красавица не только Египта, но и всей земли. Но после кружевных песнопений в её честь она услышала по-настоящему красивые слова и тоже смутилась.

– Если чем-то я могу помочь, то готов, располагайте мной, ваша светлость! – добавил Эйе.

– Да, я хотела бы, – покраснев, неожиданно сказала она. – Я, видимо, ослабела, у меня кружится голова, когда я сделаю несколько шагов по комнате, а мне так хочется поплавать в бассейне, но одна я туда не спущусь...

– Конечно, это мы запросто! – обрадовался Эйе, подхватил царицу на руки и почти бегом, прижимая её к себе, спустился вниз и через мгновение усадил её на край бассейна.

– Мы забыли накидку, которую я надеваю после бассейна...

– Я принесу! – воскликнул он и побежал за накидкой.

– Спросите у служанки, она даст! – улыбнувшись, выкрикнула царица ему вдогонку.

Она сняла лёгкий ночной хитон и скользнула в воду, испытав немыслимое блаженство. И даже та остаточная боль, мучившая её в низу живота, вдруг забылась, и остатки ночных слёз и страхов мигом улетучились. Она стала резвиться, как ребёнок, словно снова настали те прежние времени, когда она – ещё робкая восьмилетняя девочка, а Эхнатон только начал ухаживать за ней.

Эйе с накидкой в руках выскочил к лестнице, которая вела вниз, к бассейну, и застыл на месте, увидев, как легко, подобно золотистой рыбке, скользит по голубой поверхности царица, изгибаясь всем телом, выкручиваясь то в одну, то в другую сторону, резвясь и посмеиваясь. Он даже забыл о времени и опомнился, лишь когда Нефертити окликнула его. Начальник колесничьего войска тотчас бросился на её зов, однако нога подвернулась, он сорвался, кубарем полетел вниз, считая головой ступени, а упав, несколько мгновений лежал без движения. Очнулся от того, что кто-то лил воду на его лицо. Эйе открыл глаза и увидел её – обнажённую, стоящую перед ним на коленях.

– Как вы, Эйе? – спросила она.

– Я так счастлив... – прошептал он. – А где накидка?..

– Вы лежите на ней, – улыбнулась Нефертити.

Он перевернулся, застонал от боли.

– Больно? – с сочувствием прошептала она.

– Нет, я так счастлив!