Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 33 страниц)

11

Илия никак не мог заснуть. С завтрашнего утра начинался сезон дождей и разлива рек, после чего сырая, напитавшаяся влагой земля засевалась пшеницей и быстро, за два-два с половиной месяца созревал урожай. Его едва успевали собрать, как беспощадный палящий зной обрушивался на Египет, сжигая всё, что не успевало произрасти и выколоситься, а потому, если дождей выпадало мало, то и жать было нечего.

Дождь обычно начинался ночью, сначала тихий, как мышь в траве, шуршащий, крадущийся, а к рассвету он лил уже как из ведра, и простой люд облегчённо вздыхал: коли пришли дожди, можно не бояться и за будущий урожай. Но если они начнутся, тогда его толкование окажется неверным, никакой засухи не предвидится, и ту великую прорву зерна, что стараниями ханаанина скопилась за семь лет в амбарном городке, девать будет некуда и хлеб сгниёт. Чтобы запасти его, фараон, поверив Илие, опустошил государственную казну и выложил на закупки хлебных караванов большую часть своих богатств. Однако нынешним утром, перед встречей с послами из Касситской Вавилонии, старый правитель, подогреваемый речами завистников молодого царедворца, призвал его к себе и тихо сказал:

– Если не наступит засуха, я тебя повешу. Ты об этом хоть догадываешься?

Первый царедворец похолодел от страха и опустил голову.

– Что толкуют приметы, знаешь? – уже строго спросил фараон и, не дожидаясь его ответа, вымолвил: – Мои оракулы сомневаются в правильности твоих предсказаний. Больше того, Хаарит и Сулла в один голос твердят, что тебя заслал к нам вождь хеттов, чтобы разорить Египет. Что скажешь на это?

– Я же скажу, что не меня, а их подкупил Суппилулиума, дабы навредить вам!

– Чем докажешь?! – встрепенулся фараон.

– А какие доказательства у ваших оракулов?

– Они на то и оракулы, чтобы не ссылаться на доказательства, – посуровев лицом, заметил Аменхетеп. – Они нашли в твоём облаке, которое тебя окутывает, дух хеттов. Откуда он?

Сердце Илии на мгновение замерло, он почувствовал, что самодержец не намерен принимать шутливые ответы, он ждёт настоящих оправданий.

– Мой дядя, которого я нашёл после долгой разлуки, некоторое время жил в Хатти. Он сбежал оттуда, преследуемый тиранией Суппилулиумы, – тотчас придумал Илия. – Вот откуда был занесён в моё облако дух хеттов. Другой связи и быть не может. Оракулы же, ваше величество, завидуют той милости, которую вы оказали мне, а также тому, что я разгадал ваш сон, а они этого сделать не смогли. И больше мне нечего сказать.

– Ступай! – нахмурившись, обронил властитель. – Ещё один день у тебя есть в запасе.

Глаза властителя смотрели на него спокойно и холодно. Илия знал, что вопрос о предстоящей засухе задавали Аменхетепу Третьему многие. Некоторые из любопытства, но чаще всего, чтобы заронить сомнения в оракульском даре иудея. И фараон сам стал в этом сомневаться. Он лишь представил себе, что лишил державу великого богатства из-за глупого мальчишки, как ярость прожгла его огнём. Но пока не пришёл срок дождей и разлива рек, он терпеливо молчал. Теперь оставалось ждать несколько часов.

Илия сам мучился не меньше властителя. Ханаанин даже признаться ему не мог, что отгадывал его сон не он, а старый сосед по камере, ничтожный старикашка, которому он поверил. Да расскажи об этом царедворец фараону, тот бы в ту же секунду повесил обманщика. Азылык же, к которому повзрослевший сановник каждый день приступал с расспросами, только отмахивался и продолжал утверждать, что сон истолкован правильно, но боги иногда намеренно вводят людей в заблуждение, и этим они наказывают тех, кого не любят.

– Но за что, за что боги могут не любить меня?! За что?! – исступлённо восклицал Илия.

– А при чём здесь ты? – потягивая сладкое вино, выпячивал губы оракул.

– А кого боги хотят наказать, как не меня?! Кого?!

– Но разорится-то фараон.

– Он разорится, а меня повесят! Правитель Египта за пять последующих лет эти богатства снова накопит, а меня уже не будет! Понимаешь ли ты это?! Кто спасёт мою семью?! Кто охранит моих детей?! Кто, расскажи?! – Илия брызгал слюной, потрясая кулаками перед лицом прорицателя. – Но я один не пойду умирать! Я возьму тебя с собой!

– Что ж, мне уже пора, – соглашаясь, вздыхал Азылык, чем ещё больше приводил царедворца в ярость.

– Тебе, может быть, и пора, но мне ещё нет! – рычал он, держась из последних сил, чтобы не наброситься на провидца и не свернуть ему шею. Иногда ему этого очень хотелось, ведь всё равно наглого лежебоку никто не хватится, а он в последнее время лишь спал да ел, требуя себе каждый день рыбы, лука, съедобного папируса, мёда, орехов и предпочитая обходиться без мяса.

К тому же доморощенный оракул пристрастился к сладкому вину, а оно стоило очень недёшево. В последний вечер, когда Илия получил грозное предупреждение от самого фараона, вернувшись домой, он застал подлого приживалу храпящим под плотным пологом кровати, а один из слуг первого царедворца, темнокожий исполин Сейбу, стоял рядом и опахалом нагонял на него прохладу.

– А ну-ка разбуди этого лентяя! – потребовал хозяин.

– Ваш дядюшка приказал его не беспокоить, даже если вы этого потребуете, так он сказал, – доложил слуга.

Илия весь день бегал высунув язык, ибо фараон приказал ему к концу дня принести отчёт обо всех израсходованных им средствах на покупку зерна, постройку амбаров, вплоть до жалованья учётчиков, о точном количестве мешков с пшеницей, просом, овсом и другими зерновыми запасами, а это потребовало неимоверных усилий и выдержки. И вот, еле дойдя до дома в предчувствии страшного конца, он застаёт Азылыка, чуть похрапывающим, да ещё под лёгкий ветерок опахала. А переданный ему слугой дерзкий наказ нахлебника и вовсе переполнил чашу терпения. Не помня себя, Илия набросился на лжедядюшку и стал его душить. Тот, проснувшись и увидев перед собой яростное лицо ханаанина, неожиданно легко сбросил его с себя, а когда разгневанный царедворец попробовал снова кинуться на него, то получил столь сильный встречный удар в живот, что не смог продохнуть от боли: упал на колени и, захрипев, повалился на пол.

– Принеси-ка воды для своего хозяина, – бросил Азылык остолбеневшему от этой сцены слуге.

Сейбу принёс воды. Ещё через несколько минут Илия пришёл в себя. Но несмотря на полученное потрясение, царедворец наполнился ещё большей злобой.

– Я знаю, что я сделаю! – сжав кулаки, прошипел он. – Сейбу, позови городских стражей! Ты сам видел, как он ударил меня, первого царедворца фараона, и я отправлю нашего дядюшку в тюрьму. Пусть теперь там храпит!

Сейбу поклонился и ушёл звать стражей. Иудей торжествующе смотрел на оракула.

– Я полагаю, оттуда ты уже не выйдешь! – зло усмехнулся Илия. – За глупенькую разгадку вещих снов старшего тюремного надзирателя тебя пристроят уборщиком на кухню. Там вволю наешься своего вонючего лука с лепёшками! Правда, лишишься мёда, вина и орехов, зато будет о чём вспомнить и помечтать ночами!

Азылык огляделся, точно искал свой кувшин с вином. Не найдя его, он облизнул запёкшиеся губы, схватил жбан с водой и долго, не отрываясь, пил.

– Вода вкуснее, верно?! – рассмеялся Илия.

Оракул молчал и, судя по его насмешливой улыбке, даже не пытался просить милости.

– Когда тебя повесят, меня выпустят из тюрьмы, – выдержав паузу, равнодушно промычал Азылык.

Царедворец ощутил, как озноб холодит кожу.

– Свою судьбу я знаю наперёд, – без тени волнения на лице продолжил кассит. – А вот тебе неведомо, что тебя ждёт, и мне жаль твоих детей!

Иудей презрительно хмыкнул, собираясь сказать, что охранники в тюрьме научат оракула вежливому обращению с господами, но слова неожиданно застряли в глотке. Он явственно ощутил, как они застряли. Словно крутые орехи в тонкой горловой трубке.

Издали послышался детский смех и звонкие голоса. Они, подобно колокольчику, затронули невидимые струны души, и она вдруг сжалась от страха, который морозным облаком накрыл ханаанина и пронзил до кончиков пальцев на ногах.

«Что я делаю? – в отчаянии спросил себя Илия. – Я становлюсь безумен, а этот путь ведёт к гибели!»

– Я боюсь, потому что я слаб, – сказал он вслух. – Я рано лишился родителей, и некому было подать мне мудрый совет.

– Мудрецами на этой земле не рождаются, – пододвинув к себе блюдо с орехами, вздохнул прорицатель. – Но тот, кто умеет слушать и отличать здравое суждение от негодного, а в минуту испытаний не поддаваться панике, способен обрести божью милость и вступить в реку мудрости. Ты решил, что уже достиг этого? Тогда поступай как задумал, и будущее покажет, кто из нас прав. Отправь меня в тюрьму, ибо я не хочу вкушать хлеб глупца!

– Кто ты? – прошептал царедворец.

– Твой дядюшка. Но самый любимый. И последнее не худо бы запомнить потвёрже.

Появился слуга с двумя рослыми городскими стражниками, вооружёнными боевыми топорами.

– Вот он! – Сейбу указал на Азылыка.

– Прикажете свести вашего обидчика в тюрьму, ваша милость? – спросил один из стражников.

– Никого не надо никуда уводить! – испуганно пробормотал Илия. – Мой слуга ошибся! Мы с дядюшкой, моим любимым дядюшкой, начали обниматься по-свойски, по-дружески, чтобы повеселить друг друга, вот Сейбу и решил, что мой любимый дядюшка меня избивает. Верно ведь, Сейбу?

Слуга не мигая несколько секунд смотрел на испуганного хозяина, усталого Азылыка с насмешливой улыбкой на устах и, сам того не ожидая, утвердительно кивнул головой.

– Ну вот! – обрадовался царедворец. – Всё в моём доме в порядке! Ступайте!

Стражники поклонились и ушли.

– Принеси-ка нам винца и поесть, Сейбу! Лука побольше для дядюшки, рыбы, мёда, орехов, словом, сам знаешь! – распорядился хозяин. – А мне мяса, какое приготовили!

– И с сегодняшнего дня ты, Сейбу, мне одному будешь служить! – лениво произнёс оракул, взглянув на Илию. – Господин твой так приказал.

– Да, я и забыл об этом, – спохватившись, покорно закивал ханаанин. – Дядюшке одному теперь служить будешь и, как мне, ему во всём повиноваться! Ступай!

Темнокожий исполин Сейбу молча поклонился и вышел. Через полчаса, когда он принёс хозяину вина, орехов и рыбы, прежняя ссора меж дядей и племянником, казалось, была позабыта навсегда, словно её и не было. Ещё через несколько минут уже шёл пир горой. Илия поднял чашу за телесную крепость дядюшки, а тот, в свою очередь, за здоровье детей племянника. Сейбу с бесстрастным лицом стоял у дверей, силясь понять, что произошло за те полчаса, что он отсутствовал, но его воображения на это не хватало.

– Но я всё же надеюсь, что завтра не начнётся сезон дождей... – собираясь уходить, улыбнулся первый царедворец.

Благодушное настроение вмиг покинуло оракула, и кислая гримаса выплыла на лицо.

– Тебе надо избавляться от страха, иначе ты пропадёшь! – с грустью проговорил прорицатель. – Ты же сообразительный паренёк, но тебе надо становиться мужчиной. Хватит бегать мальчиком по дворцу. Надо, чтоб твердели не только мускулы, но становились прочными душевные нити. А прочными – не значит твёрдыми, ибо затвердев, они становятся ломкими, и тогда такого человека легко сломать, уничтожить. Пусть они вздрагивают от лёгкого дуновения ветерка, но не рвутся при самом сильном житейском натяжении. Вот чему стоит научиться, мой милый! Ладно, иди-ка спать, а то я что-то устал ныне.

Илия поклонился, подошёл к двери, но неожиданно остановился.

– Ты жил в Хатти? – негромко спросил он.

Азылык помедлил и кивнул.

– Оракулы унюхали? – усмехнулся он.

– Они меня обвинили, что я служу Суппилулиуме и хочу разорить Египет, для того все деньги казны и перевёл на зерно. А потому, если пойдут дожди, я пропал, – голос ханаанина дрогнул.

– Все мы смертны, – вздохнул Азылык.

Сара, носившая уже третьего ребёнка, нашла мужа во внутреннем дворике. Он сидел на скамейке и смотрел на небо. Она увидела его опечаленное лицо, присела рядом и несколько мгновений молчала, не смея спросить о том, что его тревожит.

– Может быть, тебе прислать мою служанку Рахиль, чтобы она приласкала тебя? – покраснев, спросила Сара мужа и погладила себя по выпирающему животику, как бы давая понять, что сама она заняться этим не в состоянии.

– Нет, спасибо, я слишком устал сегодня, у меня даже глаза слипаются!

Он действительно засыпал. Весь день он ходил объятый тревогой, и душевные нити не выдержали этого напряжения, сдались, и сонная влага теперь заполняла душу. Он с трудом добрался до спальни, разрешил слуге снять с себя сандалии, омыть ноги и бёдра, протереть мокрым полотенцем тело и лицо и тотчас повалился на кровать, положил голову на узкий мягкий подголовник, закрыл глаза надеясь, как следует выспаться и проснуться наутро при палящем солнце, означающем начало большой засухи. Последняя фраза оракула о том, что все смертны, надежды не прибавила, но ханаанин уже не бунтовал в душе, он заранее примирился со всем, что произойдёт с ним и его родными. Илия даже закрыл глаза, но тотчас открыл их, услышав странный шорох на крыше, который напомнил ему дождь. Первый царедворец содрогнулся, подскочил, и сна как не бывало. Холодок пробежал по спине. Ханаанин выглянул во двор, вытянул руку и долго её держал, наслаждаясь сухим прохладным ветерком и ясным звёздным небом. Ему померещилось, что ветерок шуршит старой сухой листвой на крыше. Он вернулся, выпил воды и снова лёг, пожалев, что отказался от хрупкой и тонконогой Рахили. Она искренне его любила, даже сильнее, чем Сара. Её тонкие холодные пальчики, её нежность, в них заключённая, сейчас бы успокоили Илию. Сара у него умница. Она ведёт дом, следит за хозяйством, чистотой, порядком, воспитывает детей, но всегда помнит о муже, стараясь хоть чем-то услужить ему. И никогда ни в чём не упрекнёт. Она также родом из земли Ханаанской, но родилась уже в Фивах, впитав в себя дух истинной египтянки. «Ты и богиня и раба моя», – так величают возлюбленных в Египте. И в царице всегда живёт аромат рабства, который иногда так сильно возбуждает.

Илия снова закрыл глаза, вспомнив нежный лик Нефертити, пытаясь успокоиться и заснуть, но странная тревога не пускала сон в его душу. Она была столь сильна, что никакие попытки погасить её ему не удались. Глаза открывались сами собой, а уши ловили посторонние звуки. Царедворец поднялся, вышел в небольшой сад, устроенный им рядом с домом, сел на скамью под гранатовое дерево, то и дело прислушиваясь к шорохам.

Когда он уходил из дворца, правитель с сыном и гостями ещё сидели в царском столовом зале, продолжая пирование. Виночерпий, выскочивший на мгновение за новым кувшином сладкого касситского вина, каковое уже кончалось, хотя послы привезли фараону в подарок сорок двадцатилитровых глиняных амфор, шепнул по секрету, что повелитель уже пьян, дожидаться его не стоит и вряд ли он станет ныне заниматься делами. Скорее всего слуги уведут его спать, ибо сам он дойти попросту не сможет. Эта новость особой радости не принесла. Ибо с утра из-за головной боли властитель будет не в духе, и если начнётся дождь, то угроза Аменхетепа может исполниться. Старый самодержец был человеком решительным.

Илия сладко зевнул, посидев на ночном холодке, поднялся, решив вернуться в дом. Однако не успел он сделать и два шага, как несколько капель скользнули по щеке. Царедворец замер, не ожидая такого предательства, но через мгновение ещё неслышимые ухом дождевые струи коснулись лица, плеч и обнажённой спины. Он взглянул на небо, которое ещё мгновение назад ярко сверкало звёздами, и ужаснулся: большие чёрные тучи, подобно вражьим ратям, наползали с севера. Ещё через минуту дождь зашумел по крыше, постепенно усиливаясь. Несчастный толкователь вещего сна фараона пал на колени и в ужасе закрыл лицо. Он не смог сдержать рыданий, ладонью сжал себе рот, чтобы домашние его не услышали. Вспомнились слова Азылыка о том, что если боги хотят кого-то наказать, то лишают разумного понимания всех вещей и явлений. Видимо, это и есть исключение из правил. Но первому царедворцу от этого не легче: утром его повесят, ибо фараон слов на ветер не бросает.

Царевич до мельчайших подробностей помнил окончание ужина с касситскими послами, когда их с отцом скрытая вражда неожиданно выплеснулась наружу, и отец, унизив его при всех, гостях и слугах, приказал принести будущий свадебный договор, объявив, что тотчас его подпишет. Наследник вспомнил шутливые, но неожиданно оказавшиеся пророческими слова Нефертити о том, что они смогут встретиться завтра, если он за это время не женится на касситской царевне, вспомнил свой самоуверенный ответ, что он этого не допустит, и у него потемнело в глазах. Как только отец подпишет договор, отказаться от него сын Аменхетепа Третьего не сможет. Это будет равносильно разрыву всех отношений с Касситской Вавилонией и объявлению войны. Ввергать же державу в такое неслыханное бедствие способен лишь сумасшедший.

Наступило молчание, все ждали, пока слуги добегут до писцов, поторопят их и принесут договор. Касситский посол, сгорая от нетерпения, взглянул на виночерпия, потом на сосуд фараона, который был пуст, как бы прося его поскорее наполнить, и, как только слуга это сделал, поднялся, взяв слово. Он заговорил об исторической минуте, когда соединяются судьбы двух великих государств, чья дружба остановит дерзких хеттов. Мараду пел славу двум царям, Аменхетепу и своему Куригальзу Старшему, но царевич его почти не слышал, он был близок к обмороку, точно уши засыпало песком, и он боялся потерять сознание. Наследник даже не заметил, как виночерпий наполнил и его бокал, ибо по этикету все присутствующие на обеде обязаны были хотя бы пригубить сосуды. Посол говорил долго, цветисто и витиевато, а закончив радостную речь, поклонился фараону, потом царевичу и победно осушил чашу до дна. Отец также поднялся, отдал церемонный поклон, слуги с двух сторон попытались поддерживать властителя, но он резко отстранил их, выпил свой большой сосуд до дна и радостной улыбкой одарил гостей. Несколько секунд, покачиваясь, фараон стоял у стола, торжественно глядя на посла, как вдруг, не удержавшись, рухнул на пол. Все оцепенели. В этот миг, кланяясь, торопливо вошли писцы, неся тонкий папирус с иероглифами, слуги кинулись к самодержцу, пытаясь поднять его на ноги и усадить в кресло, но царевич тотчас взял инициативу в свои руки.

– Отнесите его величество в спальню и немедленно вызовите лекарей! Всех, кто и не живёт во дворце! – непререкаемым тоном приказал наследник, и слуги повиновались, отца унесли, послы же растерянно, выражая сочувствие, смотрели на него.

Писцы испуганно поднесли царевичу свадебный договор, и касситский посол, большеголовый хитрый иудей, чьё возбуждённое лицо лоснилось от пота, решил использовать последнюю попытку, чтобы спасти положение.

– Подпишите, ваше высочество и будущее ваше величество, сей договор как великую волю вашего отца и властителя за него и за себя, и мы осчастливим оба наших народа, – выдавливая ликом и голосом всю ласку, какую только знала его душа, пропел Мараду.

– Вы знаете, уважаемые мною посланники далёкой Касситской Вавилонии, моё понимание этого вопроса. Но я не был бы наследником трона своего отца, если б на ваших глазах поменял своё мнение на обратное, – не в силах скрыть радостной улыбки, заговорил царевич. – Однако не будем спешить, милостивые судари, сейчас, когда мой отец при смерти, я и помыслить не могу о своём счастье. Как только он встанет на ноги, мы продолжим разговор о моей будущей женитьбе.

– Но что нам передать нашему государю? – растерянно проговорил Мараду.

– Расскажите о том горе, в каком я ныне пребываю, также передайте, что я и впредь буду укреплять дружественные связи между нашими государствами и помогать вам в любой беде, ежели вдруг таковая на вас обрушится!

Виночерпий наполнил стеклянные чаши гостей, царевич поднял свой сосуд с вином и первым выпил до дна, как бы подтверждая истинность своих слов. Последовали его примеру и послы, всё ещё сохраняя на лицах кислые улыбки и уже предвидя яростный гнев царя Куригальзу Старшего, ибо из двух важных дел, им порученных – привезти секреты стеклоделия и свадебный договор, – они не исполнили ни одного.

С тем на следующий день они и отбыли, щурясь и кисля лица улыбками, рассыпаясь в благодарностях. Провожал их наследник и, отбросив условности, сам повёл к выходу из дворца, хотя по правилам этикета это должны были сделать советники и визири фараона. Он заменял отца, ибо лекари не разрешили фараону даже подниматься с постели. Всё утро шёл тёплый мелкий дождик, и Мараду, желая хоть чем-то досадить царевичу, взглянул на небо, затянутое тучами, и, напустив на себя озабоченный вид, пробормотал:

– Кажется, сезон дождей начинается... Мудрецы говорят, что уезжать в дождь хорошая примета, значит, обязательно снова свидимся, – дружелюбно закончил он. – Но мы обязательно сватов снова пришлём. Вам стоит породниться с нашим повелителем, тогда и дружба станет крепче. Правитель, да и любой умный человек всегда выбирает жену, сообразуясь с выгодой, а вот наложница или вторая жена остаётся для души и телесных утех. Разве не так?

– Мудрый совет, – тотчас откликнулся царевич, сходя по дворцовым ступеням и совсем не вникая в смысл сказанного Мараду, радуясь уже одному тому, что через мгновение гости исчезнут навсегда, и никто не будет заставлять его жениться на касситской царевне. – Я рад, что у его величества Куригальзу Старшего такой умный советник. Передайте ему самые низкие мои поклоны и приглашение посетить Фивы в любое время года!

– Непременно передам! А вы примите приглашение посетить нашу столицу Дур-Куригальзу, повелитель выстроил целый город-крепость рядом с Вавилоном. Жаль, что мы не привезём ни одного договора, я полагал, что вы не продадите нам секреты стеклоделия, но надеялся, что мы подпишем свадебное соглашение. Жаль, очень жаль... – то и дело вздыхал большеголовый Мараду, вытирая пот с лица и шеи, но царевич молчал, никак не откликаясь на эти вздохи и жалобы. Посол наперёд знал, что Куригальзу придёт в бешенство, особенно узнав, что расстроилось сватовство, так сильно мечтал он сделать царевну египетской царицей, и больше слышать не захочет об Аменхетепах, ни Третьем, ни тем более Четвёртом, разорвёт все торговые грамоты, которые были подписаны – о поставке в Египет чешуйчатых панцирей, вина, больших луков – грамоты, выгодные в первую очередь для касситов, и отношения между царствами оборвутся надолго, если не навсегда. Царь даже пошлёт Мараду в Хаттусу разжечь воинственные настроения Суппилулиумы против египтян. Будь они посильнее, он бы сам пошёл войной на Фивы. Вот чего добился этот упрямый мальчишка, наследник египетского фараона. Стоит ли таких неутешительных итогов его упрямство?

«Словно боги взялись помогать его будущей любви, какая, видимо, ждёт наследника, – взбираясь с помощью слуг на верблюда, подумал Мараду. – Иначе чем ещё объяснить всё происшедшее? Один Куригальзу в чудеса не верит. А зря...»

Они простились. Касситские послы приняли дорогие подарки, для их царя приготовленные: разных объёмов, цветов и форм стеклянные чаши, кубки и вазы. Поблагодарив хозяев, они наконец-то уехали, и царевич от радости даже подпрыгнул на месте – теперь он может с лёгким сердцем встретиться с принцессой и смело посмотреть ей в глаза: он своё обещание исполнил. Слуги и советники, стоявшие рядом, отвернулись, опустили головы, сделав вид, что ничего не заметили.

Возвращаясь во дворец и проходя мимо спальни отца, наследник столкнулся лицом к лицу с первым царедворцем. Вид у последнего был, как у побитой собаки.

– Что-то случилось с отцом, Илия? – остановившись, испуганно проговорил наследник.

– Нет-нет, лекари больше дурных вестей не приносили...

– Чем же ты расстроен?

– Дождь идёт, ваша милость.

– Ах, да... – наследник хотел нахмуриться, чтобы пожурить царедворца, но не смог, слишком большая радость переполняла его, и предательская улыбка вылезла на лицо. – Дождь для нас некстати, но он мелкий. Это не ливень.

– Да, мелкий, – согласился иудей.

– Будем надеяться, что и он прекратится, верно? – царевич подмигнул Илие и, сопровождаемый толпой слуг и советников, важно прошествовал дальше.

Ханаанин не поверил своим ушам. Он даже больше боялся гнева наследника, нежели старого фараона, который сам принял его толкование и, случается, бывает жалостлив, а вот молодой властитель жалости не ведает – так он считал, и вдруг эта перемена. С чего бы? Он вспомнил утром спокойный лик Азылыка и всё понял: оракул с ним играет, как с малым дитём, пугая жуткими страхами. И всё с одной целью – заставить себя ценить и уважать. Другого объяснения не найти. Вот уж поистине неизвестно, где найдёшь и где потеряешь, как любил повторять когда-то отец. Как он там? Жив ли? И живы ли братья, которые наверняка время от времени казнятся тем, как жестоко обошлись с ним, не ведая, что даровали ему великое благо. Вот он стоит посреди дворца в сандалиях из дорогой кожи, и все слуги, даже некоторые советники в пояс кланяются ему, сам фараон и царевич считаются с его мнением. Мечтал ли он когда-нибудь о таком возвышении?

Ему вдруг так сильно захотелось увидеть отца и братьев, обнять их, прижать к себе, рассказать обо всём, что спазмы сжали его горло и он долго не мог продохнуть. Илия прислушался к шорохам, доносящимся со двора. Дождь усиливался, и первый царедворец тяжело вздохнул: неужели опять дядюшка его испытывает?