Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 33 страниц)

12

Наследник с восхищением смотрел на принцессу, купающуюся в бассейне, на то, как ловко и стремительно, подобно речной зеленоспинной рыбке, она скользит по поверхности воды, и намеренно не спускался вниз, боясь своим появлением прервать её радостную игру. Накрапывал мелкий дождь, но царевич не замечал этого.

Ещё вечером царевич встретился с Сираком, главным лекарем его семьи. Он высказал опасение, что сердце отца может не выдержать. Он с трудом дышит, ему не хватает воздуха. Властитель знал, что ему вообще нельзя пить вино, но то, что он сделал, похоже на попытку лишить себя жизни.

– Может быть, что-то случилось такое, о чём мы не ведаем? – оставшись наедине с наследником, осторожно спросил Сирак. – Мне не верится, что этот поступок можно объяснить лишь одной легкомысленностью, с какой властитель отнёсся к своему здоровью.

Царевич пожал плечами. Сирак был старше отца лет на десять, но выглядел всегда бодрым и подтянутым. Он считал, что первопричина телесных недугов кроется в человеческой душе и в первую очередь надо лечить её. Дух повелевает всем, и если он крепок, то и тело устоит перед любыми недугами. Сердечный удар, происшедший с правителем, случился оттого, что тот чрезмерно переволновался и выпил лишнюю чашу вина. Хотя лекари всегда предостерегали правителя от резких волнений и просили ко всему относиться с мудрым спокойствием.

– Но твой отец никогда нас не слушал, хотя всегда спрашивал, чем я собираюсь его лечить и как быстро поможет ему то или иное снадобье, я объяснял, и он знал, как работает его организм, – помолчав и не получив ответов от сына фараона, продолжил Сирак. – Он часто задавал эти вопросы. И старался беречь себя. К сожалению, ни я, ни мои помощники не могли присутствовать на переговорах и не знаем, что там происходило...

– Там ничего не происходило, – ответил наследник. – Обычные разговоры, просьбы, обмены любезностями.

– Но почему же тогда он выпил так много вина? – не переставал сокрушаться лекарь. – Он просто напился, как последний пьяница, который иногда пьёт, чтобы заглушить своё горе. Что-то тут приключилось с его милостью?! Я теряюсь в догадках!

– Может быть, ему просто понравилось вино? – усмехнулся царевич. – Он сам вслух его нахваливал и не мог оторваться. Я тоже попробовал, оно густое, терпкое и на самом деле очень вкусное. Как мёд. Даже слаще, наверное...

– Вот как, – Сирак хмыкнул и шумно вздохнул. – А те вопросы, что вы обсуждали с послами, они требовали большого напряжения?

– Нет.

– Странно, – задумавшись, вздохнул лекарь, потянулся к сосуду с водой, сделал глоток. – Конечно, наш властитель человек увлекающийся, ему могло понравиться привезённое касситами вино, и всё-таки что-то вывело его из равновесия, и ему захотелось заглушить с помощью вина этот срыв. Если всё протекало гладко и спокойно, то непонятно, зачем государь стал губить себя. – Сирак замолчал и, попрощавшись, ушёл.

«По логике Сирака выходит, что отец погубил себя из-за меня, из-за нашей глупой стычки, из-за моего упрямства? – усмехнулся царевич. – Но это глупость. Отец всегда поступал так, как ему хотелось. Был деспотом, а старался казаться этаким добрячком. Сделал меня соправителем, требовал принимать решения, властвовать, но к моему мнению даже не прислушивался. Его забавляла эта игра в двоевластие. Но я ничего не мог сделать. Барахтался, как щенок, тявкал, огрызался, иногда старался ему насолить. Только и всего. Да ещё попытался заставить его считаться с собой. Последний вопль отчаяния. И кто в этом виноват?»

Но чем больше он возмущался, тем острее чувствовал свою вину перед отцом. Они никогда не говорили откровенно друг с другом – по-мужски, по душам, а царевичу так этого не хватало. Он даже готов был повиниться в том перед лекарем, если это поможет отцу выкарабкаться из болезни.

В последние годы отец часто болел. Сирак пытался ограничить и сластолюбие фараона, его частые посещения гарема, которые также утомляли сердце. При тучности правителя, большом излишке жира в его теле чрезмерности в любовных утехах становились опасны. Однако уговоры и предостережения лекаря помогали мало. Правитель любил вкусно' поесть, любил вино, наложниц – всё то, что Сирак, была бы его воля, вообще запретил. Когда прихватывало сердце и властителя укладывали в кровать, на некоторое время он становился послушным пленником лекарей: ничего не ел, не виделся даже с юной женой, пил лишь горькие настои и отвары. Но стоило сердечным болям поутихнуть, как он, подобно юноше, мчался в спальню Ов, и оттуда доносились её выкрики и стоны. Мать в такие мгновения с презрением говорила: «Хоть бы кричала поменьше! А то ведь нарочно всё делает, чтобы укоротить его земной срок!» И так случалось не один раз. Царевич и ныне верил, что дня через два-три отец вырвется из душного, пахнущего горькими травами плена, кинется в объятия своей молодой жены и оттуда донесутся её победные вопли.

Нефертити выпрыгнула из бассейна, накинула на смуглое тело тонкую простынку помчалась по лестнице наверх, отряхиваясь на ходу от брызг, и внезапно столкнулась с наследником. Она остановилась как вкопанная, её снова охватило огнём, щёки заалели, но глаза вспыхнули радостно и приветливо.

– А я уже думала, мы не увидимся, – утирая лицо, пробормотала принцесса.

– Послы уехали, а меня так и не женили на касситской царевне, – сообщил он.

Царевич десятки раз за ночь представлял себе, как небрежно бросит царственной митаннийке эти слова, из-за которых было столько пережито. Всего-то несколько слов, а из-за них столько бед и огорчений: отца хватил удар, послы Касситской Вавилонии уехали огорчённые, и скорее всего отношения с этой страной у Египта уже не сложатся. И всё потому, что он влюбился и за один взгляд своей юной ненаглядной тётушки готов поссориться со всем миром. Разве так ведёт себя настоящий наследник трона?

– Ты огорчён, что тебя не женили? – рассмеялась она.

– Может быть...

Она мгновенно осеклась, не зная, как понимать эти слова, улыбка слетела с её лица, оно вдруг осунулось, посерело, и наследник пожалел, что так ответил.

– Я пошутил. Наоборот, я рад, что так всё получилось, – тотчас добавил он, и лик Нефертити посветлел.

– А я хотела пригласить вас завтра, ваша милость, к нам на обед. Заранее прошу прощения, что всё будет скромно, но зато от сердца, – улыбнулась она. – Вы придёте?

– Разве я могу не прийти?

– Конечно, не можете! – покраснев, рассмеялась принцесса, и он был ослеплён блеском и сиянием её глаз. – Я же пришла по первому вашему зову!

– Да, ты пришла... – многозначительно сказал он. – Только я бы ещё хотел, чтобы ты не уходила.

– Я пока и не собираюсь, – смутившись, пробормотала она, прикидываясь, что не понимает глубинный смысл этих слов. – Хотела вот к сестре зайти и тоже пригласить её на завтрашний обед.

Наследник погрустнел. Накрапывал всё тот же дождик, тёплый, мелкий, точно небо раздумывало: начать ли сезон ливней или перейти к обещанной засухе. Дождь бренчал, как лютня, по выставленным глиняным корчагам и кувшинам, наполняя город этой необычной музыкой, слушать которую всегда было приятно.

– Вы не хотите, чтобы я приглашала свою сестру, ваша милость? – растерялась Нефертити, заметив неудовольствие царевича.

– Я бы предпочёл обед на двоих, – помедлив, негромко произнёс он, и сам смутился собственной дерзости.

– Но я хотела... – принцесса намеревалась познакомить царевича с лекарем Мату, который стал для неё за это время самым близким другом, но не договорила, испугавшись, что он этого не поймёт. Болезненная гримаса вспыхнула на её лице. Она вытянула ладонь, взглянула на небо, удивилась. – Дождь кончился.

– Неужто повезёт нашему первому царедворцу? – усмехнулся Аменхетеп. – Отец хотел его повесить.

– Почему?! – вопрос вырвался невольно, и сострадание, прозвучавшее в голосе принцессы, его неприятно удивило.

– Я вижу, наш красавчик-иудей тебе понравился? – ревниво заметил он.

– Как вы можете так говорить, я его видела всего один раз! – залившись румянцем, разгневанно проговорила Нефертити.

– Извини, я не то хотел сказать, он славный, мне и самому нравится. Ты вправе приглашать на обед кого сочтёшь нужным, – тотчас уступил ей царевич. – Гость не должен фыркать и устанавливать свои порядки в чужом доме. Ведь так?

Она пожала плечами, опустив голову и продолжая ещё сердиться.

– Я не хочу, чтобы ты уходила! – помедлив, примирительно сказал он. – Давай пообедаем сегодня вдвоём, а завтра приглашай кого хочешь. Хоть все Фивы! Ну как?

Нефертити кивнула.

– Вот и хорошо! – обрадовался царевич, улыбнулся, глядя на неё, и она улыбнулась в ответ. – Мне только надо будет заглянуть к лекарю, это ненадолго, отец вчера занемог сразу после переговоров с послами, я узнаю, что с ним, и прибегу!

Они поднялись во дворец. Заметив Илию, сидевшего у дверей спальни фараона, наследник подозвал его.

– Проводи принцессу в залу для приёма дорогих гостей, распорядись, чтобы туда подали обед на двоих, и посмотри на кухне, что там найдётся повкуснее!

– Найдём, ваша милость, сыщем! А как же! – поклонился царедворец, обрадовавшись, что и ему нашлось дело.

Последние дни он ходил сам не свой. Караваны с зерном больше не прибывали, а наследника фараона одолевали те же сомнения: верно ли царедворец истолковал сны отца, потому и новых дел он больше Илие не поручал. Первый сановник томился от безделья, не зная, чем себя занять и к кому приткнуться. И вдруг такое поручение наследника, есть от чего возликовать.

– Ты только обязательно дождись меня, – проговорил наследник, обращаясь к принцессе. Он случайно коснулся её руки, и его словно обожгло током, царевич резко отдёрнул руку. – А ты проследи, чтоб наша гостья не скучала и не спешила домой! – он строго взглянул на царедворца.

– Мы не выпустим! – улыбнулся Илия.

Царевич двинулся к императорской спальне, но вдруг обернулся и со значением проговорил, обращаясь к иудею:

– Кстати, дождь кончился, и вроде тучи рассеиваются!

В спальне фараона было тихо и прохладно. Помимо двух служанок рядом с ложем властителя сидел Сирак, наблюдая за ним. Правитель лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша. Лекарь, перехватив взгляд наследника, поднялся, и они прошли в соседнюю комнату, где обычно самодержца омывали и натирали благовонными мазями.

Сирак присел на скамью, отёр рукой усталое лицо. С прошлого вечера он не сомкнул глаз, наблюдая за государем. Положение последнего не только не улучшилось, наоборот, с каждым часом становилось всё хуже. Он уже не говорил, а только мычал и не мог пошевелить рукой. Сердце еле прослушивалось.

– Мне горестно это сообщать вам, я никому ещё ничего не говорил, но боюсь, наш государь уже не поднимется, – опустив голову, промолвил лекарь.

Царевич оцепенел от этих слов. Страшный смысл их ожёг наследника, но он тотчас отверг его.

– Ты считаешь, отец долго не сможет подняться?

– Да, – помедлив, выговорил Сирак и, помолчав, повторил: – Боюсь, что уже не поднимется.

Сухое и бесстрастное лицо лекаря точно ожидало новых вопросов, и наследник спросил:

– Теперь он будет всё время под вашим присмотром?

– Продление его жизни уже не в моей власти, ваша милость. Я сделал всё возможное, чтобы спасти нашего повелителя, но боги отказывают мне в этом. Теперь они считают последние часы его пребывания с нами, в их плену и его душа, – он умолк и, не в силах более держаться на ногах, опустился на скамью. – Простите, ноги так ослабели, что я вынужден присесть...

– Сколько он ещё проживёт? – губы царевича задрожали, и он еле выговорил эти слова.

– Может быть, до утра, но не больше.

Царевича мгновенно сковал озноб, ибо только сейчас до него дошёл весь страшный смысл случившегося. Ещё утром, провожая послов, он думал, что отец отлежится, лекари прогонят недуг и они снова помирятся. Так уже бывало.

– Как до утра? – прошептал он.

– Мужайтесь, ваше высочество, тут я бессилен что-либо сделать. Все известные мне способы и средства для поддержания жизни я попробовал. Увы, ничего не помогает. Жизнь уходит из нашего повелителя, и задержать её мне не удаётся, – Сирак с трудом поднял голову и взглянул на царевича. – Я уже вызвал лекарей, чтобы они готовили раствор для бальзамирования. Можете подойти и проститься с отцом.

– Он слышит?

Сирак кивнул.

– Я могу поговорить с ним? – голос наследника дрогнул.

Лекарь снова кивнул, сгорбился, оставшись сидеть на скамье.

Царевич вернулся в спальню, подошёл к отцу. Служанки подняли на него печальные лица, но через секунду снова их опустили. Правитель, точно почувствовав рядом с собой присутствие сына, неожиданно открыл глаза и задышал ровнее.

– Я здесь, отец, – еле слышно прошептал наследник. – Прости меня за всё, я был глуп, как глупы все дети, ещё плохо разбирающиеся в жизни. Прости, что спорил с тобой, не понимая того, что знал ты. Я только сейчас многое понял. Как мне бы хотелось, чтоб ты выздоровел и мы смогли бы просто поговорить вдвоём. О чём угодно. Только чтоб слышать твой чуть хрипловатый голос и следить за разбегом твоих мыслей. Поневоле не ценим те богатства, коими обладаем, а ты и мать были самыми большими моими сокровищами. Я плохо ими распоряжался, и многие твои достоинства не сумел ни оценить, ни распознать. Мне горько признаваться в этом. Сколько раз я мысленно говорил себе, что никогда больше не огорчу тебя, сколько раз пытался быть ласковым и послушным твоей воле, но затевал ненужный спор, упрямился, вызывая твой справедливый гнев. Как я сейчас раскаиваюсь в этом, если б ты только знал! Единственное, на что я уповаю, что слышишь меня. Ведь ты слышишь меня?

Лицо фараона напряглось, он зашевелил ртом, словно что-то хотел сказать, но ни звука не вырвалось из открытого рта. Слезинка выкатилась из глаза, оставив тёмную полоску на щеке. Шевельнулся указательный палец руки, и царевич осторожно коснулся её, сжал в своей. Рука была ещё тёплая. Комок застрял в горле.

– В какие-то отрезки жизни мы почему-то ощущали друг друга как соперники. Я не знаю, откуда во мне возникло это чувство, но оно появилось, и я никак не мог от него избавиться. Это такая глупость! Умом я понимал, как глупо соперничать с тем, кто ведёт тебя за собой. Это всё равно что слепому оспаривать права поводыря. Но я не мог ничего с собой поделать. Временами злоба даже обжигала меня, так я был ею переполнен. Даже сегодня мне стыдно признаваться в этом, но я решил, что должен рассказать об этом тебе. Мне о многом бы ещё хотелось поговорить с тобой. Очень о многом. Ведь мы почти не говорили откровенно о том, что каждый иногда думает про себя. Вот почему я хочу, чтобы ты нашёл в себе силы и поднялся. Ты можешь, я знаю. Ты сильный, ты любишь жизнь. В этом я даже слабее тебя. Дети всегда что-то теряют, наследуя только малую часть родительских богатств, так уж повелось...

Он умолк, ощутив, как слёзы обожгли щёки. Видимо, сухой комок растаял в горле.

Разговаривая с отцом, потрясённый приговором первого лекаря, царевич позабыл обо всём, даже о том, что его ждёт принцесса. Опомнившись, он проговорил:

– Извини, я должен идти, но я скоро вернусь, и мы договорим. Пусть даже так, но всё равно это наш с тобой разговор, потому что я слышу, как ты мне мысленно отвечаешь. Я скоро!

Он вышел из спальни. Проходя узким коридором, выглянул в оконный створ и заметил, как побледнел день. Солнца хоть и не было, узкие белёсые полосы облаков закрывали его, но дождь больше не шёл. Судя по ослабевшей паутине света, прошёл час, а то и больше. Нефертити на него обиделась. Он вошёл в зал для приёмов, принцесса сидела за столом, а Илия и повар со слугами стояли вокруг неё. Увидев наследника, повар оживился и побежал на кухню.

– Я уже поела, – поднимаясь, испуганно пробормотала Нефертити.

Она давно порывалась уйти, но Илия её не отпускал, боясь гнева наследника.

– Отец при смерти, – сообщил царевич.

Все застыли, услышав эту новость. Повар вбежал с целым подносом жареных уток, от которых исходил ароматный парок, поставил на стол, поклонился.

– Будем надеяться, что... – царевич не договорил. – Оставьте нас одних.

Все, поклонившись, вышли.

– Так всё неожиданно получилось, – негромко вымолвил он. – Я почему-то всегда считал, что отец бессмертен, а если что-то и случится, то боги всегда придут на помощь и помогут ему одолеть любую болезнь. Столько раз в последние годы он неожиданно заболевал, иногда тяжело, но проходило несколько дней, отец поднимался, и всё продолжалось по-прежнему, что я привык к этому и совсем не ожидал... – голос его дрогнул, он помолчал. – Лекарь объявил, что он и до утра не доживёт. Я совсем не ожидал, что вот так...

Он до крови прикусил губу, но всё равно не смог удержать слёз. Они вдруг брызнули градом, как дождь. Царевич неожиданно завыл, но тотчас зажал рот ладонью, однако слёзы лились и лились, и он не мог их остановить. Всё случилось так неожиданно, что принцесса замерла, рот её приоткрылся, а глаза тотчас наполнились слезами сострадания и нежности. Она бросилась к наследнику, обвила тонкими руками его шею, прижавшись к нему всем телом, точно пытаясь приласкать и успокоить, коснулась щекой щеки.

– Я знаю, это страшно, когда на твоих глазах умирает отец или мать, а ты ничем не можешь им помочь, я знаю, знаю! – горячо зашептала она, гладя его по волосам, и юный властитель сразу успокоился, слёзы высохли, и он шумно вздохнул. – Я плохо помню, как умерла мама, и совсем не знаю, как погиб отец... Мне их так не хватает, если б ты только знал, как я иногда реву по ночам, когда вижу их во сне. Я часто вижу их во сне... Часто. И понимаю, что они меня оберегают, хотят мне чем-то издали помочь, а мне не всегда удаётся разгадать их вещие знаки... Не всегда...

Нефертити отстранилась от фараона, но он вдруг обнял её и осторожно привлёк к себе. Их лица оказались рядом, и несколько мгновений они стояли не шелохнувшись. Запах душистого розового масла, смешанный с терпким жасмином, исходивший от принцессы, мгновенно возбудил его. Он чувствовал, как подобно травинке на ветру дрожит её гибкое тело. Это волнение невольно передалось и ему. Правитель приблизился к её полным розовым губам, столь страстно ему захотелось их коснуться, но, увидев испуганные глаза принцессы, которые, как ему показалось, умоляли пощадить её, замер и опустил глаза.

– Завтра я не смогу прийти...

– Да, я понимаю.

Она отодвинулась от наследника, отошла в сторону, чувствуя всю неловкость происшедшего. Царевич угрюмо молчал.

– Я пойду? – спросила она.

Он кивнул. Принцесса помедлила, подошла к двери, остановилась. Взглянула на него.

– Хочешь, я останусь, переночую у сестры?

Слабая улыбка озарила его лицо.

– Да, хочу.

– Я только схожу домой, предупрежу своих и скажу, чтоб не суетились завтра с обедом, – попросила она.

Наследник кивнул, по-доброму ей улыбнулся. Нефертити ушла, а царевич возвратился к умирающему отцу, как и обещал ему, чтобы продолжить их разговор.

Он вошёл, взглянул на Сирака, который, склонив голову, стоял у изголовья властителя, и всё понял: опоздал. Сердце вдруг сдавило, ноги одеревенели, и он даже не смог подойти к отцу, издали глядя на него. Прошло меньше получаса, как наследник покинул спальню. Видимо, тот, первый, разговор с сыном потребовал от фараона слишком большого напряжения, и стоило сыну отойти, как последние жизненные силы покинули правителя.

– Примите мои искренние соболезнования... – подойдя к наследнику и поклонившись, проговорил лекарь. Он на мгновение умолк, словно раздумывая, как теперь следует обращаться к наследнику, и, помедлив, вымолвил: – Ваше величество! – Приблизившись, Сирак шёпотом добавил: – Подойдите, проститесь с отцом. Душа его здесь, она слышит вас...

Царевич подошёл к покойному, взглянул на него. Нос заострился, веки потемнели, кожа натянулась, чуть отливая желтизной, и всё лицо неожиданно приобрело оттенок суровой значительности, как и подобает государю большой державы. Наследник боялся шевельнуться. Он лишь скосил глаза, глядя за изголовье и пытаясь найти душу, чтобы к ней и обратиться, – Шуад рассказывал, что в первые мгновения отделения от тела она светится, – но не нашёл. Он оглянулся, желая справиться о том у Сирака, но лекарь стоял позади, опустив голову, погруженный в свои грустные раздумья.

– Простите меня, ваше величество, за те горести, что я невольно вам причинил, – прошептал царевич, – за то, что мы все не смогли уберечь вас... – голос его захрипел. – Для нас это великая потеря... Мы всегда будем вас помнить... Прости меня, отец...

Он приблизился к его безвольной руке, наклонился, чтобы поцеловать её в последний раз, но, так и не коснувшись её, вдруг выпрямился: кисловато-затхлый запах мёртвого тела мгновенно вызвал приступ тошноты, и он с трудом остановил его. На вторую попытку не отважился. Отошёл от кровати, оглянулся на лекаря. Тот послушно приблизился к наследнику.

– С вашего разрешения, ваше величество, мы начнём готовить тело нашего почившего властителя к погребению? – робко, заискивающе спросил Сирак, склоняя голову набок.

Юный фараон молча кивнул и протянул лекарю руку для поцелуя. Тот жадно прильнул к ней.

– Сколько вам потребуется времени, чтобы всё закончить? – отнимая руку, спросил новый властитель.

– Как обычно, месяца три, не меньше, ваше величество, такова сложность всей процедуры.

– Хорошо.

Телохранители отца вместе со своим начальником, невысоким, но мускулистым греком Криспом, почтительно склонились, готовые двинуться следом за новым самодержцем, но царственный отрок лёгким движением руки остановил слуг, как бы давая понять, что не нуждается в их услугах. Это был первый и весьма неожиданный шаг нового правителя. Он покинул спальню отца и не торопясь двинулся по открытой галерее, увитой виноградными лозами и выходившей в небольшой внутренний дворик с фонтаном и цветником, за которым ухаживали несколько садовников. Странная улыбка блуждала на его губах, лукавая, почти торжествующая, однако окрашенная неподдельной грустью. Дойдя до середины, он вдруг остановился, выглянул во двор, где снова шумно забил разноязыкий фонтан, поднимая в воздух целое облако радужных брызг, ибо зарядивший с угра дождь не только прекратился, но и тучи умчались неведомо куда, а на чистом, как слеза, небе опять запалило беспощадное солнце.

– Он что, колдун, этот иудей? – щурясь от яркого света, вполголоса пробормотал наследник. – Или боги на этот раз смилостивились и пожалели красавчика? Вот что я хотел бы знать.

Он хотел уже двинуться дальше, как перед ним неожиданно возник Крисп и тотчас упал на колени.

– Владыка! – воскликнул он. – Не прогоняй нас! Мы готовы служить тебе, не жалея живота своего, защищать тебя от любых врагов! Хочешь нас испытать – испытай! Я на твоих глазах готов выйти на поединок с самым диким слоном и растерзать его на части! Вот, потрогай мои мускулы!

Он выбросил обе руки и с силой напряг мышцы. Большие бугры, подобно двум шарам, вздулись под смуглой кожей. Аменхетеп потрогал их и уважительно кивнул головой.

– Я верю, – помедлив, сказал он. – Набери слуг своих сам, коих пожелаешь, и охраняй меня.

– Благодарю тебя, мой повелитель! – просияв радостью, вымолвил он. – Обещаю тебе: ни один волос без твоего желания не упадёт с твоей головы, и ни один враг не посмеет к тебе приблизиться!

Юный фараон улыбнулся: эти слова ему понравились.