Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 33 страниц)

6

Каркемиш был взят после упорной трёхдневной осады. Но, даже вступив в город, воины Суппилулиумы не чувствовали себя победителями. В каждой улочке, в каждом доме их ждала засада. Дети бросались с ножом на захватчиков, женщины пытались выцарапать глаза, старики хватали кривые мечи и с воплями мчались навстречу завоевателям. Такого отчаянного напора хетты никогда ещё не видели, и когда подступила ночь, несмотря на категоричный приказ властителя, ночевать в городе никто не остался.

Ночью стали умирать те, кто польстился на каркемишские лепёшки. Суппилулиума был в ярости. Тех наглецов, сбрасывавших на них камни, так и не поймали, а каждый день уносит десятки жизней. Число потерь достигло четырёхсот воинов, впереди же ещё два города, и разведка ничего утешительного сказать не могла. В Эмаре и Халебе все жители взбудоражены, спешно возводятся укрепления, вдоль дороги носятся разъярённые отряды всадников, призывая своих собратьев не пускать врага в родные дома и вставать в ряды ополчения.

– Мои люди слышали, что эти дикари хотят отправить все колодцы по дороге в Эмар, так что стоит подумать над запасами воды, – докладывал начальник разведки Гасили. – Стоит также опасаться детей, женщин и стариков, ничего не брать из их рук и вообще держаться от них подальше. В Эмаре их обучают разным способам мщения...

Худой, с невзрачным смуглым лицом, ставший начальником разведки за несколько дней до похода – прежнего неожиданно скрутила лихорадка, – он не принадлежал к известным хеттским родам и теперь, сделавшись одним из приближённых самодержца, он заметно робел перед ним.

– А кого здесь не нужно опасаться? – помрачнев, язвительно заметил самодержец.

Он терпеть не мог чужих советов и не прогнал начальника разведки лишь потому, что рядом с полководцем за столом сидели все военачальники и кому-то, может быть, пригодится та подробность, о которой ещё не было сказано.

– Будучи в Эмаре и Халебе, я не увидел и тех больших богатств, на которые мы рассчитывали, народ живёт бедно, дворцов с фонтанами и садами я тоже не видел. Если у кого-то сокровища, за которыми мы отправились, и были припрятаны, то сейчас мы их не найдём. Молниеносного захвата у нас не получилось, ныне сирийцы ожидают нашего прихода и будут воевать до конца, – в докладе начальника сквозило неприятие всей предпринятой военной кампании, и Суппилулиума забарабанил пальцами по коленям, будучи весьма этим недоволен.

Впервые за всё время правления ему, пусть иносказательно, дали понять, что этот поход не стоило начинать вовсе, и никто из сидящих в шатре правителя военачальников не возразил этому сосунку, а значит, остальные думают так же – вот что возмутило больше всего самодержца, и он лихорадочно искал выход. Гасили он отправит обратно домой, приказав слугам убить его по дороге. Но всех военачальников не убьёшь, не с кем будет воевать, однако эти настроения придётся переломить.

– У вас всё, Гасили? – нетерпеливо спросил вождь хеттов.

– Нет, ваше величество. Мои люди нашли способ, как можно легко пробраться в Эмар. Он стоит на Евфрате, как и Каркемиш, я уже предлагал раньше точно так же со стороны реки пробраться и сюда, но вы, ваше величество, отказались от моего предложения, и мы потратили три дня и положили немало наших воинов при штурме. Мне кажется, не стоит совершать ту же ошибку со взятием Эмара...

«Каков наглец!» – проскрежетал от злости правитель, готовый наброситься на Гасили и задушить на месте.

– ...куда гораздо легче, чем даже в Каркемиш, можно проникнуть со стороны реки под видом рыбаков, перебить стражников, открыть ворота и впустить конницу...

– Что значит «под видом рыбаков»? – поинтересовался Халеб.

– Покупаем или отбираем у местных рыбаков рыбу, переодеваемся в их одежды, приезжаем на двух лодках, говорим, что прибыли из селения такого-то, хотим продать рыбу. Уплачиваем пошлину, идём на базар, он рядом с воротами, торгуем до конца дня, вы приближаетесь, стража закрывает ворота, мы вытаскиваем наши мечи, бросаемся на стражников, уничтожаем их, открываем ворота, и наша конница врывается. Это застаёт всех врасплох, и мы легко берём город!

– Что ж, неплохой умысел, – неожиданно поддержал начальника разведки Халеб.

– Да, в этом что-то есть, – загудели остальные полководцы, но тут же умолкли, взглянув на перекошенное от злобы лицо Суппилулиумы.

– Я не стану наряжать своих воинов в рыбацкие робы! Я говорил об этом, Гасили, ещё в первый раз, когда эта чушь взбрела тебе в голову! И вот я слышу её снова! Всё, хватит, я отправляю тебя обратно в Хаттусу!

– Но Гасили предлагает толковые вещи, ваша милость, и он провёл большую работу, я не уверен, что кто-то другой сделал бы её лучше, – неожиданно вступился за него Халеб, мнением и храбростью которого Суппилулиума дорожил. – Я согласен, что переодеваться в рыбаков не столь умная затея...

– Глупейшая! – прорычал самодержец.

– Не очень умная, Гасили, потому что все рыбаки знают друг друга, и когда твои люди скажут, что мы оттуда-то, а рядом окажется человек, знающий тех настоящих людей, то твоих лазутчиков могут мгновенно заподозрить, схватить, и вся эта затея провалится. Разве не так?

– Да, такое возможно, – признался Гасили.

– И это предложения начальника разведки?! – возмутился Суппилулиума, обращаясь прежде всего к Халебу. – Да любой другой придумал бы гораздо умнее!

– Так вот пусть и подумает, а не отправляется домой, – заметил начальник колесничьего войска. – Сейчас каждый человек нам здесь пригодится.

– Да, пусть поработает головой! – подхватили остальные.

– Хорошо, пусть подумает! – нахмурившись, прорычал властитель, не глядя на Гасили.

Последний поклонился, помедлил и удалился из шатра, несмотря на то, что слуги уже накрывали на стол. После таких совещаний все обычно обедали вместе с правителем, и Гасили, теперь также принадлежавший к военной верхушке, должен был сесть на прежнее место и остаться обедать. Но он вышел, тем самым подчеркнув своё пренебрежение к хлебу самодержца, и все почувствовали, как тот напрягся. На мгновение в шатре повисло тяжёлое молчание.

– Если ничего хорошего не придумает этот наш новичок, тогда лучше отослать его обратно, – вдруг проговорил Халеб, и все снова согласно закивали.

– Хорошо, хоть наш Халеб милостиво дозволил мне самому принять это маленькое решение, – усмехнувшись, проговорил Суппилулиума.

Эта усмешка означала, что правитель ни на кого из присутствующих зла не держит, и все тотчас захохотали, похлопывая по плечу Халеба, который так удачно исправил настроение правителя.

– Мы возьмём эти города так, как нам нравится, – поднимая наполненную слугой чашу вину, проговорил самодержец. – Потому что мы – хетты, и нет такой силы, которая могла бы нам противостоять! И я усмирю сирийцев, чего бы мне это ни стоило!

На следующий день Суппилулиума собрал всех жителей Каркемиша и сказал им:

– Я оставлю здесь правителем с небольшим отрядом воинов своего сына Телепину, – он дал знак, и крепкий шестнадцатилетний отрок, стоявший рядом с ним, с такими же красными гнойничками на скулах, выдвинулся вперёд и поклонился жителям. – Отныне вы все под его и моим покровительством!

Вождь хеттов выдержал паузу, но ни один из жителей не проронил ни слова. Телепина же, с трудом скрывая страх, смотрел на сирийцев, пожирающих его ненавидящими взглядами.

– Если вы убьёте моего сына и ещё кого-либо из моих воинов, я клянусь своими богами: вернусь сюда и сровняю этот город с землёй! Евфрат покраснеет от вашей крови. Даже если вы все сбежите, я найду вас в ваших пустынях, и месть моя будет страшна. Я прощаю вам всех убитых вами до этого воинов. Вы защищались. Но с этой минуты вы подданные моего сына. Не хотите жить под ним, уходите, пусть останутся те, кто захочет жить здесь. Мой же сын, я обещаю, будет печься о вас, заботиться и любить вас, как своих братьев. Да будет так!

Сирийцы выслушали царя в полном молчании и разошлись. Суппилулиума обнял сына, сел на коня и отправился дальше, видя, как слёзы выкатываются из глаз Телепины.

– Помни! Если тебя убьют, я отомщу за тебя! – выкрикнул он на прощанье.

Иафет разломил горячую лепёшку надвое, передал половину старшему сыну Иуде. Тот взял её, поклонился отцу, поднёс к носу, вдохнув душистый аромат печёного хлеба, и блаженная улыбка окрасила его обветренное, чуть красноватое лицо.

– Поистине нет ничего вкуснее и сытнее хлеба, отец, – восторженно сказал он. – И ничто не заменит нам вот такой лепёшки! Когда вечером я ложусь спать на пустой желудок, то всегда думаю, что настанет утро, и я вдохну запах печёного хлеба!

– Всего двадцать горстей зерна осталось, – с грустью заметил Иафет.

Иуда взглянул на отца и поник головой.

– Я помню: сам первый сказал тебе, что никогда ты не поведёшь на показ чужеземцу нашу младшую Дебору и даже запретил о том говорить, но сам и нарушаю своё слово. Ибо нет больше хлеба нигде. Шесть лет засухи истощили закрома у всех, но есть хлеб у египтян. Они уже никому не продают его, кроме своих жителей, и одно спасение, что ты знаком с первым царедворцем, и он просил привести в следующий раз младшую, Дебору. Зачем она ему? Он хочет взять её в наложницы?

Иафет, задававший себе эти вопросы, помолчал, взглянул на пятнадцатилетнюю девушку, сидевшую у постели больной матери, подозвал её, отломил половину своей лепёшки и протянул ей. Та не сразу её взяла, но, взяв, отнесла матери и вложила в её руку.

– Сердце моё будет обливаться кровью, и не буду спать я ночами, вас дожидаясь, но другого выхода нет: завтра придётся вам отправиться в далёкий путь. Теперь у египтян столица Ахет-Атон, на триста вёрст ближе, на семь дней короче. Мы с матерью будем ждать вас, – Иафет отломил тонкий лепёшечный лоскут и долго жевал, прикрыв глаза.

Посредине утлого глиняного дома горел открытый очаг, который топился кизяком, сухими козьими и овечьими катышами. Горьковатый запах исходил от них, но все, сидящие вокруг очага, давно к нему привыкли и эту горечь даже не ощущали.

– Тревожно у меня на сердце, отец! – помолчав, сказал Иуда и взглянул на Дебору, кормившую мать лепёшкой, данной ей отцом. – Мы унесли с собой всё серебро, каковое тогда брали. Слуги не столько по ошибке, сколько намеренно положили блюда и кувшины в наши мешки, дабы проверить, что мы за люди. Если честные, то должны были вернуться и отдать серебро. Но мы сделали вид, что ничего не заметили. И вот теперь возвращаемся, приносим только половину того серебра, какое приносили, и взамен требуем столько же хлеба, а цена на него, ты знаешь, возросла. Боюсь я, что наша красавица Дебора и часть моих братьев останутся рабами у первого царедворца за всё, что мы сделали, если вообще не схватит нас стража и не заключит в тюрьму, как низких воров. И мы, пребывая там в неволе, ничем не сможем помочь вам с матерью.

Иафет помрачнел, кивая головой и соглашаясь с этой тревогой. Его самого она грызла, и не раз ему снился Илия, старший брат Деборы, кто исчез в дикой степи и за всё это время ни разу не дал о себе знать. Старому отцу снилось, будто он жив и здоров, живёт хлебосольным хозяином в большом дворце с садами, бассейнами и фонтанами, у него четверо взрослых деток и красивая жена. Просыпаясь, Иафет рассказывал обо всём жене, и та, плача, признавалась, что верит в то же самое. Когда сыновья вернулись обратно и поведали о происшедшем, у главы семейства шевельнулось подозрение: не его ли Илия служит первым царедворцем? Но Иуда и братья, встречавшиеся лицом к лицу со знатным египтянином, лишь развели руками. У их брата было красивое живое лицо, нежная доверчивая душа, а этот сановник чрезмерно суров и мрачен. Да и не мог их брат сделать вид, что никого из сородичей так и не узнал. Если б узнал, то Иуду, как зачинщика своего избиения, а потом продажи в рабство, обезглавил бы или бросил в тюрьму. А коли так не сделал, значит, то другой Илия. Имя в Палестине, да и в Египте, распространённое.

– Но что же делать, сын мой? – очнувшись от раздумий, вздохнул Иафет. – За то серебро, что мы сумели сберечь, здесь нам и мешка пшеницы не дадут.

Иуда кивнул.

– Как придёте в Ахет-Атон и увидите первого царедворца, сразу повинитесь во всём, отдайте серебро и покажите ему Дебору, это смягчит его сердце, – заговорил снова отец, а услышав, как всхлипнула при упоминании имени младшего сына жена, и сам не выдержал, часто заморгал, стараясь сдержать непрошеную слезу, но ему это не удалось. – Если нужно будет остаться и поработать на царедворца, не чинитесь и не гнушайтесь никакой работой. Отправьте лишь Дебору с кем-нибудь сюда, а сами поработайте. Мы тут и без вас справимся. При любой возможности передайте весточку с купцами.

Иафет помедлил и протянул вторую четверть своей лепёшки Деборе, которая, глядя на неё, глотала слюну. Иуда оторвал от своей половину и молча передал отцу. Тот заколебался, но всё же принял сыновний дар, бросив виноватый взор в сторону заболевшей жены. Иуда ничего не сказал, лишь не спеша стал отщипывать по кусочку лепёшки и медленно жевать, в то время как младшая сестра проглотила свой хлебный лоскут в одно мгновение.

– Иди, побудь с матерью, – вымолвил Иафет. – Завтра ты с ней расстанешься, и надолго.

Дебора напряглась, услышав эти слова, в её больших глазах тотчас заблестели слёзы, она кинулась на шею к отцу, заплакала, не желая покидать его и умоляя оставить её дома.

– Ну что ты, что ты! – Иафет сам прослезился, дрожащей рукой погладил дочь по спине. – Ты же поедешь с братьями и сразу же вернёшься, увидишь столицу Египта, там очень красиво! Я бы сам съездил, но очень слаб, да и маму нельзя одну оставлять. Ну ступай.

Дебора вернулась к матери, снова взяла её за руку.

– Я не хотел тебе говорить об этом, отец, но Суппилулиума напал на Сирию, взял Каркемиш, собирается захватить Эмар и Халеб. Это не так далеко от нас. И поговаривают, что хеттский самодержец собирается идти на Египет. Значит, наши дома он не минует. Другой дороги ведь нет...

Иафет, подняв голову, не отрываясь смотрел на Иуду.

– Наши овцы, – в страхе прошептал отец.

Старший сын несколько раз кивнул.

– Двух наших небольших стад не хватит войску вождя хеттов даже на обед!

– И что нам делать?

– Если мы уйдём, то при вторжении царя Хатти некому будет спрятать наших овечек и защитить дом, – Иуда молчал, давая возможность отцу самому принять окончательное решение.

Идти в Египет ему не хотелось. Уж слишком сурово был настроен тогда дядюшка первого царедворца, нагнавший на него столько страха, что Иуда до сих пор не мог опомниться. От одного его узкого, почерневшего от времени лица перехватывало дыхание. Об этом разговоре Иуда не рассказывал ни отцу, ни братьям.

– А если он не пойдёт на Египет? – стараясь унять дрожь в теле, спросил Иафет.

– Этот человек, отец, никогда не отступается от своих умыслов, – заметил Иуда. – Я же поступлю, как ты скажешь!

Он склонил голову.

– Ступай, сын, отдохни, мне нужно подумать. Через два часа приди ко мне, я дам ответ, – покрываясь испариной, шёпотом еле выговорил Иафет: от недоедания у него часто кружилась голова.

Суллу точно безумная пчела ужалила. Обида, замешанная на молодом честолюбии да на его взрывном характере, была подобна забродившему винограду. И раньше фараон сердился на своих подданных, кого-то отдалял от себя, приближая порой недостойных, но он никогда не лишал опальных советников пригоршни зерна, помня об их прошлых заслугах. Даже преступника, брошенного в тюрьму, кормили три раза в день. А чем же он провинился? Он счёл себя отодвинутым в сторону, временно ненужным и терпеливо ждал, когда властитель о нём вспомнит и призовёт к себе. И вдруг наказание, которое никогда ни к кому не применялось, наказание, равносильное смертной казни, ибо что ещё значит – лишить человека пищи? Он обречён на медленное умирание. И, конечно же, Сулла взбунтовался. Он бросил в лицо своим обидчикам всё, что о них думает. Он не стал пресмыкаться и ползать перед ними на коленях. Он хотел умереть стоя. И тогда правитель приказал ему немедленно покинуть город.

Накануне Тиу разрешилась от бремени мальчиком, его назвали Тутанхатон. Узнав об удалении Суллы, она бросилась к фараону и стала умолять сына сменить гнев на милость, простить оракула, но Эхнатон был неумолим. Мало того, что оракул оказался бездельником, он ещё посмел проявить неслыханную дерзость в разговоре с ним, не один раз угрожал отмщением Илие, первому царедворцу, а потом, повстречав Азылыка, дерзко оскорбил и его.

– Это не могло продолжаться столь долго! Кем он себя вообразил?! Мышь бросается на льва! Да я лишь ради тебя уговорил Азылыка пощадить его! Мой оракул у меня на глазах остановил бег лошади, и она упала замертво, точно невидимая стрела была пущена из его глаза. Я спросил у него, что он с ней сделал. Он сказал, что разорвал ей сердце. Так вот, я видел это сердце. Оно, словно ножом, было разрезано пополам. При этом всё было в целости: шкура и рёбра. Пока мой оракул меня слушается, чего нельзя сказать о твоём дерзком поклоннике! Потому я и приказал, чтобы Сулла покинул Ахет-Атон и никогда сюда не возвращался!

Тиу побледнела, сжав руки на груди. Фараон увидел её глаза, наполненные слезами, и сердце у него встрепенулось.

– У меня родился сын от него!

– Тем более!

– Я умоляю тебя! – царица упала на колени.

– Поднимись, матушка, и никогда не унижай себя просьбами за недостойного!

Правитель помог ей встать, усадил в кресло, приказал слугам принести сладкого виноградного сока.

– Пойми, матушка, мне сейчас не до внутренних распрей! Суппилулиума вторгся в Сирию, и Азылык делает всё, чтобы спасти нас от вторжения этого дикаря, а я должен терпеть издевательства придворного ничтожества лишь потому, что он искусен на ложе любви с моей матерью! Хочешь, уезжай с ним!

– Ты прогоняешь меня? – испугалась она.

– Нет, ты можешь остаться.

– А потом ты разрешишь Сулле...

– Посмотрим, – не дал ей договорить Эхнатон. – Если он усмирит свои чувства, поумнеет, принесёт извинения тем, кого оскорбил, то я прощу его. Но не сейчас. Как минимум полгода он должен побыть в отдалении отсюда.

– Мне можно с ним попрощаться?

– Это ни к чему. Он уже уехал.

– Как?! – воскликнула она, тотчас поднявшись с кресла, и губы её задрожали.

– Я знал, что это вызовет твои слёзы, и сам решил всё за тебя...

– Но...

– Не сметь мне возражать! – выкрикнул фараон, и царица опустилась в кресло. – Я устал от того, что даже мои близкие начинают мне перечить и отказываются повиноваться! А с вас берут пример остальные, такие, как Сулла! И до чего мы докатимся?! Что станет с державой?! Со всем порядком, который устанавливал ещё мой отец?! А ты, которая должна мне помогать, первая строишь козни, поддерживаешь наглого смутьяна, да ещё открыто, на глазах у всех придворных, живёшь с ним, позабыв о всех приличиях!

Он умолк, сел на трон и, нахмурившись, стал смотреть в сторону.

– Извини, я действительно потеряла голову! – прошептала Тиу. – С женщинами это бывает.

– Но ты ещё и царица! Я жду от тебя помощи в моих отношениях с женой, а ты устраиваешь мне скандалы!

– Прости!..

Вошёл слуга, принёс охлаждённый виноградный сок, наполнил стеклянные бокалы и вышел. Тиу пригубила один из них, вытащила платок, вытерла слёзы.

– И куда он... – она не смогла договорить.

– В Фивы, кажется.

– В Фивы... – эхом отозвалась царица.

– Только я тебя предупреждаю: никаких посланий, переписки, а уж тем более, свиданий! – сурово заявил Эхнатон. – Не стоит испытывать мой гнев, он имеет свои границы!

– Хорошо, я попробую... – она утёрла слёзы.

– Ты ведёшь, себя, как девчонка, хотя у тебя уже три внучки и скоро будет четвёртая!

– Нефертити снова беременна?!

Фараон кивнул. Он сидел на троне, не надевая шапки и не беря в руки символы власти. Поднявшись, он подошёл к столу, взял свой бокал с соком, сделал несколько глотков.

– Но почему внучка, а не внук? – Тиу покраснела.

– Как будто ты не знаешь, – фараон пристально взглянул на мать. – Сулла же сказал тебе, что у моей жены не будет сыновей. Конечно, как говорит Азылык, который с симпатией относится к моей супруге, у неё есть небольшой шанс родить наследника, но на него лучше не рассчитывать. Вы же, как сообщили мне мои тайные соглядатаи, даже подыскали одну вышивальщицу, дабы осуществить подмену. Да за одно это полагалось бы вас обоих повесить, ибо Сулла действовал тут ради своей выгоды, ему важно было стать первым оракулом, захватить, пусть даже обманом, эту должность. А ты ему в том помогала! Бросилась уговаривать жену. Я не ожидал такого предательства от тебя!

Тиу опустила голову.

– Всё, не будем больше ругать друг друга, – фараон улыбнулся, взял руку матери, нежно погладил её. – Я хочу, чтоб ты мне немного помогла.

– Чем?

– В моём гареме есть одна девушка, её зовут Киа. Послы Касситской Вавилонии привезли её в подарок. Я посмотрел на неё, она хороша собой и такая нежная...

– Ты хочешь на ней жениться? – с тревогой спросила Тиу.

– Нет, я не хочу жениться на наложнице! Но я не хочу встречаться с ней в гареме, я хочу, чтоб эта красавица пожила немного во дворце, чтобы потом, когда родится ребёнок, сын, к примеру, он бы воспитывался с подобающими почестями и стал бы моим наследником. Я надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду!

– Но как же Нефертити?

– Вот я и хочу, чтоб ты мне помогла, подготовила её, поговорила с ней, всё объяснила. Вы же сёстры, царицы и сумеете найти общий язык. Она носит мою дочь, и я не хочу, чтобы с ней случилась истерика, душевный срыв, ты понимаешь...

– Разве нельзя подождать, пока она родит?

– Наверное, можно, но мне хочется сейчас!

– Может быть, посоветоваться с Азылыком?

– О чём?! – взмахнув руками, вспылил Эхнатон и даже подскочил с места. – О том, что все мои члены твердеют, а я истекаю слюной, когда вижу её?! Зачем об этом советоваться с оракулом?!

– Я имела в виду, может ли у вас появиться наследник.

– Он появится, появится, я сам это знаю! Мне сейчас нужна твоя помощь, а ты отказываешься! – рассердился правитель.

– Я, конечно же, поговорю с Нефертити.

– Ну вот и хорошо! – фараон крепко сжал её руку и побежал к Киа, которая дожидалась его в спальне.

У дверей властителя поджидал Шуад, он уже неделю не мог перемолвиться с ним словом, но и сейчас Эхнатон промчался мимо. Жрец хотел испросить свой черновик «Книги истин», ибо стал уже записывать другие притчи, внеся и ту, которую ему рассказал Азылык. Пусть книга появится на свет потом, позже, он не возражал, но жреца испугало другое: все экземпляры «Истин» почему-то хранились в пирамиде-усыпальнице Эхнатона, возведённой рядом с городом. Это подталкивало к страшным выводам: фараон решил унести книгу с собой, не открывая её современникам. Он брал её с собой в загробный мир, и никто никогда не узнает, что Шуад посвятил её написанию всю свою жизнь, все силы и дарование. Умершим не нужна помощь и поддержка. Она требуется живым, и книга могла бы для кого-нибудь стать утешением.

Жрец вернулся домой, он жил, как и раньше, при храме, выпил два кувшина вина и упал без чувств прямо у стола. Он пожалел лишь об одном – что рядом нет Вартруума. Ночью, проснувшись, он сходил на Нил, искупался в прохладной воде и, вернувшись, сел за работу. Он решил заново, по памяти, восстановить «Книгу истин».