Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 33 страниц)

8

Прошло почти три года, когда Хаттуса, столица Хатти, встречала своего властителя как героя. Главная улица, ведущая к царскому дворцу, была переполнена народом. С венками степных цветов и пригоршнями зерна женщины и дети громкими криками ликования приветствовали возвращение воинов и своего правителя из долгого похода. Впереди шли колонны пленных, за ними караван верблюдов и подводы с завоёванным богатством. Иноземные купцы из Египта и других дальних земель смотрели на этот торжественный въезд царя Хатти с нескрываемой тревогой: почти все соседние страны покорил вождь хеттов, заставив народы платить большую дань. За кем следующий черёд?

Эта тревога усилилась, когда по городу пополз слух, что Суппилулиума на третий же день, собрав большой военный совет, приказал военачальникам спешно собирать новые войска, мастеровым и ремесленникам латать старые и строить новые колесницы, коневодам выбраковывать лошадей, кузнецам ковать мечи, лучникам натягивать луки.

– Мы выступим через три месяца! – жёстко объявил правитель, после того как дал каждому из ратных воевод конкретное поручение, пообещав строго спросить за его исполнение.

– Куда, повелитель? – хором вопросили полководцы.

– Как куда?! – зловеще усмехнулся вождь. – Туда, куда не дошли! В Египет!

Наступило молчание. Все понимали, что с государем что-то происходит: почти всё лицо его осыпали красные гнойники – два утренних брадобрея уже болтались за городом на виселице, белки глаз пожелтели, как случалось при вспышках гнева, и никто не осмелился ему возразить. Здравый смысл подсказывал всем: старые опытные воины измотаны походами, они на пределе, и безумная затея самодержца вряд ли их обрадует, подготовить же новых лучников и конников военачальники явно не сумеют, и кислый запах поражения уже защекотал приближённым царя ноздри. Старый оракул Озри, ставший главным оракулом после сбежавшего Азылыка, смиренно дремал в углу, уронив голову на грудь.

– Что приумолкли? – обведя суровым взглядом полководцев, прорычал властитель. – Я чувствую, кое-кто из присутствующих здесь недоволен этой новостью, – Суппилулиума впился в Халеба, но тот с честью выдержал его взгляд, не став вступать в спор. – Так вот, я хочу сказать всем, что не потерплю не только возражений с вашей стороны, но даже малейших сомнений. Я знаю, мы победим! Мы взрежем брюхо этому жирному египетскому носорогу, и он сам выложит нам все свои богатства. Вы должны верить мне! Каждому слову, каждому жесту, верить безоглядно, безотчётно, душой, сердцем, задницей, чем угодно, и, не раздумывая, идти за мной, куда бы я вас не повёл! И тогда я обещаю вам: весь мир будет у ваших ног!

Царь Хатти неожиданно взглянул на дремлющего Озри и несколько секунд пристально смотрел на него. Все ожидали бури: подобного безразличия к себе правитель не переносил, но тот неожиданно улыбнулся.

– Вот настоящий провидец! – ткнув в него пальцем, громко провозгласил Суппилулиума. – Ибо, когда цари возвещают истину, даже оракулы умолкают, и им ничего не остаётся, как погрузиться в сон!

Все пребывали в панике, втайне перешёптываясь о том, что новый поход грозит им погибелью, однако никто не знал, как остановить страшные приготовления. Вся страна на какое-то время превратилась в военный лагерь, и казалось, переменить ничего не удастся. Почти каждый день самодержец вызывал к себе то одного, то другого полководца, интересовался ходом приготовлений, сам надзирал за выучкой новобранцев, требуя ужесточить натаску. Суппилулиума повелел выбросить деревянные мечи и поединки устраивать на боевых, дабы рука привыкала держать их вес, нарабатывалась отвага и осторожность. Все удивлялись неуёмной энергии самодержца, он носился на своём коньке, как юноша, словно и не было изнурительных походов и жестоких боёв.

Государь радовался ещё и тому, что пропал голос Азылыка. Уже три месяца он не слышал его, и вождь решил, что один из его воинов разыскал прорицателя и обезглавил непокорного. Однако никто не появлялся, впрочем, об этом повелитель почти не задумывался: страсть к мщению и желание стать властителем мира не давали ему покоя. Но однажды утром уши вдруг заложило, послышался хрипловатый смешок, и Азылык привычно произнёс:

– Ни одного из тех сорока воинов, кого ты послал за моей головой, в живых не осталось, и зря ты их поджидаешь. Может быть, ещё подошлёшь? А то мне скучно! Я ем, сплю, пью сладкое вино, а вот занимательных игр нет. Или ты скоро сам заявишься? Натаскал своих новобранцев? Это хорошо, что они сражаются на боевых мечах, да по-настоящему. Многих ещё до похода порубят! – прорицатель засмеялся, а Суппилулиума взвыл от ярости. И тотчас жуткая боль расколола мозг, он резко поднялся из-за обеденного стола и сразу же рухнул на пол.

Лекари уложили его в постель, долго не понимая причин возникновения столь сильных головных болей. Прошло два с половиной месяца, прежде чем помощь оракулов и знахарей – а их созвали отовсюду, дабы вылечить властителя, – смогла погасить болевые вспышки. Все сошлись во мнении, что «чёрному касситу», как иногда ещё называли Азылыка, удалось подчинить себе некоторые центры сознания правителя, и попытались с помощью заклинаний, молитв, снадобий и жертвоприношений освободить его от злых чар. Боли снять удалось, но правитель чувствовал себя плохо.

Лишь самый молодой из оракулов вождя хеттов Вартруум, родившийся на окраине Хаттусы, неодобрительно отнёсся к таким попыткам волхвов избавить царя от недуга.

– Даже глупец поймёт, что причина болезни нашего вождя в той порче, которую навёл на него чёрный кассит! Не устранив его, мы не излечим государя! Почему же мы обманываем друг друга и нашего властителя?! – воскликнул он, и в его узких глазах вспыхнуло пламя. – Или вы по-прежнему боитесь оракула?!

Он поджал тонкие губы и оглядел волхвов. Но все молчали. Тогда Вартруум сам вызвался вступить в поединок с Азылыком. Но его заявление никто всерьёз не принял. Из сорока двух гадателей Хатти большинство были выходцами из Финикии и Палестины. Этот список продолжили несколько ливийцев, двое ассирийцев, алзиец, микенец, кассит Азылык и единственный хетт Вартруум. Случайное возвышение кассита всеми воспринималось болезненно, но спорить, а тем более сражаться с ним никто не решался, слишком тот был могущественен и талантлив. Смиренно молчал тогда и молодой прорицатель, поддакивая первому придворному волхву и не смея ему противоречить. Однако кассита не любили, а потому его изгнание все приняли с радостью, но и ныне мериться с ним силами прорицатели не жаждали. Вызов Вартруума был встречен усмешками. Но когда тот потребовал неотлучно находиться рядом с государем, днём и ночью, эту просьбу сочли дерзкой и молодому прорицателю отказали, ибо после бегства Азылыка пост первого гадателя перешёл к старейшине – финикийцу Озри. И это многих устраивало. Ему единственному доверили надзирать за выздоровлением властителя. Вартруум вспылил, обвинил своих собратьев в измене, но в тот же день был удалён из круга придворных оракулов. Протестовать он не осмелился, в Хаттусе проживало много его родственников, на кого могли бы пасть кары оракулов, объяви он им войну. Сам же Суппилулиума ничего об этих разногласиях не знал, ибо с яростью воина боролся с дикими приступами головной боли.

Прошло ещё полгода. Знахари и волхвы не покидали правителя, и боли постепенно утихли. Однажды утром государь проснулся и отодвинул в сторону целебный отвар, он больше не требовался. Суппилулиума снова вспомнил о своём походе, собрал полководцев, чтобы каждый отчитался о том, что сделано. Полководцы докладывали сухо, по-военному: новые легионы набраны, обучены, колесницы построены, мечи и кинжалы выкованы. Всё было готово к походу. Правитель со строгим видом слушал каждого из военачальников, кивал головой в знак одобрения, но в его взгляде уже не прорывалась та свирепая ярость, тот неудержимый горячечный азарт, которые раньше всех устрашали. Жёсткие морщины, прорезав лик завоевателя, придали его облику странную дряхлость. Болезнь неожиданно состарила властителя, и придворные это сразу заметили. Даже красные гнойнички, отливавшие раньше алым цветом, теперь потемнели, запеклись вместе со всем лицом.

Доклады были закончены. Оракул Озри, по-прежнему дремавший во время их произнесения, проснулся, хмуро сдвинул кустистые брови и стал оглядываться вокруг, не понимая, кто должен говорить следующим и почему полководцы умолкли. Но все уже высказались и ожидали решающего слова самодержца, а тот упорно молчал, словно ему нечего было сказать или вообще не хотелось открывать рот. Прорицатель нервно кашлянул, и Суппилулиума, вознамерившийся наконец-то подвести итоги, вдруг зевнул. Это произошло непроизвольно, вождь хеттов и сам не ожидал от себя такого казуса. Он даже немного смутился, чего с ним никогда не бывало.

– Что ж, вы все славно и много поработали, – наконец вяло пробормотал он. – Я доволен, что вы не теряли времени даром, хотя сам должен буду посмотреть и проверить каждого из новичков, как они держатся в седле, ловко ли владеют мечом и боевыми приёмами... – он тяжело вздохнул, отёр платком мелкий пот со лба, словно произнёс длинную и бурную речь, однако эти несколько фраз и в самом деле дались ему с трудом, и он вдруг испугался, ощутив усталость. – Да, я должен сам посмотреть...

Военачальники молчали, наблюдая за властителем. Не все даже поняли, отчего возникла пауза и что произошло с самодержцем. Да и как может чувствовать себя человек, с трудом излечившийся от трудной болезни? Но государя, способного ещё полгода назад по суткам не покидать седла, а после этого, подобно льву, кидаться в гущу врагов, сокрушать их, обращая в бегство и панику, эта внезапная телесная немощь привела в оцепенение. Войско без сильного и храброго вождя похоже на пучок стрел без лука, а он ныне, как высохший гранат, в котором не осталось и капли сока.

– Дня через два я приду в себя и устрою смотр всему войску, – твёрдым голосом выговорил он. – К счастью, боги избавили меня от недуга, и дух мой снова крепок...

Он кивнул, военачальники словно по команде поднялись, поклонились и покинули государя. Суппилулиума взглядом заставил оракула Озри задержаться.

– Я ощущаю странную слабость во всём теле, и руки как ватные, и слова говорить трудно... – пожаловался властитель.

– Болезнь отняла у вас много сил, ваша милость, в этом нет ничего необычного, – улыбнулся гадатель. – Вы сражались, как доблестный воин. Всё вернётся!

– И долго этого ждать?

– Недели две, не больше. Точнее скажут лекари, которые завтра вас осмотрят...

– Я обещал своим полководцам, что поднимусь через два дня! – перебив Озри, не на шутку рассердился властитель, и тонкие губы его задрожали.

– Но я не лекарь, ваша милость, – заюлил оракул, – мы все будем стараться и уповать на звёзды, которые сулят вам новые подвиги и земную славу...

– Вот и пусть!.. – яростного порыва хватило на эти три слова, рот царя ещё продолжал открываться, но оттуда вырывалось лишь сипение.

В другое время правитель приказал бы казнить оракула, ибо если он сказал «два дня», то этот срок не подлежал пересмотру. Но сейчас у него недоставало сил, чтобы разгневаться. Несколько мгновений он молчал, а Озри, склонившись в полупоклоне, терпеливо ждал, когда государь разрешит ему уйти.

– Мне нужен толковый человечек, из ваших, кто бы извёл Азылыка, – немного передохнув, прошептал Суппилулиума, подавшись вперёд и вцепившись в подлокотники тронного кресла. – Видимо, мечом его гнилую голову не смахнуть. Что ж, выпустим на него своего колдуна. Есть такой на примете?

– Найдём, ваша милость, – не задумываясь, ответил Озри, и почти неуловимая насмешка пробежала по его губам.

Обед в честь митаннийской принцессы плыл подобно ладье по стремительному Нилу. Он начался с орехов, фруктов, кокосового молока, медовых пастилок и лепёшек, а только потом подали рыбу и жаркое из баранины, а ещё чуть позже журавлей, запечённых в глине, слуги разносили сладкое разбавленное вино и остро-кислый сок из граната и диких ягод.

Обычно за столом прислуживали шестеро слуг, на этот раз их было двенадцать. Юноши двигались легко и незаметно, меняя одно блюдо за другим и зорко следя за тем, чтобы все высокие сосуды для вина и чаши для сока из синего и зелёного непрозрачного стекла были наполнены. Распорядитель обеда старый Саам внимательно следил за молодым наследником, мгновенно откликаясь на любой его знак и тотчас исполняя его приказы. Юный царевич был хозяином этого званого пиршества.

Когда Илия принёс Нефертити приглашение наследника, она так растерялась, что попробовала снова отказаться, хотя юный правитель в ту первую встречу у бассейна ей сразу понравился. Его удлинённое, красивой лепки лицо с нежной смуглой кожей, восхищенный взгляд ярких, темно-изумрудных глаз невольно завораживали, притягивали к себе, заставляли довериться, а умная речь располагала и внушала уважение. Но привыкшая к одиночеству, смирившаяся с тем, что её выселили из дворца и даже свидания с сестрой происходят изредка, украдкой, она сама не хотела сближаться с правителем, о котором не переставала думать. Его дружеские знаки внимания могли заронить надежду в её сердце, а потом расставаться с ней будет нелегко.

А потому принцесса спешно придумывала вескую причину для отказа, такую, чтоб юный фараон не обиделся. Она не любила долгие обеды, тем более церемониальные, за которыми надо обязательно о чём-то говорить и обязательно пробовать разные блюда; уж лучше бы царевич пригласил её в бассейн, она бы согласилась, но первый царедворец неожиданно упал на колени и с мольбой произнёс:

– Если вы откажетесь, ваша светлость, я лишусь своего места, так мне сказал мой господин. Пожалейте меня и моих детей! – он был так красив и трогателен в эту минуту, что у принцессы не повернулся язык отказать ему.

Её встретил сам наследник с матерью, проводил к столу, усадив рядом с собой. Старый фараон восседал в центре стола не только без традиционной бороды, но и без привычного головного убора. Его редкие волосы были седы, и, глядя на них, можно было понять, насколько он одряхлел. Однако, взглянув на Нефертити, государь тотчас оживился, глаза у него заблестели, и царевич позеленел от злости. Он тотчас понял, какую непоправимую ошибку совершил, затеяв этот обед, ибо сластолюбие отца не знало границ. Он уже почти не захаживал в гарем, и Ов, как ни старалась, не могла возродить его боевой пыл, но глаза ещё могли восторгаться женской красотой, а воображение – рисовать сладкие картины утех; в этот вожделенный миг что-то оживало во властителе, и ему снова казалось, что он на всё способен.

– Как ты могла так долго скрывать от меня этот восхитительный цветок?! – то и дело обращаясь к Тиу, восторженно восклицал Аменхетеп Третий, глотая настой из корня мандрагоры, который прописали ему лекари, дабы правитель поддерживал в себе жизненные силы. Кроме него, каждый день по утрам фараон проглатывал по толчёной жемчужине, пил горячую змеиную кровь, ограничивая себя в еде, и временами совсем неплохо выглядел. Особенно если встречал юную красавицу, к коим всю жизнь был неравнодушен. Властители соседних стран по-прежнему в качестве подарка присылали египетскому фараону юных наложниц, и другого столь пышного гарема, где нежились и жаждали любви сотни обольстительных красавиц, на земле ещё не было.

– Я тебя не один раз просила принять мою сестру, – сердито напомнила царица, но старый самодержец уже не слышал никого, кроме самого себя.

– Я хорошо знал твоего отца, Нефертити! – обращаясь только к ней, ласково пел самодержец, зная, чем можно увлечь столь юное создание. – Сутарна был замечательный государь, мы часто пировали вместе, и меня всегда поражало, что он каждый раз поднимал чашу за красоту царицы Айи. Я больше не встречал правителей, столь сильно и горячо привязанных к своей единственной супруге. Я даже поначалу думал, что он неизлечимо болен, так бывает, но потом убедился, что он ещё о-го-го как крепок!

Аменхетеп захихикал, а лицо Тиу прорезала болезненная гримаса. На глаза Нефертити навернулись слёзы.

– Я, к моему несчастью, его совсем не помню, – печально ответила принцесса.

Однако слезинки, скользнувшие по щекам, сделали её лик ещё прекраснее. Старый фараон облизнулся. Царевич сидел как на иголках, еле сдерживаясь от гнева. Тиу, предчувствуя, какая ссора может разгореться между отцом и сыном, дала знак слугам, чтобы несли сладости, стремясь побыстрее закончить обед. Сын, сорвавшись, способен наговорить дерзостей, а доведённый до бешенства Аменхетеп Третий может заключить наследника в темницу, несмотря на то, что многие вопросы они решали вдвоём и весь Египет уже знал, кто станет следующим фараоном.

– А почему бы вам, принцесса, не переехать во дворец? – неожиданно предложил старый правитель. – Так приятно с вами беседовать и просто вас видеть! Будто росный ветерок прохлады погасил жар пустыни и принёс живое дыхание лесных трав! Я увидел вас и воспрял духом, я снова стал молод!

Нефертити смутилась, краска румянца покрыла её щёки, наследник же побледнел от этих слов. Он пристально взглянул на Саама, главного распорядителя обеденного стола, и долго не сводил с него глаз. Наконец тот опустил голову и еле заметно кивнул. Саам вышел и через мгновение вернулся с кувшином гранатового сока, сам наполнил чашу старого фараона. Последний даже не обратил на это внимания. Эта договорённость со старым слугой возникла у царевича полгода назад. Подчас, выпив несколько чаш вина, отец расходился не в меру, болтал глупости и мог наговорить такого, о чём наутро жалел. Вот юный правитель и придумал выход: подсыпать в сок или в вино сонный порошок. Отца клонило в сон, слуги его уводили, а проснувшись через несколько часов, он уже ничего не помнил.

– Переезжай, ваша светлость! – горячо настаивал фараон. – Здесь, во дворце, на всех хватит места! У тебя же там нет бассейна? А здесь будет собственный водоём и большие прохладные покои. Переезжай со всеми слугами, какие есть, с твоим лекарем, хочешь – забирай и своих поваров, коли они тебе приглянулись! Мы будем каждый день видеться, я тебе многое расскажу о твоём отце, мы с ним часто встречались. Ты же его не помнишь?

– Нет. Мне только сестра рассказывала, – не зная, как унять смущение, ответила Нефертити.

– Вот и с сестрой будешь каждый день видеться! – обрадовался правитель. – А то и она скучает, бедняжка! – он взял чашу с соком и сделал несколько глотков.

Царица и наследник молчали. Тиу заметила, что сын неожиданно успокоился, и удивилась: она не ожидала, что он способен обуздать свою запальчивость. Нефертити же была потрясена. Целых восемь лет она никому не была нужна, ею никто не интересовался. Сестра изредка заходила, приносила подарки, справлялась о нуждах. Отец, отправляя их с матерью и хорошо зная нрав египетского фараона, который не очень-то жаловал родство с его семьёй, передал Мату большую часть семейного серебра, за которое можно было покупать скот и хлеб. Когда Нефертити выселили из дворца, царица всё же добилась от мужа, чтобы сестру снабжали хлебом, мясом и другими продуктами из кладовых фараона. На базаре покупали лишь снадобья, шёлк для нарядов и сандалии, дабы Нефертити выглядела как и подобает царской дочери, а не замарашкой. И вдруг фараон приглашает её снова поселиться во дворце, да ещё со всеми слугами. Ради чего? Она ему приглянулась, и он жаждет превратить её в любовницу?

– Ну так как, переезжаем? – кокетливо улыбаясь и не сводя глаз с Нефертити, спросил самодержец и тут же предупредил: – Но отказа я не приму!

– Может быть, мы дадим нашей гостье немного поесть, – нахмурившись, вступился за неё наследник. – Она не прикоснулась ни к одному блюду!

– Да, надо поесть! Слушай меня и ешь, наша принцесса! Отведай наших кушаний, выпей сладкого вина! А мы все будем на тебя смотреть! Какая ты красивая! Я ещё не видел такой божественной красоты! – восторженно проговорил фараон и мельком взглянул на царевича. – Хвала тебе, мой сын, заметивший её!

Властитель допил сок, Саам снова наполнил стеклянную чашу. Тиу взглянула на сына: он сидел натянутый, как тетива лука, сжав маленькие кулачки. Фараон неожиданно зевнул, встряхнул головой.

– После сытного обеда меня обычно клонит в сон, но я бы хотел, чтобы ты переехала тотчас же... – самодержец несколько секунд смотрел в одну точку, потом повалился на бок. Саам его подхватил, подозвал ещё двоих слуг, и те унесли государя в спальню.

Несколько секунд все молчали.

– Мне кажется, нам всем надо немного поесть, а то я... – наследник взглянул на Саама, и тот послал слуг на кухню, чтобы они принесли мяса погорячее.

За едой никто не говорил. Съев кусочек мяса, Тиу неожиданно вышла из-за стола.

– Пойду и я отдохну...

Нефертити поднялась следом, но царица её остановила.

– Посиди, не торопись! – улыбнулась сестра. – Но когда будешь уходить, зайди ко мне.

Она ушла. Царевич перестал есть, выпил сока из диких ягод, но никак не мог решиться заговорить первым. Нефертити так и не прикоснулась к еде.

– У моего отца при виде красивых созданий мутится разум, – неожиданно проговорил наследник. – Не обижайся на него.

– Я не обижаюсь, мне даже было приятно. Мне никогда ещё не говорили столько красивых слов, – заметно краснея, еле слышно вымолвила принцесса.

– Тебе понравились его грубые восхваления? – удивился царевич.

– Они не показались мне грубыми.

– Вот как?! – с горечью усмехнулся юный правитель.

Переживший страшные минуты позора, наблюдая, как отец грубо домогается невинной сироты-принцессы, он не мог даже представить, что она осмелится его защищать. Одно дело безропотная рабыня-наложница, присланная фараону в подарок, и совсем другое – царская дочь, которая просто обязана иметь гордость и достоинство. На месте Нефертити царевич давно бы покинул этот дом. Тогда он был бы восхищен этим поступком, а что он слышит из её уст?!

– Я только хотела сказать, что не услышала грубых интонаций в словах нашего самодержца, – уточнила она.

– За приятными интонациями отца, к сожалению, скрывался мерзкий и грубый смысл.

– Тогда я его просто не поняла, – она смущённо улыбнулась. – Извините...

– Это я должен извиниться за него!

Принцесса поднялась из-за стола.

– Я хочу поблагодарить вас за приглашение и за вкусный обед. Я должна зайти ещё к сестре. Вы разрешите мне покинуть вас?

– Я не смею вас задерживать...

Царевич тоже встал. Он совсем не ожидал, что всё так обернётся. Перед началом обеда он надеялся, что взрослые побудут лишь из вежливости, а потом удалятся, оставив их одних. Ему хотелось о многом рассказать принцессе, он жаждал объясниться ей в любви, высказать такие же, как отец, слова восхищения, даже сделать ей предложение, он был готов к этому, но сластолюбивый родитель всё испортил, а митаннийка вдруг взялась его защищать, скорее всего сделав вид, что ничего не поняла, не желая, видимо, попадать в жернова между двумя властителями. Но тогда она не доверяет ему. А если не доверяет, то и не любит. Поверить же в то, что она столь глупа, он не может. Митаннийки умны. Он сам принадлежит к этому роду.

Нефертити ушла, больше ничего не сказав, и он вдруг подумал, что никогда на ней не женится. Словно вся грязь помыслов отца прилипла к гостье. Комок слёз невольно подступил к горлу, и юный правитель, один оставшийся в столовой зале, чуть не расплакался. Вошёл Саам, поклонился.

– Можно убирать, ваша милость?

– Да. Спасибо тебе, я не забуду твою услугу, – пробормотал царевич и вышел из столовой.