Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 33 страниц)

6

Суппилулиума праздновал победу. Митанни он покорил за две недели. Лишь три города оказали ему ничтожное сопротивление, да этот безумец Сутарна бросил ему вызов на битву, решив сам повести войско. Однако стоит отдать должное бывшему правителю: он повёл себя достойно, не сбежал, не бросил своё царство под ноги завоевателю, а постарался даже спасти страну от нашествия. Сражение длилось два часа, не так уж мало, и митаннийцы выказали себя храбрыми воинами и очень меткими стрелками: почти половина погибших была поражена в глаза. В одно из мгновений сечи хетты даже откатились назад под лавиной смертоносных стрел, потеряв сразу до сотни убитыми. Можно было закрепить успех, начав вслед за этим наступление, используя этот победный порыв, и кто знает, как повели бы себя воины Суппилулиумы, однако Сутарна предпочёл оборонительную тактику, и это предрешило исход битвы. Вождь хеттов расширил фланги, как бы беря в клещи митаннийцев, продолжая и фронтальный натиск, и противник оказался не готов к такому повороту событий. Его тяжёлые воины смяли позиции лучников, а конница неприятеля, поспешившая им навстречу, оказывать долгое сопротивление не смогла: завоеватели лучше владели мечом и были уже сноровистее в таких поединках. Царь митаннийцев Сутарна погиб в этом бою, и водрузив его голову на пику, хетты привезли её к стенам Вашшукканни, грозя сровнять его с землёй, и жители не выдержали, открыли ворота. Так сравнительно легко закончилось покорение Митанни, хотя Суппилулиума потерял около семи тысяч воинов, больше, чем во всех предыдущих сражениях.

Разъярённый этими потерями, он отдал воинам столицу на разграбление, и трое суток в городе пылали пожары, жестокие хетты насиловали и убивали мирных жителей, сам же полководец отдельным шатром стоял неподалёку, раздумывая только об одном: идти или не идти на Египет. Точнее, он всё уже решил, несмотря на то, что войско заметно поредело в последних походах и воины устали, им требовалась передышка, но он уже не мог развернуться и уйти, до конца не поняв, насколько силён противник. «Надо хотя бы провести разведку, – уговаривал он себя, – тем более, находясь совсем близко от египетских границ. Было бы просто смешно уходить, не сделав этого!» Хотя, чтобы попасть в Египет, нужно было пройти часть Сирийской пустыни, завоевать несколько сирийских городов, потом пересечь Синайскую пустыню и лишь после этого его войско сможет приблизиться к пределам царства фараонов, расположенного вдоль огромного Нила.

Но государь окончательно склонился в пользу этого похода после возвращения его отряда, посланного вдогон за митаннийской царицей и новорождённой принцессой. Когда жалкая горстка его воинов вернулась ни с чем, привезя лишь головы слуг Сутарны, Суппилулиума пришёл в такую ярость, что повелел казнить чудом уцелевших преследователей, не выполнивших его приказ. Теперь правитель сам должен был исправить их ошибку и, осадив Фивы, потребовать выдачи на этот раз уже личных врагов властителя: ведь слуги царицы и принцессы уничтожили целый отряд его воинов.

Он знал, что его военачальники уже ропщут и станут противиться его планам. Многие из них спят и видят, как бы побыстрее вернуться домой, но тем не менее вождь хеттов собрал полководцев и поведал о своих дальнейших планах. Сначала он заговорил о Сирии, лежащей сразу же за рубежами Митанни.

– Армия сирийцев малочисленна, набрана из кочевников-бедуинов, они тупы и ленивы и, думаю, разбегутся при одном нашем приближении. Зато там есть чем поживиться, сирийцы богаче митаннийцев, – правитель усмехнулся, и сдержанные улыбки появились на лицах военачальников. Против короткого похода в Сирию никто из собравшихся возражать не осмелился, хотя и большой радости на их лицах властитель не прочёл. Но стоило ему упомянуть о Египте, как все тут же словно очнулись и удивлённо вскинули головы. – Я понимаю всю сложность нашего похода, какой длинный путь по двум пустыням нам предстоит одолеть, чтобы добраться до щедрых берегов Нила, знаю, что у нас нет судов, которые помогли бы нам потом, когда мы выйдем к реке, однако смелость и натиск берут любые крепости, а египетский фараон Аменхетеп Третий пуглив, как наложницы, к коим прикипел, и более ни на что не способен. Да, у него есть несколько толковых полководцев, у египтян больше колесниц и лучников, у них, не спорю, немало преимуществ. Но тем приятнее будет для нас победа, в которую я верю, и обещаю, что вознагражу всех по-царски: мы все богатства поделим поровну, я не буду брать свою треть, как прежде, и вы вернётесь домой богачами, обеспечив своих детей и внуков. Разве не стоит ради этого преодолеть некоторые трудности?! Победить сильного врага?! Нас ждёт великая слава! Мы, хетты, станем повелевать всеми землями у двух морей, великая дань станет стекаться к нам, мы возведём у себя такие же, высотой до неба, пирамиды и статуи! Я обещаю поставить на площади в Хаттусе статую каждого из вас, чтобы народ каждый день мог видеть своих героев!

Суппилулиума говорил звонко и напористо, рисуя ликующие картины в умах полководцев, и многие из них загорелись, поддались сладким речам вождя, желая стать богатыми и прославленными. Однако не всех увлекла медоточивость слов, треть первых стратегов сидела, нахмурившись, осознавая все опасности будущего вторжения. Самодержец это почувствовал и тотчас поднял Халеба, желая схлестнуться с ним в споре и разрушить сомнения в остальных умах.

– Хочу сказать только одно, – поднявшись, произнёс полководец. – Всё, что мы пожинаем ныне, было предугадано нашим оракулом Азылыком ещё в Хаттусе. Помните, он сказал нам, что в Митанни злой ветер пустынь лишь только пощиплет наши ряды. Так оно и случилось. Мы все знаем, что боги и судьба выстраивают порядок вещей на этом свете, и они не любят, когда кто-то старается перехитрить их. Мы можем сколь угодно восхищаться собственным мужеством и храбростью, но сломать ногу, наступив на камень, можно и на ровном месте, а потому, не узнав расположения звёзд, не упросив богов даровать нам свою благодать, глупо пускаться в такой рискованный поход. Велик не тот полководец, кто готов сложить голову в битве, а тот, кто умеет сберечь её на огненном ветру. Мы все знаем эту старую истину, так почему же позабыли о ней сейчас?!

Суппилулиума сидел во главе стола, и его обычно нервное лицо на этот раз ни разу не дёрнулось, не исказилось недовольной гримасой, словно он хотел, чтобы его соратники выбросили из своих ртов побольше глупых слов и уверились лишь в одном: поход в Египет неизбежен, как Ахет, сезон разлива. Его гнойнички на щеках чуть поутихли: из красных превратились в розовые, сыпь, охватившая было щёки, сползла к скулам. Брадобреи радовались, как дети, и хвалили местную воду. «Всё от воды!» – важно говорили они.

Высказали свои сомнения ещё три стратега. Они говорили о нехватке продовольствия и фуража, усталости воинов, о том, что после захвата сирийских городов у них не останется ни боевого пыла, ни прежнего азарта, и к берегам Нила подойдёт лишь половина тех бойцов, которые вышли из Хаттусы. Властитель внимательно их выслушал, взглянул на остальных, но те желания продолжить эти сомнения не высказали.

– Что ж, всем нам есть о чём позаботиться за эти несколько дней, которые остались до похода, и потом, когда мы возьмём сирийские города. И от каждого из вас зависит великий дух наших бойцов. Я даю всем три дня, чтобы залатать обнаруженные прорехи. Три дня! – правитель умолк, хлопнул в ладоши, слуги внесли зажаренных на вертеле ягнят, вино, лепёшки, и начался праздничный обед, во время которого больше ни слова им не было сказано о будущем походе.

Пиршество приближалось к концу, когда Халеб неожиданно спросил самодержца:

– Я больше не вижу нашего оракула, ваша милость. Вы разрешили ему вернуться обратно?

Вождь хеттов разослал за ним в погоню сорок надёжных воинов, знавших прорицателя, чтобы те привезли его голову, за которую он пообещал шестьдесят овец или тридцать быков – вознаграждение весьма немалое, и оно всех воодушевило. Да и поимка старого гадателя казалась пустяковой. Правитель даже подсказал, где его искать – в Египте, куда тот, вероятнее всего, отправился. Только там власть Суппилулиумы ничего не значила, и одно это приводило властителя в бешенство.

– Да, он занемог, походы вымотали Азылыка, и я отправил оракула домой, попросив прислать кого-то помоложе. Новый прорицатель прибудет к началу нашего выступления из Митанни, – Суппилулиума, взглянув на начальника колесничьего войска, даже позволил себе улыбнуться, хотя все поняли, сколь трудно ему это далось.

Хотя Илия и восторгался домом первого царедворца, дорогим убранством и отделкой его комнат, но огромный, из красноватого мрамора дворец фараона с садом и фонтанами поразил юношу своим величием и роскошью. Ханаанин поначалу испугался, ибо угрюмые стражи, ничего толком не объяснив, схватили его и грубо поволокли во дворец, и только там, встретив у входа знакомого ему торговца вином, он немного успокоился, ибо тот, улыбнувшись, подал ему тайный знак ободрения, но следом за ним не отправился:

Его проводили в покои фараона. Увидев Аменхетепа Третьего, толстого, невысокого человечка с тёмным, как лист папируса, молчаливым лицом, восседающего со скипетром на троне, Илия почтительно поклонился.

– Подойди поближе! – приказал ему властитель.

Юноша не без робости подошёл. Он впервые видел перед собой властителя так близко, что смог разглядеть и тяжёлые набрякшие веки, и чёрную родинку, и складку двойного подбородка на гладко выбритом округлом лице, которую обычно скрывала накладная искусственная борода из сплетённых в косички волос. Она закреплялась с помощью тесёмок на подбородке и через уши привязывалась к короне. Узкая, до грудной выемки борода являлась божественным знаком фараона, без которого он не мог предстать перед народом, как и без яркой, раскрашенной золотом и лазурью короны, закрывавшей всю голову, часть лба и шею позади. Длинные отвороты этого убора также падали на грудь. Правитель сидел перед Илиёй в короне, но без бороды, и его непривычный вид сразу же приворожил юношу.

– Мне рассказали, что ты умеешь разгадывать сны? – поинтересовался фараон.

– Я? – удивился Илия. – Это было один раз, ваша милость.

– Попробуй и второй, – погрустнев, произнёс властитель. – Если сумеешь разгадать мой сон, то я освобожу тебя из темницы. За что тебя посадили?

– Я не виновен, ваша милость... – Илия поведал самодержцу свою историю. Тот внимательно её выслушал, но ничего не сказал, только кивнул. Помедлив, он рассказал ему свой сон. Пока самодержец говорил, юноша стоял не шелохнувшись, думая лишь об одном: если Азылык не сумеет его верно истолковать, то они никогда не выйдут из узилища, тут уж можно не сомневаться. Илия на мгновение представил себя гниющим до старости в душной камере, и мелкие капли пота выступили на лбу, несмотря на то, что в мраморных покоях властителя царила прохлада. Аменхетеп замолчал, не сводя усталых глаз с молодого оракула.

– Я понятно всё объяснил? – спросил фараон.

Илия закивал, нервно улыбнулся.

– Да-да, я всё понял, ваша милость! – тряхнув для подтверждения головой, выпалил юноша. – Но мне потребуется для этого ещё один человек, старик. Своим молчанием он помогает мне проникнуть в тайны божественных знаков, какие возникли в вашей мудрой голове. Это возможно?.. Его зовут Азылык, я оставил его в камере, но мы сроднились с ним...

Фараон взглянул на своего помощника и кивнул ему. Через полчаса привели Азылыка.

– Мне ещё потребуется некоторое время, чтобы я мог обдумать ваш сон, а для этого мы оба хотели бы уединиться в прохладных покоях, – попросил Илия.

Аменхетеп согласно кивнул головой. Когда они остались одни, юноша пересказал оракулу сон фараона.

– Если ты мне сейчас не поможешь, то боюсь, другого повода выбраться из тюрьмы у нас не будет, – нервно добавил он и оглянулся на дверь. – Ты разгадаешь?

– Сон несложный, но тогда ты станешь главным разгадчиком сновидений правителя. Ты это понимаешь?

Илия пожал плечами.

– Хорошо, давай вернёмся в тюрьму! Только оттуда нас уже никогда не выпустят! Ты этого хочешь?! – возбуждённо воскликнул ханаанин. – Скажи, что лучше!

– Я просто хотел напомнить, чтобы ты не забывал о моей участи.

– Я помню об этом! Расскажи лучше, что означает этот сон?

– Семь тучных коров, приснившихся фараону – это семь лет изобилия, которые настанут, начиная с этого года. Семь тощих коров – это семь лет голода, которые последуют сразу за ними. И весь последующий голод поглотит изобилие, да так, что и следа не останется. Вот и вся разгадка, – Азылык заметно усмехнулся. – Боги как бы подсказывают фараону, что ему надо делать в первые семь лет изобилия.

– А что надо делать?

– Накопить столько хлеба, чтобы потом, все последующие семь лет голода, жить сыто и припеваючи.

Илия не без радостного восхищения посмотрел на своего соседа по темнице.

– Ты что, и вправду оракул?

– Нет, – ни один мускул не дрогнул на узком и потемневшем от времени лице кассита.

– Но ты похож на оракула! А потом, мне так кажется, что твоя бабушка очень хорошо...

– Мы все на кого-то похожи, – жёстко перебил Азылык, и в его раскосых глазах вспыхнул холодный огонёк, мигом сдувший игривую ухмылку с губ юноши.

– Вот как?.. Хорошо, пусть так. Мне лишь интересно, на кого тогда я похож?

– На счастливчика.

– Почему?

– Потому что задаёшь глупые вопросы, а производишь впечатление умного парня. И там, где другой давно бы пропал, погиб, ты почему-то выживаешь. Мне лично непонятно одно: за что боги тебя любят? Увы, в эту тайну мне проникнуть не дано, а хотелось бы...

– Если я узнаю, то обязательно скажу! – Илия поднялся. – Не стоит долго томить властителя, ты пока отдохни здесь. Хочешь, я попрошу виночерпия принести тебе вина?

– Я пью только воду, сынок. А вот от лепёшки с сыром я бы не отказался!

– Я распоряжусь!

Илия доложил слугам, что нашёл разгадку и готов обо всём рассказать повелителю. Ханаанина провели к фараону. Тот дремал, сняв с головы корону и обнажив короткие седоватые волосы. Они росли редко и лоснились от жира. Заметив вошедшего, правитель не всполошился оттого, что его застали в неподобающем виде, громко зевнул и, продрав глаза, уставился на юношу. Тот смутился и несколько мгновений не мог собраться с мыслями.

– Ну что же ты?! Говори!

Илия кивнул и пересказал всё то, что ему открыл Азылык. Это толкование потрясло Аменхетепа.

– Как тонко и удивительно разгадано! – восхищённо проговорил фараон, помня, что ни один из его оракулов не смог разгадать этот сон. – Я бы хотел, чтоб ты служил мне!

– Это великая честь для меня, мой повелитель! – поклонился юноша.

– Вот и хорошо. Эту ночь ты проведёшь здесь, а к завтрашнему дню тебе найдут временное жилище. Позже я прикажу построить тебе большой дом, как и подобает первому разгадчику моих снов, который сегодня спас моё царство от будущей погибели. Одеть его в парадные одежды и оказывать ему почести, как одному из первых царедворцев! – приказал фараон слугам, и те послушно склонились.

Илия потерял голову от этих сладких слов и позабыл об Азылыке. Он опомнился, когда оказался в одной из соседних с покоями фараона комнат и его начали наряжать в золотистые сандалии и такую же набедренную повязку. Верхние одежды сановные лица надевали лишь по торжественным праздникам, ибо прохладных дней в Фивах почти не наблюдалось и прикрывать верхнюю часть тела вовсе не требовалось.

– А где мой сосед по темнице? – испуганно спросил юноша.

– Его отправили снова в тюрьму, – кланяясь, услужливо доложил слуга. – Но когда он вам понадобится, мы его в то же мгновение доставим во дворец. Ведь он нужен вашей милости, чтоб разгадывать сны нашего повелителя, разве не так?

– Да, – промямлил Илия.

Сутарна сам пришёл в утреннем сне к Айе и долго, не произнося ни слова, с тоской смотрел на неё. И такая печаль лилась из его глаз, что царица проснулась, и глаза её были влажны от слёз. Она сразу разгадала смысл приснившегося и улыбнулась: наконец-то её супруг объявился, она знает, что с ним и где теперь его искать.

Все эти долгие месяцы неизвестности она терзалась, не желая умирать, не повидав мужа. Египетские лекари и Мату очень старались поднять её на ноги, и временами наступало улучшение, Айя несколько раз вставала с постели, а один раз с помощью Мату прошлась по дворцу. Но потом Два дня лежала, словно совершила кругосветное путешествие. Ей ещё в Митанни, когда она родила Нефертити, показалось, что последняя дочь забрала остатки её сил.

Сами знахари отмечали, что какая-то неведомая сила не даёт телу набирать здоровую энергию, удерживает царицу в зыбком состоянии, и они не могут с ней справиться. Один Мату знал, что это была за сила. Её муж, Сутарна, не давал ей ни умереть, ни возвратиться к жизни. Обладавший даром колдовства, очень редко прибегавший к своим чарам, он давно духовным каналом соединился с женой, и они легко подпитывались друг от друга. Однако если створы своего русла правитель мог перекрыть, дабы сохранять энергию в себе, то царица, будучи зависимой от него, не обладала этим преимуществом. Мату не мог упрекнуть правителя в том, что тот своекорыстно пользовался своим даром, наоборот, он многое сделал, чтобы Айя родила дочь, отдавая ей свои душевные силы. И всё же это была жестокая тирания. Сейчас, когда царица могла подняться и снова возродиться к жизни, Сутарна камнем висел у неё на шее, не давая ей набраться сил, забирая их сам. И сложив голову, он тотчас пришёл к ней и стал звать её с собой: ему было одиноко в подземном царстве мёртвых.

Мату, поняв это, стал искать другие пути прохода живых сил в тело царицы. Он связался с Хааритом, главой придворных оракулов, и тот подсказал, что возможно насыщение телесной энергией прямо с небесных звёзд, учёный может рассчитать для царицы дни и часы, когда эта энергия сама проливается подобно ливню и наполняет человека до краёв, стоит только найти нужную точку, проделать определённые движения; звездочёт даже покажет, как это делается. Три-четыре приёма, и умирающий поднимался на ноги, а через полгода возвращался к полноценной жизни. Лекарь ходил окрылённый тем, что возвратит свою госпожу к нормальной жизни, и тогда, может быть, она удостоит его своим нежным вниманием.

Поэтому он обеспокоился, когда служанка, разбудив его до рассвета, попросила пройти в спальню царицы. Мату тотчас пришёл, сел рядом, взял руку Айи в свою, как обычно это делал, стараясь передать ей хоть частичку своего тепла и собственных сил, однако ладошка царицы была холодна, как лёд.

– Что случилось? – испугался он.

– Я должна проститься с тобой. Приходил мой муж, он там... – царица не договорила, слеза скатилась по её щеке. – Ему одиноко, и он зовёт меня...

– Но у вас дочь, она нуждается в вас! – воскликнул Мату.

– Сестра за ней присмотрит, я нужнее ему там, он так страдает, что не смог защитить свою землю...

– Государь должен понять, смириться ради дочери!

– Не уговаривай меня, я не чувствую в себе новых желаний, которые смогли бы поддержать меня здесь...

– Я уже знаю, как вдохнуть в вас жизнь! – перебив её, горячо зашептал он. – Мы нашли новый канал поступления жизненных сил, и вы, моя повелительница, будете летать, как на крыльях!

Он сжал её руку, с мольбой взглянув ей в глаза, и новая слезинка прочертила тёмный след на её щеке.

– Спасибо тебе за всё, я хочу, чтобы ты вместе с Тиу позаботился о Нефертити, ей здесь хорошо, у неё есть заботливая кормилица, Тейе, которая приставлена к юному наследнику, и я покину этот мир с лёгким сердцем. Так было расписано на небесах, что мы в этой жизни смогли лишь узнать друг друга, но в другой мы обязательно будем счастливы, Мату, я буду искать именно тебя, и мы обязательно встретимся. А эту не стоит ломать, надобно её закончить и помочь супругу там, куда он отправился. Судьба никогда не повторяется, и то, что не сложилось ныне, возникнет через много лет. Сожми крепко мою руку и не отпускай, пока я не уйду от тебя, чтобы мы потом не потерялись...

Последние слова царица произнесла уже шёпотом. Лекарь сильно сжал её руку, ощущая, как она остывает, глаза её закрываются, и лицо покрывается желтоватой тенью. Ещё через мгновение Айя испустила последний вздох и замерла, застыла, заострился тонкий нос. Мату осторожно отпустил её руку и коснулся ртом её похолодевших губ.

– Прощай, любимая моя! – еле слышно проговорил он, пытаясь сдержать рыдания. – Я всегда буду знать, что есть на свете та, ради которой я готов ждать сотни лет, томиться в забвении, ожидая скорой встречи. Я знаю, ты меня ещё слышишь, ты ещё здесь, я чувствую, и у меня к тебе последняя просьба: приходи иногда ко мне, навещай, чтобы я не забыл твой облик, ты обещаешь?!

Послышался лёгкий вздох, словно подтверждение этой просьбы. Ледяным холодком ожгло щёки. Мату поднялся, смахнул слёзы. Он вспомнил Митанни, свою родину, родителей, оставшихся дожидаться завоевателей, – живы ли они теперь? – и к горлу подкатил комок. Ещё неизвестно, оставят ли его во дворце после смерти царицы, скорее всего, нет, у египетского фараона своих знахарей хватает. Но теперь ему уже всё равно. Той, ради которой он жил, уже нет на этом свете.

Пробыв в Митанни три дня, Суппилулиума вместе с войском выступил к сирийским границам. Никто из полководцев уже не роптал, воины горели желанием прославить себя этим походом к берегам Нила и поживиться богатствами самой крупной державы; слава о пирамидах, сфинксах и вознесённых в небо статуях фараонов давно уже привораживала жителей многих стран. Поверив в свою удачу и непобедимость, даже сам властитель уже не сомневался в успехе нашествия. Страх был главным союзником вождя хеттов. Он надеялся, что когда Аменхетеп узнает о его приближении, он сразу же подумает, что коли правитель Хатти отважился на вторжение, значит, он ведёт огромную армию, он подготовился и у него хватит сил, чтобы справиться с мощной египетской армией. Хотя всё было наоборот. И вот тогда фараона одолеет страх, он предложит мир, но условия будут диктовать хетты. И это станет первым шагом к победе. Представив, какие он выдвинет условия будущего мира, Суппилулиума так распалился, что решил уже не принимать их, а растоптать египетскую державу, превратить в пустыню берега Нила.

Они переправились снова через Евфрат, который здесь, в среднем течении, уже катил свои воды поспокойнее, без громкого рыка и рёва, да и воды его совсем не были холодны, и с ходу взяли первый сирийский город Эмар, чтобы оттуда двинуться краем пустыни на Кадеш, а из него в Тир, расположенный на берегу Средиземного моря. Однако добравшись до Эмара, где уже ощущалось дыхание знойных ветров, властитель понял, о чём толковали ему осторожные военачальники и что он не захотел услышать раньше: лошади еле плелись, испытывая недостаток в кормах, животы у них подвело, а с десяток жеребцов рухнуло так и не дотянув до Евфрата.

Суппилулиума надеялся, что в Эмаре они запасутся продовольствием и откормят лошадей, но город встретил их гулкой пустотой. Хетты не нашли ни одного жителя. Все от мала до велика покинули его, не оставив даже пригоршни зерна. Одни стены из песчаника, утлый скарб и лишь кое-где в погребах остатки ржи, риса и даже бочонки с вином. Счастливчики, обнаружившие эти остатки, тут же поджарили на огне лепёшки, поели, выпили, а наутро триста сорок воинов и три военачальника не проснулись: зерно и вино оказались отравленными. До следующего города, Кадеша, больше двухсот вёрст по раскалённой пустыне. Халеб сказал однозначно: его колесницы не дотянут.

– Если вы хотите уничтожить колесничье войско, то мы готовы выступить хоть завтра, ваша милость! – побледнев, отважно проговорил полководец.

В первый миг Суппилулиума готов был растерзать, забить до смерти этого низкорослого зажиревшего сирийца, прижившегося среди хеттов, которого всегда можно было заподозрить в измене и повесить. Но Халеб отличался безудержной храбростью, искусным ратным умом, и правитель, обязанный ему многими победами, сдерживал свою неприязнь.

– Что ты предлагаешь?

– Боги советуют нам вернуться, ваша милость, – поклонившись, вымолвил Халеб.

– Я поверну назад, когда упадёт мой последний воин, – помедлив, ответил властитель.

Они вышли из Эмара и двинулись на Кадеш. Никто не роптал, но все со страхом посматривали на своего вождя, задумавшего столь странным способом уничтожить всё войско. Об этом втайне перешёптывались у него за спиной, не смея бунтовать и с отчаянием вступая на караванный путь среди песков. Дикий зной обжигал ноздри и засыпал песком глаза, лошади валились с ног, но властитель даже не оборачивался, слыша за спиной истошные вопли. Одолев пять вёрст, конь под Суппилулиумой неожиданно захромал. Лекари осмотрели его и, увидев кровавые мозоли на месте сорванных подков, забраковали жеребца. Резервных лошадей уже не было, и пришлось выпрягать колесничих. Властителю подвели трёх лучших, но и у них оказались впалые, запотевшие бока и раны на ногах. Кони смотрели на вождя с такой тоской, что государь первым отвёл взгляд.

– Хорошо, мы возвращаемся, – помолчав, мрачно обронил он.

И в тот же миг уши заложило, будто песком засыпало, и в голове послышался хрипловатый смешок. Вождь хеттов вздрогнул, напрягся, ибо не раз слышал его наяву и сразу же узнал, кому тот принадлежит. Правителя затрясло от ярости, он сжал кулаки, упал на колени, уткнувшись головой в песок. Пена выступила на губах. Слуги подбежали к нему, чтобы поднять повелителя на ноги.

– Пусть все уйдут, оставьте меня одного! – прохрипел он. – Дайте лишь воды!

Все отошли в сторону, слуга принёс глиняную флягу с водой. Она была тёплая, с горьковатым привкусом трав, которые лекари клали для её очистки. Гнусный смешок стих в голове, и властителю почудилось, что Азылык стоит рядом и с пренебрежением его рассматривает. Правитель вскинул голову, и его ослепил яркий солнечный свет. Он закрыл глаза ладонью.

– Я тебя всё равно найду, Азылык! – в отчаянии прошептал Суппилулиума. – Я не дам тебе умереть своей смертью!