Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 33 страниц)

17

Ни вечером, ни ночью, ни утром на следующий день никто из дворца так и не появился. Мысль о смерти возникла в виде прозрачной стрекозы с голубыми крылышками. Она с лёгким жужжанием залетела к ней в дом, укрываясь от надвигающегося зноя, прилипла к стене и блаженно замерла. Прошло полчаса, она не шевельнулась. Казалось, стрекоза умерла.

Нефертити не отрываясь смотрела на неё, вдруг вспомнив, что в одном из доверительных разговоров Мату ей признался: на дне его шкатулки до сих пор лежит яд, который, уезжая из Вашшукканни, захватила с собой Айя. Царица Митанни взяла его на тот крайний случай, если их настигнут воины Суппилулиумы и спастись будет невозможно. Яд действует мгновенно. Принцесса даже знала, где лежит эта шкатулка и секретный крючок, который её отпирает. По утрам лекаря не бывает, он посещает соседние дома, осматривает детей и хозяев, зарабатывая таким образом, дабы можно было купить себе и слугам что-нибудь из обуви и одежды. В Египте холодов не бывает, и слуги круглый год обходились лишь набедренными повязками, не требуя даже сандалий, но и повязки изнашивались до дыр. А потому можно зайти в комнату Мату, взять яд и легко превратиться в голубую стрекозку. Жить не хотелось.

Она лежала в постели, размышляя об этом, и мысль о смерти казалась такой простой и ясной, что принцесса невольно поддалась ей. Оставалось решить лишь одно: как незаметно выйти и вернуться, ибо за дверьми громко копошились слуги, ходили, стучали, переговаривались, не проявляя даже внешне никакого уважения к своей госпоже. Служанка уже дважды постукивала, давая понять, что пора просыпаться, и это бесцеремонное поведение оскорбляло саму мысль о смерти. После третьего стука пришлось встать и впустить назойливую Задиму. Она ворвалась с воплями, что фараон разбился, и с принцессой чуть не случился обморок: перед глазами всё поплыло, она схватилась за край кровати и с трудом удержалась на ногах.

– Да нет, нет, не разбился! – заметив, что госпожа не в себе, поправилась служанка.

– А что с ним?.. – пробормотала принцесса.

– Наш Кифар получал утром в дворцовых кладовых мясо и муку и первым узнал о происшедшем. Когда он вернулся, я была в саду, болтала с новым садовником, кто да что, всё интересно, – она кокетливо качнула пышным телом. – И вдруг крики из дома, я, конечно, сразу туда бросилась...

– Что с его величеством?! – перебила Нефертити.

– Так вот я и рассказываю: поначалу все перепугались, ибо даже разнёсся слух, что наследник разбился насмерть, его унесли без чувств, в крови, наша царица не могла осушить море слёз! – тараторила служанка.

– Так он разбился или нет?! – негодуя, выкрикнула принцесса.

– Говорят, что всё обошлось! Пришёл лекарь Сирак, наложил повязку и всех успокоил!

Несколько мгновений обе молчали.

– Но почему Тиу меня не известила?! – разгневалась Нефертити.

– Царица, видимо, не хотела тебя тревожить, – предположила Задима.

– Что за глупость!

Принцесса вдруг всё поняла: скорее всего Аменхетеп разбил себе голову, торопясь сообщить матери о предстоящем обеде, но не успел это сделать. Поэтому сестра просто не знала, о чём новобрачные договорились между собой.

– Приготовь мне светлую тунику, я пойду во дворец!

– А завтрак?

– Я не хочу!

– Но вы и вчера весь день не ели, ваша милость! – заголосила служанка, словно её собирались зарезать, и Нефертити вынуждена была ей уступить.

Она с трудом съела половинку тонкой пшеничной лепёшки и горсточку риса с оливковым маслом. Её даже немного разморило от сытной еды и снова захотелось спать. Но она тотчас собралась и побежала во дворец.

Тиу встретила её со слезами, и принцесса не стала ей рассказывать, что она пережила за вчерашний день и прошедшую ночь. Царица провела её к сыну, который всё ещё лежал в постели – Сирак посоветовал не вставать ещё один денёк, признав состояние правителя достаточно хорошим. Ученики лекаря, сменяя друг друга, дежурили у его постели и выглядели гораздо хуже.

Увидев Нефертити, Аменхетеп рванулся с постели и тотчас схватился за голову.

– Не вставайте, ваше величество, я вас умоляю! – воскликнула царица и взглянула на сестру.

– Да-да, не вставайте, – прошептала принцесса.

Их оставили одних.

– Я сам не понимаю, как всё случилось, – помолчав, проговорил фараон. – Десятки раз бегал по этой галерее, и ничего. Мой лекарь вчера всё перепутал, хотя я просил его известить вас. Вы, наверное, волновались...

– Нет, я тоже неважно себя почувствовала, точно простудилась, – гостья даже улыбнулась. – Мату принёс мне отвар, я выпила и заснула как убитая...

– Вот как, – правитель огорчился.

Окажись он на её месте, у него бы сердце разорвалось от неизвестности. Пригласили на такой обед, где должно было всё решиться, но никто за невестой не явился. Да тут с ума можно сойти, а она заснула как убитая.

– А утром мне служанка всё рассказала, и я сразу пришла, – добавила она.

Он молчал, не в силах справиться с обидой. Получалось, что митаннийской принцессе всё равно: выйдет она за него замуж или нет, коли она даже не взволновалась. А может быть, Нефертити согласилась стать его женой под нажимом сестры? Если это так, то фараон не нуждается в таком одолжении.

Принцесса почувствовала недовольство властителя и удивилась. После того, что она пережила, не выказав к тому же никакой обиды, властителю стоило бы сменить недовольство на милость. Ведь она перед ним ни в чём не провинилась.

Молчание затянулось. Властитель осторожно коснулся её руки, и она её не отдёрнула. Улыбка озарила его лицо.

– Я завтра уже поднимусь, и всё объявлю о нас во время обеда, – тихо сказал он, не сводя с неё восхищенного взгляда. – Ты ещё не передумала?

– Нет.

Его всегда восхищала её сдержанность, словно согласия выйти замуж выпрашивал средней руки купец или торговец, и она, царевна без царства, оказывала ему такую любезность. Да брось он клич, все принцессы ближних и дальних стран съедутся оспаривать звание его невесты, а она, отвечая на такой вопрос, даже не улыбнулась.

– Я так боялся умереть, – снова заговорил он. – Не в том смысле, что боялся смерти. Я её не боюсь!

Он вдруг перешёл на глухой шёпот, округлил, точно от страха, глаза, и Нефертити невольно улыбнулась. Правитель в этот миг стал похож на ребёнка.

– Правда-правда! Я боялся умереть, не увидев тебя! – он легонько сжал её руку, и сам тут же отдёрнул свою, улыбнулся. – У тебя такие холодные пальцы! Отчего это?

Принцесса покраснела, словно её уличили в чём-то неприличном, пожала плечами.

– Я не знаю. Лекарь Мату говорит, что это от движения крови: чем быстрее, тем горячее.

– А Илия тебе нравится? – неожиданно спросил он.

– Он милый.

– Значит, он тебе нравится! – фараон нахмурился, помрачнел, и Нефертити поняла, что ей не следовало его дразнить: она же знала, что он не в меру ревнив.

– Он мне нравится, но не так, как обычно кто-то кому-то нравится, – смутившись, сказала она.

– А как? – упавшим голосом спросил он.

– Как нравятся иногда совсем незнакомые люди.

Аменхетеп задумался, пытаясь понять, как могут нравиться незнакомые люди. Но чем больше он ломал голову над этим вопросом, тем непонятнее выходил ответ, ибо и Нефертити была поначалу для него незнакомым человеком, а теперь при одном взгляде на неё его охватывало дикое пламя. И ещё это противное словечко «иногда». Что значит иногда? Иногда незнакомый человек может нравиться, а иногда нет? Что за глупости?! Он взглянул на неё, и ему показалось, что принцесса над ним просто подсмеивается. Это его вконец разозлило. Правитель повернул голову и стал смотреть в сторону, словно давая понять, что она свободна и может уйти.

«Если я сейчас уйду, то мы расстанемся навсегда, – она сказала это себе легко и грустно, словно зная всё наперёд. – И если мне хочется уйти, то лучшего повода не будет. Надо только встать, улыбнуться и тихо сказать: „Я пойду?“. Государь упрямо промолчит, и можно уходить. Ведь так всё просто!»

Сердце вдруг сильно забилось, румянец покрыл щёки, что-то подталкивало её к столь дерзкому поступку, но она сидела и не уходила. Если б она имела хоть одно предложение от любого состоятельного жениха, не ради себя, а ради Мату, Задимы, Кифареда, других слуг, которые рассчитывали на неё, принцесса не задержалась бы ни мгновения. Мату любит повторять, что самое страшное – это душа, переполненная гордыней, а в ней много глупой гордыни. Мату говорит: это от отца. Жаль, что Нефертити его не помнит.

– А ещё кто тебе нравится? – пересилив себя, но всё ещё с обидой спросил Аменхетеп.

«Он ребёнок, – вдруг улыбнулась она про себя. – Разве можно обижаться на детей?».

– Я знаю, что я тебе не нравлюсь! – надув обидой губы, проговорил он.

– Я люблю только вас и буду любить всю жизнь, – улыбнувшись, произнесла Нефертити, чтобы разом прекратить все его приступы ревности.

– Это правда?! – ребёнок был так потрясён этими словами, что у него засветились глаза и приоткрылся рот.

Она кивнула. Властитель схватил её руку и с жадностью прижал к своим губам.

– Если б ты только знала, как я сильно люблю тебя! – приподнявшись, восторженно воскликнул он. – У меня даже голова прошла! Правда-правда! Я сегодня же за обедом объявлю всем о нашей свадьбе! Я не могу больше ждать!

– Но лекарь приказал тебе лежать в постели.

– Ну и что? Я всем распоряжаюсь в этой державе! Воинами, хлебопашцами, ремесленниками. И лекарями в том числе! Они могут лишь советовать! – Аменхетеп неожиданно поднялся, спрыгнул с постели, но ровный каменный пол вдруг стал проваливаться, у него закружилась голова, и правитель пошатнулся.

Нефертити схватила его за руку, стремясь удержать на месте, и ей это удалось. Самодержец побледнел.

– Вам, видимо, ещё рано вставать, ваше величество, – прошептала она.

Аменхетеп помедлил, кивнул, принцесса помогла ему улечься в постель. Мелкие капли пота выступили на лице. Он был так огорчён, словно у него отняли любимую игрушку.

– Не переживайте, – принцесса дотронулась до его руки. – Всего один день, но он пролетит быстро.

Одинокая слеза скатилась по щеке властителя, он шмыгнул носом, и принцесса почувствовала к нему столь сильную жалость, что ей захотелось приласкать его. Она сама сжала его ладонь.

– Почему ты плачешь? – спросила она, перейдя на «ты». Он это отметил и улыбнулся.

– Я подумал, что не над всем властен.

– А ты этого хочешь?

– Если б я был над всем властен, я бы не стал ждать целый день, чтобы объявить о нашем счастье, – гладя её руку, прошептал он.

– Мы всё равно будем счастливы, – помолчав, улыбнулась она. – Даже если для этого нам придётся пережить целый день!

– Да, ты права. Мы всё равно будем счастливы! – не выпуская её руку, уверенно произнёс фараон. – Когда я лежу, у меня голова не кружится, а значит, это пройдёт, и завтра всё свершится. Я больше не хочу с тобой расставаться.

Тиу стояла за дверью, слушая, о чём они говорят, и с трудом сдерживала слёзы. Да, она хотела, чтобы сестра понравилась ему, чтобы он взял её в жёны, но царица даже не предполагала, что его захватит любовная страсть. Нефертити вела себя сдержаннее, умнее, в чём-то даже расчётливее, девочка много пережила за детские годы и рано повзрослела. «Фараон ей нравится, но страсти в её душе нет, – отметила Тиу. – Как не было её и у меня. Но может быть, так лучше?»

Она отошла от двери, кивнув слуге, чтобы он охранял покои государя.

Сирак, отобедав, дремал в кресле в небольшой гостиной рядом со спальней самодержца. Похрапывали рядом и ученики. Увидев царицу, они тотчас вскочили, проснулся и лекарь, пытаясь подняться, но Тиу лёгким жестом оставила его сидеть.

– Мне кажется, беседа с принцессой немного утомила его величество, они говорят уже около часа, а властитель ещё слаб, хоть и не подаёт вида, – проговорила она. – Ему, наверное, пора пообедать, принять снадобья и отдохнуть. Я бы хотела, чтоб вы сами прервали их разговор, разрешив принцессе повидаться с ним ближе к вечеру, скажем, перед сном, но так же недолго, на полчаса. Только распорядитесь мягко и ласково. Государь влюблён, и сами понимаете, нельзя задевать его достоинство... – царица улыбнулась.

Лекарь поднялся, поклонился царице.

– Вы, как всегда, прозорливы и мудры, ваша светлость, – церемонно ответил он.

– А сестре скажите, что я жду её у себя, – уходя, сказала Тиу.

Илия сразу же почувствовал, как резко переменились его отношения с фараоном, и не понимал, отчего это произошло. Хотя всё оставалось по-прежнему, больше того, правитель передал ему часть своих важных полномочий – единолично принимать зарубежных послов и договариваться с ними по всем вопросам торговли, взимания пошлин, установления цен и обменных весовых объёмов, а также разбирать и принимать решения по другим важным посольским предложениям – но вдруг точно тень пролегла между ними. Возникли странные настороженность и недоверие во взоре самодержца и острый холодок, даже небрежение в его скупых речах, когда тот изредка заговаривал со своим сановником. Всё шло к тому, что Илия доживает последние дни на посту первого царедворца. Так ему казалось, и чутьё его не обманывало.

Ханаанин ломал голову, не в силах сам разгадать эту внезапную перемену в настроениях фараона. Наконец не выдержал, бросился за помощью к Азылыку, всё рассказал без утайки, прося объяснить, в чём его вина и есть ли она, может быть, ему всё мерещится и он зря пугает себя.

– Есть, есть вина, – потягивая сладкое винцо, закивал оракул.

– Но какая? Объясни мне?

– Пора бы и самому тебе, Илия, такие простые орешки расщёлкивать, скорлупа на них тоненькая, сквозь неё всё видно. Меня не станет, пропадёшь ни за что! – усмехнулся он, скривив тонкие губы.

Азылык за последние годы подобрел, наел брюшко, некогда узкое, как бритва, лицо заметно округлилось. Кассит даже похорошел, морщины разгладились, а в глазах появился загадочный блеск.

– Я надеюсь, дядюшка, что вы ещё долго проживёте! – льстиво проговорил первый царедворец. – За что же обиделся на меня наш властитель? Я никогда худого слова о нём не сказал! Может быть, навет какой? Завистников у меня хватает, дядюшка.

– Да нет, уважение к тебе большое с той поры, как началась засуха, а потому никто не смеет хулу распространять. Но помимо слов есть ещё и глаза. Они-то тебя и подвели! – заметил прорицатель.

– Глаза? – не скрывая усмешки, удивился Илия, закрутился на месте, ища хоть одно зеркало в комнате дядюшки, но тот, как и любой оракул, их намеренно избегал. – А что мои глаза? Кого могут обидеть мои глаза?!

– Того, кто для властителя ныне дороже всех на свете, – загадочно сказал Азылык.

Первый царедворец задумался. Во дворце все, кому не лень, болтали о скорой женитьбе фараона на митаннийской принцессе. Илия вспомнил об их мимолётной встрече, и его вдруг осенило: неужели Аменхетеп возревновал свою невесту? Неужели он заметил, как она восторженно смотрела на Илию, и это стало причиной его недоброжелательства?

Дядюшка загадочно улыбнулся и кивнул головой.

– Стоит остерегаться таких взглядов! – назидательно промолвил он. – Любовь и ревность сродни безумию. Когда они захватывают даже сильного человека, то способны превратить его в бешеную осу, которая жалит всех подряд. Что уж говорить о ребёнке. Его месть может быть ещё страшнее.

Илия похолодел от этих слов. Он лихорадочно припомнил ту короткую встречу, их ничего не значащий разговор, но отметил, что красота Нефертити так захватила его, что он не мог ей какое-то мгновение противостоять. А поднявшись, они натолкнулись на правителя, и выходит, он наблюдал за ними всё это время.

– Да, ты прав, – прошептал первый царедворец. – И что мне теперь делать?

Азылык пожал плечами, налил себе темно-красного тягучего вина, сделал глоток, ощущая терпкую сладость перезревшего винограда и его буйный хмельной дух.

– Так что же мне делать? – повторил Илия.

– Остерегаться впредь, коли правитель пощадил тебя на первый раз. Тут ничего не сделаешь. И стоит поостеречься прежде всего своих слов, глаз и жестов. Ты не глупец. Твой ум для чего-то предназначен, надо развивать его, он тебе в будущем может сослужить хорошую службу.

– И как его развивать?

– Приходя домой, надо припоминать всё, что ты сделал за день, и заново просеивать каждое мгновение, отделяя при этом зёрна от шелухи, отмечая удачные фразы и поступки и особенно – неудачные, дабы впредь избегать последних и в конце концов их искоренить. Эти постоянные упражнения отточат твой ум и превратят в привычку то, что поначалу будет даваться с большим трудом. Если бы он уже действовал, ты бы не совершил ошибку, которая чуть не стоила тебе жизни. Теперь скажи, что я не прав!

Оракул умолк, взглянув на Илию. Похоже, первого царедворца впечатлили советы дядюшки. Он сам налил себе вина, ибо слуги при таких откровенных беседах не присутствовали.

– Ты ещё молод, Илия, а я уже стар, но совсем не в том разница между нами. Она в том, что мой ум уже давно исправно мне служит и спасает в трудные минуты, а твой лишь вредит тебе, ибо потакает чувствам, а не руководит ими. Впрочем, – оракул шумно вздохнул и погрустнел, – старость, как её ни возноси, всё равно хуже дремучей глупости юнцов. Его вот бьёшь по лбу, а он хоть бы хны! Лезет и лезет!

– Кто лезет? – не понял первый царедворец. – Это твой недруг, которого ты поджидаешь?

– Какая разница! – нахмурился прорицатель.

Азылык имел в виду Вартруума. Он, конечно же, не поверил всем ухищрениям хетта и попробовал проникнуть в его сознание, но натолкнулся на глухую стену. Старый путь оказался закрыт. Оракул повторил эту попытку с ещё большим упорством, и опять безрезультатно. Слабоумный, как считалось раньше, прорицатель применил неизвестное даже ему снадобье и, судя по этим наскокам, приготовился сражаться всерьёз и до победного конца. Кассит предупредил всех слуг в доме, заставил их поочерёдно дежурить по ночам, придумал ряд обманных ловушек у ворот во двор и у дверей в дом, понимая, что настырный посланник Суппилулиумы попытается его сначала выкрасть, а потом убить.

– Как ты думаешь, нельзя что-нибудь придумать, ну... чтобы исправить это положение, – заискивающе проговорил Илия. – Ты же понимаешь, если со мной что-то случится, то и тебе несладко придётся, – он тотчас сотворил скорбное лицо, страсть к обезьянничанью была в нём неистребима, и стал выдыхать из себя приторно-скорбные звуки. – Ведь это и твой дом, дядюшка, а я – твой любимый племянник, а там, во дворе, играют твои внуки, которые любят тебя. И моя жена Сара любит тебя, как родного...

– Ну всё, хватит, ступай, а то я сейчас разрыдаюсь! – прорычал Азылык.

– Ты что-нибудь придумаешь?..

– Я что-нибудь придумаю, ступай!

Илия облегчённо вздохнул, улыбнулся.

– Пойду узнаю, что сегодня нам повара приготовили, – царедворец поднялся. – Ты с нами поужинаешь?

– Нет, мне надо побыть одному.

– Я скажу Сейбу, чтоб он тебе сюда принёс.

Азылык кивнул. Илия ушёл радостный и успокоенный. Оракул уже давно погасил неукротимую злобу наследника, который, вскипев ревностью, готов был бросить ханаанина в бассейн с крокодилами, куда обычно отправляли приговорённых к смерти. Оракул не стат ему об этом говорить. Племянник был очень впечатлительный, но зато хорошо считал и умел торговаться, как лучший ученик Тота, в этой стихии ему равных не находилось.

Каким-то шестым чувством Азылык понял, что Вартруум нагрянет именно сегодня. Ощутил по холодку рядом с пупком, который вдруг стал подрагивать.

Вошёл темнокожий Сейбу, поклонился.

– Ужин нести, мой господин?

– Нет, попозже. Сегодня придётся пободрствовать, ты помнишь?

Сейбу поклонился.

– А мне бетель сделал?

Сейбу вытащил комок скрученных пряных трав, которые надо было жевать, чтобы прогнать сон, и протянул оракулу. Тот взял его.

– Молодец. Я чуть позже поем, ступай.

Сейбу вышел. За день слуга произносил всего две или три фразы, и это являлось первым его достоинством. Азылык не терпел болтунов. Вторым – исполнительность, ибо ему не нужно было, к примеру, спрашивать, когда «позже». Позже, значит, позже, достаточно хозяину хлопнуть в ладоши. До хлопка означало: раньше. Лучшего слуги Азылык ещё не встречал. Ну а силы и отваги Сейбу не занимать. И всё же оракул волновался. Этот червяк Вартруум уж слишком быстро из недоумка превратился в наглого хитреца, да ещё столь упорного, что поневоле обеспокоишься. Ничего, Азылык терпеливый, он подождёт.

Вартруум с тремя крепкими работниками Саима вышли из дома после полуночи, уверенные, что там, куда они направляются, все спят. Хетт уговаривал их несколько часов, хотя ещё Озри предупредил купца о надёжных помощниках, и Саим не сомневался в их крепости и отваге, но узнав, что придётся похищать недруга здесь же, в Фивах, они вдруг заупрямились: в случае провала им придётся бежать из города, а это их не устраивало. И только вмешательство хозяина, который пообещал найти на крайний случай прибежище, да три тугих кошеля серебра переломили их упрямство.

– Я всё сделаю сам: всех слуг в доме усыплю, укажу, кого надо вынести, а главное, обещаю, что никто ничего наутро не вспомнит. Я вам обещаю! Полтора часа работы, и вы получаете целое богатство! Кроме того, я обещаю каждому беспошлинную торговлю в Хатти, ибо вы помогаете выкрасть злейшего врага нашего великого повелителя Суппилулиумы Первого! Вы все трое заведёте своё дело, станете удачливыми и богатыми торговцами, как ваш хозяин, купите по большому дому, как у него, заведёте своё хозяйство, много волов, овец, коз, свиней, гусей, много слуг, у вас появятся любимые жёны, наложницы, счастливые дети! И всё за эти полтора часа! Разве плохо? – напористо увещевал он, обнаруживая одновременно у себя дар красноречия.

И трое головорезов с радостью согласились. Теперь эта картина будет стоять у них перед глазами, и они сделают всё, что он только пожелает.

Вартруум неплохо подготовился к завершающей атаке: припас верёвки, крючья, а ещё магические вспышки, о коих Азылык тоже не ведал. Последние лишат простых смертных на некоторое время сознания и памяти, пусть даже их встретят двадцать слуг, вооружённых топорами, вилами и мечами. И этот магический дар достался ему от бабушки Имху. Доживёт ли она до его возвращения? Когда он уезжал, она неожиданно расхворалась и слегла. Увы, старые колдуньи так же смертны, как молочницы.

Жара немного спала, с Нила даже подул прохладный ветерок, и оракул воспринял это как добрый знак. Кислый и вонючий дух Азылыка усилился, а значит, он трусит, и это тоже отрадно. Вот уж будет картина, когда он вернётся с головой кассита и Суппилулиума провозгласит его первым оракулом! Старика Озри непременно хватит удар, остальные тут же начнут льстить и лебезить перед бывшим недоумком, говорить, какой он умный, непобедимый, могущественный. Вот та минута счастья, которую он ждал столько лет, ради которой претерпел столько унижений и пролил столько ненужных слёз.

Они шли быстрым шагом, и каждый приближал хетта к его заветной цели. Вартруум даже вырвался вперёд, и работники еле поспевали за ним. Главное – быстрота и решительность. Перемахнуть через забор, погасить всех, кто во дворе, войти в дом и довершить свою работу там. Кассит обязательно забьётся в угол. И вот здесь одному хетту не управиться. Он укажет работникам, где тот засел, и надобно будет его вытащить, связать, а тут уж Азылык начнёт вопить, кусаться, дрыгать руками и ногами. У слуг задача одна: утихомирить кассита, а потом отнести на берег Нила.

Мешок с травами привязан к поясу. На берегу Вартруум отпустит помощников, отдаст им их жалкое серебро. Они свободны. Он лёгким движением отсечёт оракулу голову. Лодочник ждёт его. Неделя пути, и хетт прибудет в Хаттусу.

Десять шагов до желанного дома. Уже виден высокий зелёный забор. Вартруум в два прыжка подскочил к нему.

– Там! – указав за него, объявил он.

Слуги застыли в оцепенении.

– Ну что же вы... – хетт не договорил, ибо его отчаянные сообщники вдруг попятились, затрясли головами, а ещё через мгновение кинулись бежать назад. – Да куда же вы?! – удивлённо воскликнул он, бросился за ними, но при всех своих способностях догнать их он не мог: слуги неслись с такой отчаянной прытью, словно за ними гналась стая разъярённых львов.