Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 33 страниц)

16

Он осторожно взял принцессу за руку, но через мгновение та высвободила её, ускользнула, ещё боясь его плена, что-то настораживало, пугало Нефертити. Она была не готова к столь скорой близости, а в его взгляде уже горел этот неистовый огонь желания обладать ею. Царевич ожёг её тёплую ладонь холодом своих пальцев, и принцесса тотчас отдёрнула руку, озноб пробежал по коже, она испугалась, застыла, не зная, как себя вести. Душа забилась в коленки, и они подрагивали.

Наследник снова взял свою юную, божественную тётушку за руку, но она снова мягко её высвободила, глубоко дыша и стараясь не смотреть на него. Лицо горело, будто принцесса пролежала весь день на солнце. Тогда он грубо схватил её за руку, крепко сжал, и ей пришлось с силой её выдернуть и бесстрашно взглянуть на властителя. Тот не выдержал этого смелого взгляда и опустил голову.

«Зачем он так делает, ведь мы даже не жених и невеста?! – повторяла она про себя, не смея вслух высказать эти мысли. – Если я разрешу взять себя за руку, то он осмелится и поцеловать меня. И тогда я буду принадлежать ему, как наложница. Разве он этого не понимает? Или ему хочется только обладать мной, как всем мужчинам?»

Она вернулась домой, закрылась в своих покоях и заплакала. Напрасно Задима, её смуглокожая и растолстевшая от безделья служанка из Ливии, умоляла впустить её, а потом лекарь Мату просил её выйти к ним, она им не отвечала, ибо никого не хотела видеть. Судорожные рыдания сами вырывались из горла, длинная тонкая шея вздрагивала, вытягивалась, и слёзы градом текли из глаз.

Никто из прислуги не мог понять, что случилось. До этой минуты все только и шептались по углам, считая дни до окончания траурного срока бывшего фараона и гадая, в какой день после этого назначат свадьбу и когда они наконец переедут во дворец. И вдруг вчера их ласточка прибежала в смятении, слёзы лились градом, никому никаких объяснений, запёрлась у себя, и понимай как хочешь. Хорошо хоть следом примчалась царица, всех обласкала, успокоила; а кроме того, пошла последняя неделя траура, лишь бы её как-нибудь пережить. И вдруг на тебе, снова громкие рыдания, означавшие только одно: всё разладилось, и никакой свадьбы не будет. В доме митаннийской принцессы быстро воцарились тишина и уныние.

До сих пор они кормились за счёт дворца. Слуги принцессы с её поваром каждый день ходили в дворцовые кладовые и приносили полные корзины снеди, всем ровно на день. И так повторялось из утра в утро. Все с восхода солнца с затаённым волнением ожидали возвращения своего повара. Мало ли что может случиться: фараон встанет не с той ноги или первый царедворец рассердится, откажет в дичи или фруктах, урежет выдачу на одну корзину – страхов всегда хватало. Зато, когда повар возвращался и объявлял, что приготовит на обед и на ужин, все разом веселели, дружно брались за работу, начинали петь песни, и Нефертити лишь раскрывала рот от удивления: что сегодня за праздник в доме? Она никогда даже не задумывалась о том, приготовят обед или нет. И уж тем более, что сварят или изжарят. Ей достаточно было проглотить кусочек лепёшки, чтобы насытиться. А вот толстушке Задиме и двух полных мисок не хватало, дабы утолить голод. Она и ночью не ленилась вставать и подчищать все сковороды, да так, что на утро они блестели. И громкие рыдания принцессы означали теперь страшную перемену их жизни: многим придётся покинуть этот уютный дом, а оставшимся разделить муки и скитания последней дочери митаннийского царя Сутарны. Кто знает, как теперь сложится судьба бедняжки.

Первые полчаса, потом час все напряжённо ждали, что опять примчится Тиу или прибегут слуги с паланкином, милые бранятся, только тешатся, но никто не появился, и это был ужасный знак. Повар Кифар, грек по происхождению и душа всего дома принцессы, обладал и задатками волхва, а потому все новости наперёд выспрашивали у него. Узнав, что от фараона никто не заявился, а госпожа до сих пор всхлипывает, повар заявил:

– Это плохо. На ссору не похоже. Разрыв!

Задима даже руками замахала: только не это. Но Кифар лишь тяжело вздохнул и больше ничего не сказал. Служанка прослезилась, и он дал ей на три бараньих рёбрышка больше, иначе её ничем не успокоишь.

Прошло больше часа. Нефертити успокоилась, прилегла на кровать, раздумывая о происшедшем. Она отпросилась сбегать домой, переодеться к обеду – фараон хотел собрать всех первых сановников и торжественно объявить на нём о своём решении, дать всем задания по подготовке свадьбы – но, оставшись одна и вспомнив, как правитель грубо схватил её за руку, принцесса не выдержала и разрыдалась. Однако вовсе не обида явилась причиной новых слёз. Она понимала нетерпение властителя, её саму прожигала любовная страсть, но словно высшая воля руководила ею, сдерживая желания плоти. А тут накопилось всё сразу: и тоска по родителям, которые могли бы порадоваться за неё, и страх перед новой жизнью, которой она не знала – ни правил, ни этикета, ни меры – и нечаянная радость, ибо наследник ей нравился, ей льстила его безумная влюблённость, взгляд его больших распахнутых глаз, шорох мягких удивлённых ресниц и прикосновение холодных, как лёд, пальцев. Ей нравилось, что он был красив, пусть не так, как Илия, не столь знойной, обжигающей красотой, но резец скульптора и тут немало потрудился, чтобы вырезать изящные завитки ноздрей, причудливую линию рта и большие раковины век. А сколько буйной зелени было запрятано в глазах, когда они смотрели на неё! Нет, он был красив и статен, как сам Осирис, спору нет, и она, конечно же, боялась, что в один прекрасный день он не появится у бассейна, Нефертити не увидит его, а сестра с грустью объявит, что её сын всё же решил взять в жёны эту малолетнюю касситскую царевну, которую все ему сватали. И что бы тогда было? Она бы просто этого не пережила. Оттого сейчас и плакала.

На мгновение успокоившись, она снова встревожилась. Ей показалось, что прошло больше часа, а из дворца за ней никто не бежал, не торопил к обеду, который без неё не должен был начаться. Она поднялась с ложа, присела перед зеркалом: удлинённые уголки глаз чуть покраснели от слёз. Она растёрла румяна на щеках, пригасив их яркость и оставив слабый оттенок, который лишь подчёркивал смуглость нежной кожи. Принцесса чуть подсурьмила брови – ленивая Задима всегда перебарщивала, и Нефертити любила накладывать мази и краски на лицо сама, – усилила цвет губ гранатовой пыльцой. Потом надела прозрачную золотистую тунику, подаренную ещё сестрой, два широких серебряных браслета на тонкие руки, высокую шапку, ещё больше удлиняющую лицо и, взглянув на себя в зеркало, осталась довольна своим внешним видом.

В дверь постучали, принцесса вздрогнула, но тут же, вздохнув, улыбнулась: наконец-то за ней слуги с паланкином примчались из дворца, и разрешила войти. Но вошёл лекарь Мату. Увидев принцессу в ярком парадном одеянии, он остолбенел.

– Я слышал, как ты плакала, а потом никому не открывала...

В дверь заглянула Задима и, обнаружив хозяйку нарумяненную да наряженную, округлила глаза.

– Что тебе, Задима? – строго спросила принцесса.

– Обед готов, ваша милость.

– Я буду обедать во дворце.

Служанка поклонилась и прикрыла дверь.

– Я услышал, как ты плакала, и обеспокоился, подумал, что-то случилось... – лекарь не договорил.

– Его величество сделали мне предложение, они не хотят даже дожидаться конца траурного срока, намереваются сегодня за обедом объявить обо всём и завтра или послезавтра свершить брачный обряд. Такое вот нетерпение, – принцесса улыбнулась.

– Я поздравляю тебя, вас, ваше высочество, с таким событием, – Мату обрадовался, но тут же пригасил радостный пыл, посерьёзнел. – Аменхетеп вам вроде бы нравился...

– Да, он мне нравится, и я ответила согласием на его предложение, хотя мне почему-то стало грустно. Я сама не знаю, отчего разревелась. Разве так бывает?

– Бывает. Ты прощаешься с детством, самой радостной, беззаботной порой и вступаешь во взрослую жизнь. Вот оттого и грустно, и плакать хочется.

– И у тебя так было?

Он кивнул. Она снова посмотрела на себя в зеркало, и тревога внезапно скрутила её: прошло около двух часов, а то и больше, но никто из дворца не появлялся. Идти туда пешком в таком ярком одеянии ей, невесте фараона, не пристало, а своего паланкина у неё просто не было. И есть уже хотелось. Днём старшая сестра, смеясь, сообщила, что снова приехал толстый посол из Касситской Вавилонии, опять сватает сына, привёз огромный список приданого, которое царь Куригальзу даёт за царевной.

– Чего там только нет! – восхищённо пропела Тиу. – И тазы, и корчаги, и наряды, и лошади, стада баранов, волов, коз, и самоцветы всякие, я этот свиток часа два читала! Вот уж как хочется этому Куригальзу в родство наше войти!

Она хоть и говорила с усмешкой на губах, но в глазах прочитывалась явная зависть к богатству, которое уплывает из рук. И вроде вовсе не бедным был фараон, наверное, побогаче касситского царя, но стремление к собственной выгоде отличало окружение любого властителя. Впрочем, и его самого. И кто знает, ознакомившись с тем списком, не дрогнуло ли сердечко безумно влюблённого? Ведь новость о женитьбе правителя ещё официально не оглашена, и можно всё повернуть назад. А чем ещё можно объяснить, что за ней никого не посылают? Собрать первых царедворцев можно за полчаса, обед же давно приготовили. А тут прошло больше часа.

Принцесса снова готова была расплакаться. На этот раз от обиды. Зачем она только обо всём рассказала Мату и вырядилась в этот глупый яркий наряд?

– Извини, мне надо переодеться, – отвернувшись, чтобы скрыть слёзы, проговорила она Мату.

– А ты разве не пойдёшь на обед к фараону? – удивился лекарь.

– Видимо, нет, мне что-то не по себе, – неожиданно съёжившись и задрожав всем телом, прошептала она. – Меня всю знобит, мне холодно.

Лекарь с тревогой взглянул на её побледневшее, без единой кровинки лицо, осторожно взял дрожащую руку, вслушиваясь в неровное биение сердца.

– Тебе надо немедленно прилечь, – всерьёз обеспокоился он. – Я пойду принесу отвар. Ты как ледышка, точно кто-то забрал всё твоё тепло! Это, наверное, от сильного перевозбуждения! Ты успокоишься, и всё пройдёт!

Мату выскочил из её комнаты, а принцесса, не раздеваясь, прилегла на постель, обхватила себя руками и закрыла глаза. Её знобило, трясло, она никак не могла согреться, словно оказалась в своей прозрачной тунике на вершине ледяной горы, хотя стояла середина дня, солнце палило, как бешеное, а слуги, сытно пообедав, изнывали от липкой жары. У Нефертити же зуб на зуб не попадал. Мысли крутились вокруг одного и того же: фараон пришёл к матери, она показала ему список, он сел, прочитал, задумался, а Тиу, конечно же, ему напела: она обо всём с младшей сестричкой договорится, деваться ей некуда, и та согласится стать его любимой наложницей, с Куригальзу же надо породниться, богатства ещё никому не мешали.

Вернулся Мату с кувшином, налил травяного сладкого отвара, Нефертити с трудом сделала несколько глотков. Лекарь накрыл её тонким покрывалом, погладил по щеке.

– Скоро озноб пройдёт, – прошептал он. – Ты переволновалась, только и всего.

– Я не хочу выходить за него замуж! Не хочу! – яростно выговорила она.

– Но почему?

– Не хочу! Если кто-то придёт из дворца, скажите, что я заболела, я не хочу туда идти! Слышишь, Мату?

– Я так и скажу.

– Что ты скажешь?

– Скажу, что заболела.

Она шумно вздохнула.

– Хочешь, посижу с тобой?

– Нет, мне одной спокойнее.

Лекарь недоверчиво поджал губы.

– Нет, правда. Я бы хотела побыть одна.

– Поесть хочешь?

– Нет.

Мату поднялся.

– Тогда пойду и сам что-нибудь съем, а потом ещё зайду, – улыбнулся он.

Мату ушёл. Снова заглянула Задима, ей явно не терпелось узнать последние новости о будущей свадьбе и, конечно, о том, почему Нефертити не пошла на званый обед, а улеглась в нарядном платье на постель, но принцесса закрыла глаза, притворившись спящей, и служанка, подождав некоторое время и сердито фыркнув, закрыла дверь. А Нефертити неожиданно для себя заснула: целебный отвар подействовал. Ей приснилось, что во дворце полным ходом идёт подготовка к будущей свадьбе, накрываются столы в большом саду фараона, а из Вавилона уже привезли в люльке трёхлетнюю касситскую царевну, безобразную, с большой головой, с чёрными усами и узенькими злобными глазками. Аменхетеп берёт малолетнюю невесту на руки, и Верховный жрец Неферт под рёв восторженной толпы радостно провозглашает их мужем и женой.

– А теперь, жених и невеста, поцелуйте друг друга, – просит жрец.

Фараон целует усатого младенца в губы. Все ликуют. У Нефертити спазмы сжимают горло. Она хочет закричать, но не может. Слёзы бегут по щекам, и принцесса просыпается.

Какое-то время она лежала с открытыми глазами, вспоминая страшный сон. Потом Нефертити поднялась, подошла к двери, прислушалась: в доме было тихо. Она приоткрыла дверь: Задима сидела в кресле у её дверей, свесив голову на грудь, и дремала.

– Где Мату?

Служанка встрепенулась, подняла голову.

– Ой, вы проснулись, ваша милость? – засияла она, поднимаясь с кресла. – Лекарь заглядывал к вам, но вы спали, и он направился в свои покои, попросив разбудить его, как только вы проснётесь. А вы как себя чувствуете?

– Хорошо. Я долго спала?

– Часа два. И я вместе с вами подремала! После такого сочного барашка так и тянет в сон!

– Два часа? – испуганно прошептала она. – Обо мне кто-нибудь справлялся?

– Никто, ваша милость.

– А из дворца приходили?

– Нет.

– Нет? – принцесса была в полной уверенности, что о ней не только справлялись, но и приходили слуги с паланкином, пока она спала. – Как, совсем никто не приходил?..

– Никто. Может быть, позвать Мату?

– Не надо.

– Кифар приготовил жаркое из молодого барашка с луком. Очень вкусное! Принести?

– Нет.

Она прошла в свои покои, Задима, как хвост, последовала за ней.

– Зря вы отказываетесь от барашка, ваша милость! – затараторила служанка. – Наш Кифар готовит получше дворцового поваришки, он сам это говорит, а потому не стоит и жалеть, что сегодня не попали туда! А какой вкусный жареный лук! Это объеденье! Я съела целую миску и все пальцы облизала! Это что-то...

– Раздень меня.

– А может, погодим, ваша милость, вдруг ещё пришлют за вами? – вдруг загорелась Задима. – Уж такая вы ненаглядная красавица в этом наряде!

– Я сказала: раздень меня!

– Вы же приглашены во дворец, а слуги могут сейчас появиться! Хотите я сбегаю туда, потороплю...

– Нет! Нет и нет! – Нефертити почти выкрикнула это слово, перебив служанку. – Я никогда туда больше не пойду! Никогда, слышишь! И прошу больше никогда мне о нём не напоминать! И раздень меня, или я выгоню тебя вон!

Задима осторожно сняла с госпожи нарядное платье, подав обычную тунику.

– Может быть, принести поесть?

– Нет! И оставь меня одну!

– Но, ваша милость...

– Не сметь мне перечить! – выкрикнула она.

Служанка поклонилась и пошла к двери.

– Если меня кто-то будет спрашивать, я больна и никого не принимаю!

Задима обернулась, скорчила недовольную гримасу.

– Ты слышишь меня?!

– Слышу, ваша милость!

Дверь захлопнулась. Слёзы брызнули из глаз принцессы. Она прикусила руку, чтобы не завыть в голос, так ей было больно.

– Как я тебя ненавижу! – прошептала она, мысленно обращаясь к фараону. – Никогда я не буду твоей! Никогда!

Аменхетеп Четвёртый спал. Всё произошло так внезапно, что властитель и сам не ожидал подобного поворота. Он спешил к матери, чтобы переложить на неё все заботы по устройству праздничного стола. Пусть принесут побольше вина, сделают несколько перемен разных блюд, фрукты и мясо вынесут на золотых блюдах. Илия должен был закончить переговоры с Мараду, правитель заставит царедворца оповестить всех первых сановников, а сам сразу же отправит шестерых слуг с паланкином к принцессе. Даже если его Летящая Красота не успела переодеться, то слуги подождут.

Спустившись на первый этаж, он уже двинулся к себе в покои, как вдруг послышался голос касситского посла, выходящего из гостевой комнаты – Илия закончил переговоры. Фараон попятился назад, развернулся и стремглав помчался по крытой галерее в другую сторону. Но кто-то пролил воду или оливковое масло на каменный пол, ноги в сандалиях тотчас заскользили, стали разъезжаться в стороны, царственный беглец неожиданно взмыл в воздух, врезался головой в колонну и, рухнув на пол, потерял сознание.

Слуги обнаружили правителя минут через двадцать, в тот момент, когда самодержец очнулся и застонал. Они всполошились, перенесли фараона в его покои, вызвали царицу и лекаря Сирака. Последний осмотрел рану, она оказалась неглубокой. Он промыл её, наложил повязку с заживляющими травами, заставил самодержца выпить целебный отвар, который и поверг его в глубокий сон. Правда, прежде чем это произошло, он успел сказать Сираку несколько слов, точнее, произнести вслух имя своей возлюбленной.

После смерти старого фараона и Сирак заметно сдал. Ноги плохо слушались его, и он еле волочил их. Стал хуже слышать и видеть. И руки с трудом держали пустую чашу.

– Правитель зовёт меня с собой, – вздыхал Сирак, объясняя свою немощь ученикам. – Плохо ему там без меня, не с кем и словом перемолвиться.

При жизни Аменхетеп Третий и Сирак хорошо ладили меж собой и понимали друг друга с полуслова. Срок траура ещё не закончился, и лекарь не хотел даже интересоваться тем, что происходило во дворце. А потому бессвязно произнесённое несколько раз имя Верховного жреца Неферта – так Сирак услышал и расшифровал для себя бормотанье фараона, вспоминавшего о своей возлюбленной, которую он хотел оповестить о случившемся, – вызвало у него лишь насмешку.

– Рано ещё жреца звать, ваше величество, мы ещё у вас на свадьбе погуляем! – весело воскликнул он, но Аменхетеп, хоть и слышал, уже погружался в сон.

– Да, я скоро женюсь на ней, – пробормотал властитель.

– Вот и чудесно! – обрадовался лекарь. – Думайте о будущей свадьбе, и это придаст вам силы! Душа и тело связаны друг с другом, а потому очень важно укреплять эту связь! – мимоходом бросил он двум молодым ученикам, которые всегда находились при нём и помогали учителю, после чего снова обратился к самодержцу. – Представьте только, ваше величество, как вы страстно сжимаете свою возлюбленную в крепких объятиях, как нежно целуете её в сладкие уста! Думайте, думайте об этом!

Фараона от таких фантазий бросило в жар, щёки его порозовели, и помощник лекаря промокнул капли пота, выступившие на лице правителя.

– Прекрасно! Жар и капли пота означают, что дух больного начал свою дерзостную схватку, – пояснил он ученикам. – Запомните одну великую истину: не снадобья и не отвары излечивают человека от недуга, а великий дух, что внутри нас, побеждает больное тело. Целебные настои лишь помогают ему. И потому самое главное – пробудить дух любыми путями!

– Не забудьте оповестить её... – пробормотал фараон, борясь со сном и помня о принцессе.

– Конечно, я тотчас иду туда, а сейчас спать, не надо бороться со сном, отдайся на волю его нежных и ласковых волн, – властным и проникновенным голосом заговорил целитель. – Думай о той, кто своей любовью и духовным жаром поддержит тебя в эту нелёгкую минуту!

Правитель заснул. Сирак оставил двух самых опытных учеников наблюдать за течением сна повелителя, покинул царские покои и отправился к царице, уже не раз посылавшей за лекарем. Она также пребывала в волнении. Увидев кровь на голове сына, его бледное лицо, Тиу так перепугалась, что позабыла обо всём на свете, даже о младшей сестре, приходившей днём.

– Мы установили, что его величество поскользнулся на террасе, ваша светлость, кто-то разлил оливковое масло, я проведу дознание, если вы не возражаете, – доложил начальник охраны.

– Не возражаю, – сказала царица.

Она лишь на мгновение представила, что могло случиться, если бы сын разбился насмерть, и её охватил озноб. Когда лекарь зашёл к ней, царица всё ещё никак не могла унять озноб, сотрясавший её. Сирак и для неё принёс целебный отвар.

– Нет-нет, не надо, со мной всё хорошо! – засопротивлялась она. – Что с моим сыном?

– Вам надо успокоиться, ваша светлость, – улыбнулся Сирак. – С нашим же государем всё в порядке. Завтра ещё останется лёгкий шум в голове, а послезавтра он уже не будет помнить, что с ним приключилось сегодня. На молодых быстро всё зарастает, меня всегда это удивляло. Я постоянно напоминаю своим ученикам, что юность – самый лучший лекарь.

Целитель наполнил бокал царицы и передал его ей. Она сделала несколько глотков, поморщилась.

– Он горький!

– Ничего-ничего, выпейте до конца! Вообразите, ваша светлость, что в сей жаркий, душный день вы пьёте холодный виноградный сок! Он проникает в каждый уголок вашего тела, истомившегося от жажды, принося долгожданное спасение! Как сладок сей напиток, как душист и ароматен! Как свеж!

Тиу, зачарованная этой выдумкой Сирака, безропотно допила отвар до конца.

– А теперь ложитесь и отдохните как следует. Я завтра навещу его величество и вас! Спать, ваша светлость, – голос лекаря набрал магическую силу. – Сон снимет все тревоги, отведёт боль и вернёт радость души! Прилягте!

Сирак довёл царицу до постели, крикнул служанку и, поклонившись, удалился. Возвратившись к себе, он не стал пить горький отвар, который было налил себе в чашу, а достал с верхней полки кувшин со старым вином тридцатилетней выдержки, налил в неглубокий сосуд, очистил сладко-горькую луковицу, порезал её на дольки, достал кусок холодного отварного мяса, соль, лепёшку и сел за стол. Выпил вино и долго не мог продохнуть. Даже слёзы брызнули из глаз. Продышавшись, он жадно стал есть мясо с луком, солью и лепёшкой. Поев и шумно отрыгнув, он облизнулся, подумал ещё об одном куске мяса и луковице, но удержался от соблазна. Взглянул на отвар, поморщился, но пить всё равно не стал. Не хотелось портить послевкусие.

Он прилёг на жёсткую циновку, на которой спал всегда. Сознание обволок приятный туман. Крепкое вино достигло головы, и лекарь ощутил приятную расслабленность во всём теле. Сирак любил такие мгновения. Он и приучил прежнего фараона к вину. Оно единственное давало возможность оторваться от реальных забот, снять напряжение и отдаться в плен фантазий. В его годы такие встряски давались нелегко, не так уж много жизненных сил у него оставалось. Засыпая, лекарь вспомнил о том, как Аменхетеп Четвёртый в забытьи призывал к себе жреца Неферта, и усмехнулся: мальчишка решил, что он при смерти, хотя заработал себе обыкновенную ссадину и чуть-чуть рассёк кожу. Сирак даже пожалел, что не рассказал об этом курьёзе царице.

«Надо будет как-нибудь при случае позабавить их обоих этой историей», – улыбнулся он и заснул.