Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 33 страниц)

2

Подходил к концу шестой год засухи, и хлебные караваны день и ночь караулили у ворот хлебного городка, ожидая, когда подойдёт их очередь получать зерно. Илия не спешил наполнять мешки каждого верблюда, тщательно проверяя купцов, иногда даже посылая гонцов в Финикию, Сирию и Палестину, чтобы проверить подлинность их рекомендаций и целей. За эти пять лет ему не раз пришлось столкнуться с обманом, когда проданный хлеб подлые коробейники потом перепродавали втридорога, наживаясь и позоря честное имя египетских торговцев.

Фараон уже объявил о переносе столицы в Ахет-Атон, о верховенстве бога Атона, храм которого был спешно выстроен в Фивах, и даже о перемене своего имени. Народ роптал. Стоны и плач доносились от стен Карнакского храма, главного прибежища прежнего «визиря бедных» Амона-Ра, который теперь терял своё положение «царя божеств». Правитель направил гонца с посланием к Неферту, напомнив ему, что тот обещал поддержать эту перемену. Старейшина жрецов сдержал своё слово, выступил с одобрением действий самодержца, пытаясь успокоить своих сторонников, объяснив, что храмы и почитание других богов остаются, как и то, что солнце, его сила, тепло и свет – Атон же и есть диск солнца – по-прежнему их главная святыня.

Его речь произвела впечатление, хотя старый жрец не объяснил, кому и зачем потребовалась эта перемена. Все привыкли к Амону, ибо он всегда изображался в виде человека, но с головой барана, который также был почитаем и любим в Египте, а теперь в Атоне египтянам предлагался просто круг с расходящимися от него лучами. Нет, против солнца никто не возражал, но все боги – Осирис, Исида – имели человеческий облик, истории их любви, смерти передавались из уст в уста. Все знали, как злой Сет, бог пустыни, обманом погубил Осириса, как трепетная Исида воскрешала его к жизни. Боги имели сходство с людьми. Но как полюбить круг с лучами? Никто этого не знал, да и вряд ли вообще это было возможно.

Народ роптал ещё и потому, что Неферт известил всех, что снимает с себя обязанности Верховного жреца и уходит на покой. За двадцать лет люди привыкли к Верховному жрецу и не желали видеть другого, хотя старейшина объявил, что благословляет каждого, кого государь пожелает видеть на этом посту.

Эти события – шестой год засухи, перемена духовной жизни с введением единобожия и перенесение столицы – потрясли египтян в тот год. Все только о том и говорили. Шуад летал, готовясь к переезду, из дома во дворец фараона, ибо текст «Книги истин Атона» был утверждён, и переписчики готовили первые экземпляры, которые можно было подержать в руках. Жрец бегал туда-сюда, исправляя ошибки, следя за работой переписчиков, наслаждаясь простотой и мудростью своих историй.

«Язык мой – тугая стрела, нацеленная на правду, но всякий раз пронзающая ложь, ибо лгать привычнее и легче, а в правду почти никто не попадает. Но кто же в этом сознается? И все клятвенно утверждают, что они лучшие на свете лучники».

Жрец прищёлкивал от восторга языком, перечитывая краткие изречения – как-никак больше четырёх лет сладкого каторжного труда, себя уважать, любить надо, а как же иначе, – но согревала и другая мыслишка: Неферт объявил о своём уходе, а другого, более близкого к правителю жреца, который бы столько сделал для него, нет. Практически слепил, наставил на путь истинный, да и «Книга...» ему сразу же понравилась, а после доработки вообще никаких вопросов, кроме благодарности. Не хватало только сакраментального: «Чем я могу отблагодарить тебя, Шуад?». Да, этого вопроса не последовало, хотя с Нефертом было уже всё ясно. Впрочем, фараону не до того. Ни с кем из жрецов он не общался, никого не приглашал, значит, и соперников нет. А кому ещё быть Верховным жрецом, как не ему, кто всё это заварил? Пора и ему отрезать себе кусок праздничного пирога, разжиться большим домом, слугами, подношениями, серебришком. Уж он-то не будет по пять лет одни и те же сандалии носить.

Неферт встретил его, скривил тонкие губы и с презрением прошипел:

– Мерзкий Каин!..

Да, когда-то Верховный жрец его обласкал, пригрел, взрастил, но прежде чем выйти в люди и стать настоятелем главного Карнакского храма Амона-Ра, Шуад десять лет отбыл у него на побегушках. Каждый день с утра бегал на базар за свежим молоком и сыром для учителя, днём за свежими бараньими рёбрышками, рыбой или вином, а в перерывах успевал ещё сочинять речи для Верховного, которые тот любил произносить на всяких торжествах, ибо имел от природы красивый низкий голос, густой, раскатистый, а потому от слов требовалась лёгкость и певучесть. Угодить было непросто. Рассердившись, учитель мог и навесить оплеух. И так десять лет в полном рабстве и в полной зависимости от этого ничтожества, который не сочинил сам ни строчки, не придумал ни одной идеи. И после всего он хотел, чтобы Шуад и дальше пресмыкался перед ним, бегал, следил, наушничал. Когда же Аменхетеп Третий пригласил Шуада наставником к царевичу, Неферт потребовал, чтобы жрец докладывал ему о каждом проведённом им занятии во дворце: о чём сам проповедовал, что видел и что слышал. Когда же строптивый ученик отказался, Верховный вмиг сделался его врагом, желая наказать непокорного, перегрызть своему выкормышу горло. Уж как хотелось, да не удалось.

Ученики прислуживали учителю и за столом. Неферт любил устраивать званые обеды, долгие и обильные, в Фивах всегда хватало гостей, жрецов и духовников из соседних царств, которые иногда рассказывали затейливые истории. Некоторые из этих историй вошли и в «Книгу истин». Так, Шуаду запомнилась старая иудейская притча о Каине и Авеле, которую рассказал жрец из Палестины:

– Жили в одной богатой семье два сына и брата: старший Каин и младший Авель. Каин возделывал землю, Авель пас овец. Каин был груб и напорист, Авель – нежен и тих. Их отец Адам состарился, и встал вопрос: кто будет наследником в родительском доме, а кому надо строить свой собственный. И вот в осенний праздник каждый из братьев принёс богу свои дары, какие сам произвёл, дабы рассудил всевышний, кому быть наследником. У иудеев один бог, он всё и решал. И вот принесли братья дары и отправились праздновать. К утру всё разрешится, чью-то одну корзину бог должен был взять: либо Каина, либо Авеля. Авель ни на что не рассчитывал. Он родился на несколько мгновений позднее и знал, что бог выберет Каина, такова традиция, хозяина выбирают по старшинству. И вот утром оба брата пришли к священному месту. Однако корзины Авеля не было на месте, а корзина Каина стояла нетронутой. Не взял её бог. Он выбрал Авеля. Каин не спал ночь, так был потрясён происшедшим. Он тоже был уверен, что бог выберет его. И все его уже поздравляли. Обида так завладела им, что он не выдержал, сцепился из-за пустяка с братом и убил Авеля. Но тотчас опомнился, испугался, раскаялся и готов был умереть, ибо ведал, что совершил худшее из зол. Но бог не проклял Каина. Больше того, он не позволил никому обидеть его. Он отвёл Каина в чужие земли и сделал его там счастливым. У него появилась любимая жена, дети, и никто никогда не напоминал ему об Авеле.

Жрец закончил рассказ, и все несколько секунд молчали. Неферт подивился странной истории и, облизав жирные пальцы, спросил:

– Почему ваш бог не только не наказал Каина, но и сделал его счастливым?

Паломник из Палестины загадочно улыбнулся.

– Мне было бы интересно узнать, как вы поняли поступок нашего бога и мог бы ваш Амон-Ра поступить так? – задал он встречный вопрос, но Неферт не стал на него отвечать, лишь строго взглянул на учеников и перевёл разговор на другую тему.

Но Шуаду эта притча запомнилась, и он включил её в «Книгу истин Атона». Когда фараон прочитал его труд, то один из вопросов был точно такой же: почему бог не наказал Каина? Возмездие должно свершиться.

– Я выскажу свою точку зрения, ибо так и не узнал толкование этой притчи тем жрецом, который мне её пересказал, – улыбнулся Шуад. – Суть в том, что бог призрел доброго Авеля. Он как бы объявил всем, что ценит в людях. Каин же усмотрел в том несправедливость, ибо он старший, он – наследник, и видимо, решил, что бог хочет нарушить традицию передачи наследства, и весь свой гнев обратил на брата. Бог не наказал Каина, ибо тот неверно истолковал его поступок, ибо всевышний хотел сказать лишь одно: наполнись добротой, как брат твой. И Каин это понял. И бог не стал совершать возмездие. Однако потом Каин всё равно покончил с собой. Память об убитом брате отравляла его счастливую жизнь, и однажды он не выдержал и повесился в хлеву среди овец, которые так напоминали ему Авеля. Паломник, рассказавший мне эту притчу, позже рассказал и эту трагическую концовку.

– Вот как? – удивился властитель. – Но почему ты не дописал её?

– Меня самого в этой притче несказанно удивила мудрость бога. Ведь Каин изменился, он принял в душу свою доброту Авеля. Это важнее, чем возмездие. А смерть Каина доказывает, что последнее неотвратимо, и любую вину искупить нельзя. Это грустно, – Шуад помолчал и добавил: – Вот и ваша жена со мной согласилась.

Последняя фраза неприятно резанула монарха.

«Откуда это идёт? – задумался он. – Нефертити не тщеславна, она бы не стала говорить или поступать в ущерб моему достоинству. Но этот проныра быстро почувствовал, с чьей помощью можно одержать победу. Хотя по-своему он, наверное, прав».

– Хорошо, оставь так.

На лице бывшего жреца промелькнула довольная улыбка. Нефертити же, узнав об уходе Верховного жреца на покой, игриво заметила: «Чувствую, быть вам на его месте, Шуад!»

Жрецу очень нравилась супруга самодержца. Шуад и до свадьбы видел её несколько раз. Но тогда она ему не запомнилась: худенькая смуглая девочка с большими блестящими и красивыми глазками. Ничего особенного. Все египтянки красивые. Принцесса казалась лишь чуть нежнее и ярче других. Но за эти несколько лет, особенно после первых родов, она неожиданно расцвела. Рост её не очень изменился, она осталась невысокой, но по-прежнему летящий красивый лик словно высветил ум и природную мудрость. Яркие миндалевидные глаза, похожие на косточки маслин, наполнились глубокой ночной влагой, точно изнутри пробивался странный свет. Её стремительные движения, взлетающие руки, кошачья гибкость тела, темно-розовые губы, влекущие к себе, не одному Шуаду кружили голову. Но в её присутствии он чувствовал себя робким учеником. Острый и порой насмешливый ум царицы покорил его с первого же мгновения. Наверное, и сам властитель это признавал, коли по каждому пустяку' с ней советовался.

Шуад дождался, когда фараон освободится, чтобы показать ему связанный крепкими нитями экземпляр книги. Он мог, конечно, её и оставить, но наставнику не терпелось самому услышать от правителя о своём назначении Верховным жрецом, а заодно испросить разрешения на смену всех настоятелей в других городах: пора было менять клан Неферта, который создавался десятилетиями.

Эхнатон выглядел усталым. В связи с переездом навалились сотни дел. Какой смысл, к примеру, был в перевозке зерна, предназначенного на продажу, и строительстве на новом месте лишних амбаров, когда многим ещё в Ахет-Атоне негде было жить. Многие из жителей Фив, узнав, что фараон перебирается на другое место, также захотели ехать следом. Пришлось часть желающих останавливать уже не уговорами, а строгим приказом, дабы большой и шумный до сих пор город не превратился в жалкое поселение.

– А Неферт со всеми сородичами остаётся здесь, – услышав сетования монарха, осторожно промолвил Шуад, выжидая миг, когда можно будет перевести внимание на книгу, которую он держал в руках.

– Это к лучшему, – сказал Эхнатон. – Ему никогда не примириться с низвержением Амона и других богов, которым он поклонялся всю свою жизнь. Пусть доживает свои дни здесь, где когда-то познал славу и известность.

– И разбрасывает семена смуты, – язвительно заметил Шуад.

Фараон бросил на него недовольный взгляд.

– У тебя есть доказательства?

– Я хорошо знаю Неферта, он не успокоится, пока не повернёт ход нашего судна обратно. Поверьте мне, ваше величество! Он крепок и решителен, как никогда. И ваш с ним жёсткий разговор только укрепил его веру в Амона и других богов. Так он сам сказал своему другу, который теперь всё доносит мне. Вот вам и доказательства.

Эхнатон задумался. Наставник и раньше вызывал в нём раздражение своей неопрятностью, дурными запахами и самонадеянностью. Теперь к ним добавились злоба и мстительность. К чему, например, добивать поверженного соперника? Каким бы ни был Неферт, но он являлся учителем Шуада, немало для него сделавшим. Победителю больше к лицу благородство и умение прощать. Так когда-то любил повторять сам Шуад, вместилище немалой мудрости, но почему же он не следует своим наставлениям?

– Вот наш труд, ваше величество, – склонившись и передавая фараону сшитую книгу, заулыбался бывший жрец. – Половина экземпляров уже готова.

Словечко «наш» несколько покоробило Эхнатона. Честнее прозвучало бы «мой», если б Шуад разумел под этим собственную работу, или «ваш», если б он решился прежде всего подчеркнуть тот факт, что идея создания «Книги истин Атона» принадлежала правителю. Словом «наш» жрец их обоих как бы уравнивал.

– Хорошая книга, – пролистав несколько страниц, сдержанно отозвался монарх.

Раньше он хотел ввести обязательное изучение этих мудрых притч и заповедей в школах и во всех храмах, чтобы их настоятели умножали эти списки, раздавая своим прихожанам, но сейчас неожиданно раздумал. И всё из-за самого Шуада. Он не удержится и найдёт способ тайно объявить всем своё авторство. Вот и получится, что фараон насаждает идеи не Атона, а проныры жреца, предавшего своего учителя. Кто же их воспримет всерьёз?

– Ещё неделя, и мастерицы сошьют все экземпляры, ваше величество! – радостно сообщил жрец. – Стоит, наверное, выступить с чтением книги в нашем храме Атона!

Шуад явно чего-то добивался, льстиво заглядывая ему в глаза, и Эхнатон вдруг догадался: он ждёт, чтобы правитель объявил его Верховным жрецом. Нефертити за обедом говорила о том же, улыбаясь и поглаживая свой округлый живот, ибо носила уже второго ребёнка. Супруг молчаливо кивал, ибо сам когда-то и высказал эту идею и другого преемника просто не искал, не было его и сейчас, но, узрев перед собой льстивого, мстительного наставника, дух самодержца взбунтовался. Разве может бога, знающего все истины жития, представлять этот слабый и наделённый многими пороками человек? Неферт, возможно, и подворовывал, но хотел казаться бескорыстным: смело противоречил фараону, гнул своё, не боясь наказания, и всё это слышали. Первым каялся в своих винах, мог сутки простоять на коленях перед статуей Амона-Ра, молясь за Египет. А Шуад разве способен на такое? И что это будет за Верховный жрец, как не насмешка?!

– Мы этим привлечём внимание фивян к храму Атона, выделим его среди других! – восхищённо пропел наставник.

– Послезавтра мы переезжаем, – напомнил Шуаду фараон.

– Тогда проведём объявление книги в Ахет-Атоне, это будет ещё лучше, – не успокаивался жрец.

– Я подумаю, – нахмурился властитель.

Шуад умолк, не понимая, что могло рассердить самодержца. Он выбрал лучший экземпляр, где были устранены все ошибки, да и вышивальщицы постарались придать книге изысканный и дорогой вид. Одна обложка, сделанная из телячьей кожи, на которой речным жемчугом был выложен в солнечном круге портрет Атона, с золотыми застёжками, смотрелась необычно и сразу же привлекала внимание. Жрец хотел подсказать фараону, что любой богатый купец выложит за такую книгу не одну унцию серебра и золота, а значит, её можно продавать и получать большую выгоду, но хмурый вид повелителя его остановил. Пора было уходить, а Шуад так и не решался задать главный вопрос: о должности Верховного жреца.

Он помедлил и, не осмелившись испытывать судьбу, поклонился и двинулся к двери.

– Я надумал сам стать Верховным жрецом, – проговорил Эхнатон ему вслед, и Шуад застыл на пороге. – Раз я наместник Атона на земле, то через меня люди и должны узнавать его мысли и желания. Как считаешь, Шуад?

– Конечно, это правильно, – тут же согласился наставник, хотя его растерянный взгляд свидетельствовал об обратном.

– Но ты же хотел занять эту должность?

– Да, но я не знал, что и вы, ваше величество, на неё претендуете, – пробормотал он. – Наоборот, я хотел снять с вас лишнюю обузу, поскольку за жрецами требуется глаз да глаз, чтоб они не приворовывали, не бражничали, заботились о чистоте и убранстве храма, да мало ли повседневных забот, ваша милость!

– Вот ты и будешь этим заниматься как первый помощник Верховного жреца. С книгой же, – Эхнатон отложил её в сторону, – пока погодим. Не будем упоминать о ней вообще...

– Но, ваше величество, – круглое, как луна, лицо бывшего жреца вдруг вытянулось от изумления, рот открылся, точно готовясь проглотить гранат целиком, ибо такого поворота Шуад предвидеть не мог. – Такая упорная работа, столько лет я... но вам же самому понравилась эта книга, ваше величество! Я столько времени потратил на собирание притч...

– Мне книга нравится, но есть высшие соображения! – фараон поморщился, потёр виски. – Я же не сказал: никогда! Я сказал: пока погодим. Попозже явим её народу, сейчас же не время!

– Не время... – в волнении повторил Шуад, вытирая пот с лица.

Возвращаясь домой, Шуад только и повторял, как заклинание, эти магические слова: «Не время!», не понимая, что произошло. Он не расстраивался из-за должности, хотя надеялся, рассчитывал, видел себя в белом хитоне и жреческой короне, возвышающимся над бесконечной толпой внимающих ему египтян, но сие не случилось, и не столь уж важно. Всё равно он стал вровень с богом, ибо его книгу с трепетом будут читать тысячи, десятки, сотни тысяч по всему Египту и в течение веков внимать его истинам, заучивать наизусть, жить и следовать им на каждом шагу. И не важно, что их вручил каждому Атон, верховный бог, рано или поздно люди узнают, кто написал эти заповеди, кто придумал, сочинил для них короткие притчи и истории. Молва стоуста. Она быстро разнесёт имя создателя, оставив его на века, и потом уже будут говорить: «Книга истин Шуада», и последующие поколения фараонов с благоговением станут произносить его имя, интересоваться подробностями личной жизни толстяка, а жрец обязательно оставит потомкам своё жизнеописание, и на приёмах во дворцах, вспоминая о Нефертити или Эхнатоне, царедворцы и оракулы будут тотчас переспрашивать: «Это когда Шуад писал свою «Книгу истин»?»

Одна эта мимолётная фантазия наполняла его душу таким счастьем, какое доселе он никогда не испытывал. Что нежный барашек, вымоченный в кислом вине и зажаренный на углях, что ласки юных смуглых наложниц и рабынь, что сладкое вино? Телесные наслаждения преходящи, через день забываешь и помнить о них. Духовная же слава вечна, и странный вкус её ни с чем не спутаешь. Эхнатон до сих пор цитирует на память его краткие изречения, они всегда бодрят, как ожог холодного горного ручья в жаркий полдень.

И вдруг всё разрушилось в один миг. Книга отложена, спрятана далеко и скорее всего навсегда. Фараон разгадал его тайный умысел. Да и книга получилась слишком личная, жадный и пытливый нрав Шуада выпирал сквозь строки, притчи и истории были окрашены его грустной иронией. Тут никуда не денешься, и Эхнатон, видимо, прав, хотя пережить этот удар бывшему жрецу будет нелегко.

Он вдруг остановился, оглядываясь вокруг. Бурный поток размышлений завёл его на берег Нила. Медно-жёлтый диск завис над серебристой рекой. Шуад даже проскочил мимо дома. На причале из лодок выбирались купцы, сгибаясь под тяжестью мешков. Последним же вылез худой, похожий на подростка человечек неопределённого возраста, в грязном, потрёпанном хитоне и без котомки за спиной. Он затравленно огляделся, откинул голову и шумно втянул в себя ноздрями воздух, после чего издал торжествующий звук, похожий на утробный смешок, и не без опаски ступил босиком на усыпанный мелким золотистым песком берег. Постояв и поозиравшись с раскрытым ртом, точно кто-то должен был его встречать, незнакомец вдруг увидел Шуада и решительно направился к нему. Жрец, почуяв опасность, хотел повернуться и уйти, но было уже поздно.

– Подождите! – визгливо выкрикнул подросток. Ещё через мгновение он вцепился в руку наставника.

– Отпустите, я палач фараона, – мгновенно соврал Шуад, чтобы испугать приезжего, и это подействовало. Тот отпустил его руку.

– Запах вяленой рыбы, чёрного пива, папируса, красных чернил, телячьей кожи и мирра, – тотчас сказал незнакомец. – Да, были сегодня у фараона, я верю, но вы не палач, ваша милость. От них пахнет кровью, а этот запах ни с чем не спутаешь. Вы или писарь, или секретарь правителя. Но днём выпили чёрного пива с рыбой и съели кусок холодной отварной говядины с луком, – он сглотнул слюну, заполнившую рот. – Верно?

Шуад кивнул, разглядывая странного человечка, чьё детское лицо заросло курчавой рыжей бородой. Вартруум, а это был он, ничего не ел со вчерашнего дня. Но и вчера купцы, сжалившись над ним, дали ему за весь день лишь кусок сыра с половинкой лепёшки.

Пять лет назад его кто-то оглушил на этом самом берегу. Очнулся он в лодке уже связанным. Куда его везли, он не знал. Дорога длилась неделю. Его привезли в глухое горное касситское село и продали, как раба. Больше четырёх лет он работал за лепёшку и кусок сырого мяса, проклиная Азылыка и постоянно призывая Озри помочь ему, но никто не пришёл из Хатти, чтобы его выручить. Три раза оракул бежал, но его ловили, наказывали и возвращали обратно. К концу четвёртого года он уже знал, как выбраться из неволи. Но вырвавшись, он не поехал в Хаттусу, а отправился опять в Фивы, ибо теперь у него была лишь одна цель в жизни: убить кассита. Он прибыл сюда без всего, уверенный, что в богатых Фивах сумеет найти кров и пропитание.

– У вас слуга есть?

Жрец кивнул.

– У меня никого здесь, но я многое умею. Ели когда-нибудь жареное мясо с кровью и луком, вымоченным сутки в кислом вине? – спросил Вартруум.

– Нет, – заинтересованно сказал Шуад.

– Это настоящее блаженство! Забываешь обо всём. Даже о тех обидах, которые, я провижу, появились у вас в душе, – прорицатель из Хатти беспокойно оглядывался по сторонам, словно боялся внезапного нападения.

– Ты что, оракул?

– Да. Возьми меня, я пригожусь! – загадочно проговорил Вартруум. – Хотя бы на два дня.

– На два дня возьму, – вздохнув, согласился Шуад, заинтересовавшись луком, вымоченным в кислом вине, который гасит любые душевные обиды.

– Азылыка не знаешь? – плетясь за бывшим жрецом, сразу же спросил хетт.

– Кого? – не понял Шуад.

– Азылыка.

– Нет.

Имя же того важного царедворца, чьим дядюшкой является мерзкий кассит, у Вартруума напрочь вылетело из памяти. Но пока оракул не хотел тревожить своего важного хозяина такими расспросами. Сейчас главное найти кров и стол. И ещё волхва тревожило молчание Хаттусы. Озри не мог не получить его знаки бедствия и наверняка известил о них Суппилулиуму. И вождь уже принимал окончательное решение. Так было всегда. Неужели правитель отказал ему в помощи? Вот что его тревожило больше всего.