Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)

10

Сулла встретился с бывшим Верховным жрецом спустя год и несколько месяцев после того, как вернулся в Фивы под сень родительского дома. Первые полгода прорицатель никак не мог поверить, что его, как паршивую овцу, выгнали из дворца фараона и больше не желают там видеть. Ему казалось, вот-вот прискачет гонец, объявит милость властителя, который попросит оракула возвратиться: ведь кроме него никто так хорошо не знал расположение звёзд на небе, не мог считывать их каждодневные сообщения. Но гонец не появлялся, а Сулла, как узник, просиживал целые дни у окна, ожидая громких криков: «Дорогу гонцу фараона!» и торопливого всадника на пыльной улице Фив.

Прошло полгода, потом ещё два месяца, обида прожигала сердце оракула, он осунулся, похудел, тёмные круги легли под глазами, пока не пришёл один купец и, обливаясь слезами, не умолил звездочёта сжалиться над ним. Его дочь была прикована неведомым недугом к постели, и ни один лекарь не знал, что с ней происходит, выздоровеет она или дни её сочтены. И все домашние жили в этом страхе, не зная, у кого вымолить её спасение.

Сулла сходил, посмотрел на больную, узнал, когда она родилась, в какой час, засел в своей библиотеке, открыл звёздные карты и трудился почти месяц, считывая судьбу девушки, и нашёл провал, куда она угодила. Но дальше её жизненный путь читался легко и ясно, а провал должен был вот-вот закончиться. Это было редкое явление, человеческая судьба попадала в некий мешок и не могла оттуда выкарабкаться. Этот период мог сопровождаться болезнями, отчаянной тоской, человек отказывался жить, готов был свести счёты с жизнью, сам в глубине души не понимая, что с ним происходит. Оракул возвестил, что тёмный провал её судьбы заканчивается, надо улыбнуться, встать и, забыв всё, что было, начать жить снова, не оглядываясь назад. Девушка поверила звездочёту, болезнь сама собой исчезла, и жизнь её наладилась.

Радости родителей не было конца. Они щедро его одарили, и в тот же час по всем Фивам, по всему Нилу разнеслась весть о чудодейственном оракуле. Толпы богатых и бедных кинулись к нему, желая узнать о своих тревогах и несчастиях и суля большие богатства, приезжали с богатыми дарами принцы и цари из соседних стран. Сулла же принимал не более трёх человек в день, не разбирая, кто бедный, кто богатый. Он и раньше не нуждался ни в чём, а страсть к накоплению даров была ему чужда. Десятки людей каждое утро тянулись к его дому. Однако никто не кричал с улицы: «Дорогу гонцу фараона!», точно до Ахет-Атона не дошла ещё слава оракула из Фив.

Постепенно забылась и эта обида. Восхваления простых и знатных сограждан растопили её. Да и само дело, распутывание нитей чужих судеб увлекло Суллу. Он читал старые манускрипты египетских звездочётов, богов, противостоял сложнейшим загадкам и, если удавалось их разгадать, сердце прорицателя наполнялось великой радостью, а уличная слава тешила его самолюбие. Родные им гордились, многие семьи мечтали с ним породниться, а лучшие красавицы Фив грезили попасть в его объятия. Сулла помнил о Тиу, своём сыне, и всем отказывал.

Они увиделись в Карнакском храме Амона-Ра, куда Неферт вернулся настоятелем. В качестве подношения слуга оракула пригнал трёх барашков и большую бадью живой рыбы. Жрец поблагодарил звездочёта за щедрый дар, пригласил его отобедать с ним. Настоятель и раньше хорошо знал оракула и его родителей, владевших половиной всего рыбного промысла в Фивах, продававших живую, вяленую, солёную и сушёную рыбу, имевших более трёхсот лодок и судов по побережью Нила. Он ведал и о том, что Сулла поругался с фараоном и был изгнан из Ахет-Атона, что у царицы Тиу от него родился сын, а Нефертити рожала одну дочь за другой, и вопрос о наследнике оставался открытым. Многие богатые купцы были недовольны не столько забвением прежних богов и восхвалением одного, Атона, сколько переносом столицы, из-за чего уменьшилась их торговля. Они не захотели бросать свои благоустроенные дома и сады и готовы были всеми силами и средствами способствовать тому, чтобы вернуть всё на свои места. Храм Амона во главе с его настоятелем и стал центром приверженцев старых богов и старой столицы.

При этом Неферт не хулил Эхнатона и уж тем более Атона-Ра, он жил тихо, действовал ещё тише, понимая, что плетью обуха не перешибёшь, правителя не переделаешь, а вот придёт другой – и всё может перемениться, вернуться на круги своя. Принципы власти менять нельзя, рухнет всё. И сейчас страшного ничего нет. А что же страшного в том, что фараон построил ещё один город или чествует только одного бога? Он же не запретил почитание остальных, не разрушил, не закрыл храмы Амона, Осириса и Исиды и других богов.

Бывший Верховный жрец намеренно восхвалял Эхнатона, зная обиду Суллы, и ждал с его стороны обвинений властителя в вероломстве и несправедливости. Но этого не последовало. Звездочёт молчал, точно соглашаясь со всем сказанным.

– Я тоже считаю, что ничего страшного не случилось, хоть в Фивах многие этих перемен не принимают! – прервав молчание, промолвил Сулла. – Я даже согласен с фараоном в главном: нам нужен один бог, который бы объединял в себе всех остальных. Атон или Амон, какая разница! Нет, пусть существуют остальные божества, но почитать все подданные должны одного. Так понятнее простолюдинам, и с этим трудно спорить. Один бог, один фараон. Всё большое в малом, а великое – в простом! Разве не так?

Неферт, лакомившийся печёной рыбой, отложил свой кусок, вытер рот лепёшкой. У него самого давно зрела эта мысль. Он, бывший Верховным жрецом, хорошо понимал, что ряд храмов существует не столько во имя державы, сколько ради настоятелей, которые обогащались за счёт жертвоприношений, возводили свои особняки, сады, бассейны, пригревали своих родственников. Он сам этим пользовался. И каждый раз хотел пресечь эту жилу, начать бескорыстно служить фараону, но тут же находился повод: то рождался внучатый племянник, то правнучка, и их родственники требовали новорождённым «на зубок», и Верховный жрец вынужден был радеть своякам. А потому и свою отставку он принял спокойно.

– У вас, я вижу, другая точка зрения? – спросил Сулла.

– Но один мог быть и Амон-Ра, – осторожно проговорил Неферт. – И что значит один? Небо не равно земле, ветер не означает дождь. Один не в силах управлять всем на свете. У фараона десятки советников. Отними их у него, и держава рухнет.

– А может ли советник управлять фараоном? – мгновенно зацепился оракул, и Неферт с недоумением взглянул на него. – Эхнатон теперь слушается только Азылыка. Хотя отчасти я благодарен дерзкому касситу! Я вернулся сюда и нашёл себя, своё призвание!

– Это тот кассит, который разгадал семь лет изобилия, а потом семь лет засухи? – переспросил жрец.

– Да, вроде тот самый, – поморщившись, сказал Сулла. – Хотя растолковал сон фараону, насколько я помню, первый царедворец!

– Не без подсказки дядюшки, – уточнил Неферт. – Вот и получается, что дерзкий кассит спас державу. Если бы вы тогда её спасли, к вам бы точно так же ныне прислушивались.

Оракул, ожидавший, что опальный жрец примет его, как родного сына – приглашение на обед всё же что-то значило, – вдруг потускнел, не прикоснулся ни к сыру, ни к лепёшке, не стал есть и печёную рыбу, поглядывая в сторону двери. Неферт хорошо знал самолюбивый нрав молодого звездочёта и укалывал намеренно, пытаясь понять одно: не подослал ли его тот же кассит как лазутчика? И без того ходило немало разговоров о его, Неферта, особой и тайной миссии объединителя всех сторонников старых богов и старой столицы. От некоторых крупных купцов бывший Верховный жрец даже брал некоторое количество серебра на поиски средств воздействия на Эхнатона, но ничего предпринимать не собирался. Однако вскоре серебро потекло рекой, всем хотелось быстрого возврата прежней жизни, а торговцы народ расчётливый, рано или поздно они спросят, на что тратится их серебро. Вот Неферт и решил сблизиться с Суллой, который к тому же приобрёл столь невероятную известность среди жителей Фив.

– Да ты посиди, не сверли дверь взглядом, мы ведь ещё и говорить не начали. Лучше скажи-ка, что там судачат звёзды о судьбе молодого фараона? Ведь ему до тридцати немного осталось, – Неферт шумно вздохнул.

– Немного.

Настоятель молчал, ожидая, что скажет оракул.

– И до тридцати линия судьбы правителя прослеживается очень хорошо, звёзды к нему благосклонны, все его начинания удачны, ему везёт и в личной жизни. Но после тридцати линия судьбы резко пресекается, и продолжения её я так и не нашёл.

Неферт с улыбкой взглянул на оракула.

– Я перекопал десятки книг и звёздных таблиц, пытаясь отыскать разгадку, но всё впустую. Хотя внешне властитель здоров, и ничто пока не предсказывает его гибель от болезни или подосланного убийцы. Мне неведомо, почему обрывается линия судьбы. Обрывается, и всё. Кстати, и на ладони фараона точно такой же резкий обрыв. Это самая большая загадка для меня!

– Он родился болезненным, я помню, – жрец задумался. – Тиу сама прибегала ко мне, просила молить Амона, боялась, что наследник не выживет. У него были какие-то сердечные спазмы. Внешне это никак не проявляется. И Сирак мне о том же говорил. А потом где-то между третьим и четвёртым годом после рождения всё повторилось. Меня пригласил Аменхетеп Третий, наследнику было очень плохо, он не дышал, а как-то судорожно заглатывал воздух, губы полнились слюной, дрожали, ему что-то мешало вдохнуть полной грудью, и смотреть на него без страха было нельзя. Сирак тоже ничего не мог сделать, и мы стояли вокруг этого несчастного ребёнка преисполненные ужаса и считали мгновения до кончины царевича. Но он не умер, а потом всё само как-то выправилось. Но он ведь до сих пор худой?

Сулла кивнул, потрясённый этим рассказом. Схожий случай ему попадался совсем недавно, и оракул помог одолеть тяжкий недуг ливийскому принцу. Но в этом случае звездочёт знал точные даты рождения его родителей, рисунок их линий на руках и множество других тайных подробностей, которых оракул не ведал об Эхнатоне, Тиу и её царственном первом супруге, а без них прорицателю не разгадать сложную болезнь фараона, если таковая имеется.

– Да, правитель до сих пор худой, но ни цвет лица, ни блеск глаз не свидетельствовали о тайном недуге. Да и Тиу ничего не говорила мне об этом! – помолчав, произнёс он.

– На следующий день, когда малышу стало полегче и он задышал нормально, властитель взял со всех слово, что они никому ни о чём не расскажут. Для Тиу это её сын, а потому она не захотела сообщать такие сведения постороннему...

– Но я не посторонний! – грубо прервал настоятеля Сулла.

– Этому недугу, видимо, свойственно повторение, – пропустив мимо ушей грубую реплику оракула, философски изрёк Неферт.

– Чтобы сделать такой вывод, не нужно сильно напрягать мозги, – язвительно заметил звездочёт.

Не выдержав, он разломил пополам круг сыра, схватил лепёшку и стал жадно есть, энергично двигая скулами. На его обтянутом тонкой кожей лице они походили на два мощных жернова. Большой нос и жадный извилистый рот, в котором легко пропадали огромные куски пищи, напоминали большую хищную птицу, не знающую жалости, и настоятель храма Амона-Ра, наблюдая за едой оракула, внутренне содрогнулся, представив себя полевой мышью в его когтях. Он дал знак молодому слуге, чтобы тот принёс кувшин сладкого вина и чаши. Святилище Амона стояло почти на берегу Нила, и ветерок, проникая с реки, шуршал сухими листьями в углах храма.

– Но прерывистость линии судьбы может означать и затяжную тяжёлую болезнь, года на два-три, – задумчиво добавил оракул, устав от еды и прислоняясь спиной к прохладной каменной стене. – Тогда кассит всё возьмёт в свои руки!

Слуга принёс вино, и Неферт подал Сулле знак прекратить на время разговор.

– Ты свободен, оставь нас, – бросил ему настоятель. – Во дворе много старых листьев, собери их и сожги!

– Но их ещё не так много.

– Делай, что тебе говорят!

Слуга поклонился и вышел.

– Вы чего-то опасаетесь?

– Только дураки никогда и ничего не опасаются, – насмешливо ответил жрец.

Неферта раздражали глупые вопросы Суллы. Раньше он относился к нему более уважительно, ибо те предсказания, которые делал оракул для фиванских торговцев, отличались точностью и глубиной выводов. Этот же разговор разочаровывал.

– Кассит, судя по всему, очень умён, – заметил жрец. – В отличие от других. Я его, к сожалению, совсем не знаю.

– А других, выходит, знаете?

– Других знаю.

– Ваша ирония, Неферт, не делает вам чести, – принимаясь за печёную рыбу и выбирая мелкие кости, промычал Сулла, скривив рот. – Ведь это вы, милейший, пригласили меня на эту встречу, а ведёте себя с гостем весьма непочтительно! Впрочем, вы всегда отличались нравом и настроением непостоянным, а покойный фараон Аменхетеп Третий, насколько я помню, вас даже побаивался, хотя трусливым назвать его было нельзя! Чем же вы его так запугивали?

Он даже хотел было рассмеяться, но неожиданно подавился, побледнел, стал хватать ртом воздух.

– Откройте рот!

Сулла раскрыл рот. Жрец, морщась, заглянул туда, осторожно просунул два пальца, вытащил острую, как игла, кость и, усмехнувшись, показал её оракулу.

– Я же сказал, не стоит так торопиться. Если б ты умер за моим столом, жители Фив, пожалуй, изгнали бы меня, настолько они тебя почитают!

– Если бы наш фараон слышал тебя! – с горечью проговорил Сулла.

– Ты всё ещё тоскуешь по тому, кому, если верить твоим звёздам, осталось жить лет шесть на этом свете?! – насмешливо воскликнул Неферт.

– Шесть с половиной, – посерьёзнев, уточнил Сулла. – Но я знаю, что фараон не повинен в моём изгнании. Этого потребовал Азылык. Самого же фараона можно спасти.

Жрец задумался. Боги тоже умеют мстить за своё поругание. Но вот доживёт ли он до этого светлого часа? Сулла может пригодиться и свершить много полезного, если только вышибить из него дурь, самодовольство и направить в нужную сторону. Болезнь наверняка сидит во властителе, а значит, можно её вызвать снова, и уж тогда она погубит его окончательно. В тех книгах, которые читает Сулла, несомненно написано и об этом. Должно быть написано. Это не простой недуг. Он с чем-то был связан. Сирак говорил про какие-то запахи, вызывающие быстрое удушье. Надо ещё посоветоваться со своим лекарем, он должен знать. И этого стоит засадить за книги.

– Так ты спрашивал, чем я запугал старого фараона? Это интересный вопрос. Вообще страх очень важная вещь. Он на многое открывает глаза, многое лечит, особенно непомерное самолюбие, – жрец усмехнулся, погладил заскорузлой ладонью край гладкой, отполированной годами столешницы, вырезанной из ливийского кедра. – А вокруг нас много людей, которые нуждаются в лечении страхом. Что ж, будем помогать им.

Дебора стояла перед Илиёй испуганная, подавленная, шмыгала носом и твердила одну и ту же фразу:

– Я не брала эту чашу! Я клянусь вам!

– Я верю тебе, но объясни, как это большое блюдо оказалось в твоём мешке? Кто его туда спрятал, если не ты? – улыбаясь, мягким голосом спрашивал первый царедворец.

– Я не брала это блюдо! Я клянусь вам!

Её губы дрожали, да и вся она трепетала, как лист на ветру, и царедворец с трудом сохранял невозмутимый и строгий вид, готовый кинуться к сестре и признаться во всём. Но Илия боялся, что столь неожиданное и скорое объяснение напугает бедняжку ещё больше. Он и придумал всю историю с блюдом лишь для того, чтобы вернуть Дебору и заставить её пожить в его доме. Он бы накупил ей красивых одежд, кормил каждый день досыта, дабы сгладилась худоба, познакомил с фараоном, царицей и принцессами и тогда бы признался во всём. После этого они бы поехали к их отцу, матери и братьям для счастливого примирения. С такими намерениями всё и затевалось.

– Успокойся, я не собираюсь тебя наказывать, я хочу лишь узнать и найти виновника, – ласково проговорил хозяин. – Я не утверждаю, что его взяла ты. Может быть, братья захотели над тобой подшутить или же кто-то из моих слуг...

– Это же мои братья! – возмутилась Дебора. – Они меня любят и заботятся обо мне! Да и зачем они стали бы так поступать? Я не сделала им ничего плохого!

– У тебя был ещё один брат?

– Да, но я его почти не помню. Он, видимо, заблудился, и его растерзали дикие звери, братья нашли только окровавленные одежды. Его звали так же, как вас, Илия.

Слуга принёс глиняный кувшин с красным виноградным соком, наполнил сосуды, поклонился и молча удалился.

– Давай присядем, – предложил царедворец.

Они сели за стол, Илия жестом предложил сестре выпить сока, и Дебора, схватив чашу, несколькими жадными глотками осушила её до дна! Хозяин снова наполнил её.

– Пей сколько хочешь, я попросил повара приготовить для нас обед, скоро он будет готов, – сказал Илия.

– Я вижу, вы добрый господин, – со слезами на глазах проговорила Дебора, – я вижу, вы верите, что я не могла украсть ваше блюдо, а потому отпустите меня к моим братьям!

Она не выдержала, закрыла лицо и расплакалась. Её худенькие плечики затряслись. Илия, отвернувшись, сам проронил слезинку и поспешил успокоить сестру.

– Не надо плакать, я верю, что ты не виновна, и готов отпустить тебя. Но твои братья скорее всего двинулись дальше, чтобы побыстрее принести зерно домой и накормить вашего отца, – улыбаясь, мягко заговорил Илия. – Отпустить же тебя одну в столь далёкий путь я просто не могу. Это опасно. Разбойники и воры рыщут по дорогам, хеттский царь может объявить нам войну и двинуть свои войска, а потому тебе какое-то время придётся пожить у меня.

– Я доберусь, честное слово, – не выдержав, перебила царедворца Дебора, – но мои мать и отец не переживут, если не увидят меня среди братьев! Когда я уезжала, мама была так больна, что я боюсь, она меня не дождётся!

– Я отправлю тебя с первым же караваном, обещаю! – твёрдо выговорил Илия.

Он дал знак слугам, те принесли много еды, ещё кувшин виноградного и гранатового сока. Они молча поели, и у Деборы стали закрываться глаза. Илия отправил её спать, приказав постелить ей не в сарае, а в гостевой комнате.

Ночью он проснулся, прошёл в комнату, где постелили Деборе, увидел, как спит его сестра, подложив ладошку под щёку и шумно вздыхая во сне. Иеремия, поднятый хозяином, с беспокойством рассказал, что ещё днём девочка спала беспокойно, часто просыпалась и безутешно плакала. Распорядитель даже приказал лекарям приготовить для гостьи успокоительный отвар.

– Поговори с ней, успокой, скажи, что я зла не держу, ни в каком рабстве оставлять её не собираюсь и отправлю домой с первым же торговым караваном.

Но на следующий день заявились Иуда с братьями. Царедворец не ждал их. Он надеялся, что старший брат испугается его гнева и поспешит домой, чтобы накормить отца с матерью, а Илия сможет без труда сблизиться с любимой сестрой, напоминавшей ему о детстве, о родном доме, о матери и отце. Он уже предвкушал, как признается во всём Деборе, расскажет всё без утайки о своих скитаниях, мытарствах и о своём нежданном возвышении. Их лица зальются слезами, и они заключат друг друга в объятия. Этот миг был самый сладкий в его сокровенных мечтах, самый трепетный. И вот всё рухнуло: братья вернулись за сестрой.

Они стояли перед его большим домом, грязные, запылённые, утомлённые дорогой и голодные. Иеремия вынес им воды, они напились, и лишь после этого вышел Илия. Он взглянул им прямо в глаза, и некоторые опустили их.

– Что вы хотите? – строгим голосом спросил Илия.

Иуда выдвинулся вперёд, упал на колени, поклонился первому царедворцу.

– Простите нас, благодетель наш, но мы сами не знаем, как случилось, что наша меньшая сестра засунула в свой мешок это блюдо. Каждый из нас обнаружил также в своих мешках и то серебро, которое мы принесли с собой! – старший дал знак, и братья вытащили всё серебро из своих мешков, выставив его перед Илиёй. – Мы подумали, что, может быть, кто-то из ваших слуг захотел опорочить нас в ваших глазах, такое тоже допустимо. Вот что я хотел сказать. Но мои слова не означают, что мы хотим переложить вину сестры на кого-то другого. Просто, если мы вернёмся домой без неё, то отец наш, любящий Дебору, не переживёт этого, а потому я или любой из моих братьев готов стать вашим рабом вместо неё. Я или кто-то из братьев больше пригодимся вам в качестве рабов, чем наша сестра. Она ещё ничего не умеет, ваша милость, а я умею выделывать кожи, скорняжить, плотничать, обтёсывать камни, всё, что угодно! Я готов остаться за неё! – Иуда говорил столь искренне и с такой страстью, что комок встал в горле Илии, и несколько секунд он не мог вымолвить ни слова.

– Я бы не хотел говорить перед домом. Пойдёмте во двор, – опустив голову, обронил он.

Братья послушно вошли во двор. Иеремия закрыл за ними крепкие ворота, по знаку хозяина увёл в дом всю домашнюю прислугу и ушёл сам. На крыльцо вышла Дебора. Все бросились к сестре, а увидев её в новых ярких одеждах, с расчёсанными и уложенными волосами, стали ощупывать, удивлённо косясь на Илию.

– Тебя не заключили под стражу?! Ты ночевала здесь, в доме? А кто дал тебе эти одежды? Что господин тебе говорил? – вопросы сыпались один за другим, и каждый из братьев бросал удивлённый взгляд на хозяина, ничего не понимая в происходящем.

– Послушайте все меня! – громкий голос Илии дрогнул, и братья разом обернулись, притихли, глядя на него. Послушайте, что я хочу сказать вам... – царедворец скрестил руки на груди и, набрав воздуха, воскликнул. – Я единокровный брат ваш, Илия, которого вы когда-то продали в рабство, и твой, Дебора, единоутробный брат! Я не могу больше скрывать это!

Он мгновение молчал, потом шумно выдохнул, закрыл лицо руками и зарыдал. Все братья остолбенели, не веря тому, что они услышали. Но едва первые рыдания оставили его и он отнял руки от лица, то увидел братьев, стоящих перед ним на коленях. Одна Дебора держалась на ногах, и по её лицу текли слёзы. Илия подошёл к братьям, упал на колени, обнял их, и все они зарыдали в голос, каждый испрашивая прощения у своего потерянного единокровника.

Первый царедворец поднялся, подошёл к сестре и, не утирая слёз, долго смотрел на неё.

– Ты не узнаешь меня? – спросил у Деборы Илия. – Ты была тогда совсем крошечной!..

– Нет, – помолчав и вглядываясь в брата, ответила она, и в её глазах сверкнули слёзы. – Я, правда, не помню.

– А я был уверен, что ты вспомнишь, – огорчившись, сказал Илия. – Я поднимал тебя на руки и кружил над головой, а ты громко хохотала, да так, что наш отец выбегал из хижины и просил меня остановиться. Я опускал тебя на землю, а ты тянулась ко мне ручонками и просила покружить тебя снова. И я снова кружил тебя! И ты смеялась громче прежнего. И все братья выбегали из своих жилищ и смотрели, как я кружу тебя!..

И все братья напряглись, впившись глазами в первого царедворца, словно только сейчас, после этих слов, они всё вспомнили и, вглядевшись в хозяина, стали узнавать его. Иуда даже поднялся, словно перед его глазами неожиданно ожила эта знакомая сцена.

– Ты помнишь, Дебора? – прошептал Илия.

– Да, я, кажется, помню, – еле слышно проговорила она.

– Мы все помним тебя! – твёрдо сказал Иуда.

Первый царедворец смахнул слезу, велел слугам накрывать стол в гостиной, привёл обеих жён своих и детей, познакомил всех с братьями и сестрой. Сара и Рахиль знали обо всём. Они посматривали на братьев с растерянностью, не понимая, где Илия собирается всех их разместить в доме.

Илия предложил всем сесть за большой стол, а слугам наполнить чаши вином. Все расселись, хозяин взял свой стеклянный кубок, с волнением оглядел братьев.

– Мы долго шли навстречу друг другу. Нам всем было очень трудно прийти в одну точку и сесть за этот общий стол. Требовалось, чтобы сама судьба захотела этого. И она захотела. И мы все сошлись. И всё открылось. А мы обрели друг друга и теперь больше никогда, больше никогда... – он не выдержал, губы его задрожали, и слёзы снова брызнули из глаз. И все заплакали вместе с ним.