Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 33 страниц)

9

Эхнатон каждый день виделся с Киа, она уже свободно разгуливала по дворцу, командуя служанками, распорядителями, поварами, капризничая, если они не угождали её вкусу и постоянным просьбам. Касситская царевна уже именовалась «женой-любимицей большого царя и государя». Это был титул первой гаремной жены, и с её мнением быстро стали считаться все первые сановники. Она даже навестила Азылыка и с порога, увидев оракула возлежащим на ложе, не поприветствовав его, спросила:

– Почему я до сих пор не понесла? Нет, совсем не то я хотела узнать: что для этого нужно сделать?

Кассит, так любивший после обеда немного подремать и теперь потревоженный появлением нарумяненной наложницы, налился яростью.

– Обращу в мышь! – он сверкнул глазами, и её неведомой силой вынесло из покоев оракула.

Оправившись от испуга, Киа тут же пожаловалась фараону, но тот лишь рассмеялся.

– Не мешай, не лезь к нему, а то он превратит тебя в это мерзкое существо, и мне придётся искать другую такую же девочку!

– Ты не хочешь взять меня под защиту?

– Я не люблю, когда мои жёны лезут в мои дела! Поучись у Нефертити, как нужно себя вести!

– Не говори мне больше никогда о ней! – вспылила Киа.

– Умолкни! – Эхнатон, как ужаленный, подскочил с ложа, накинул хитон. – Убирайся в гарем и не попадайся мне на глаза, пока я сам тебя не позову!

– Но, мой повелитель, не сердись, прости меня!

Она вскочила, бросилась за ним, схватила за рукав хитона, но фараон оттолкнул её.

– Прочь! И не сметь показываться мне на глаза!

Но он продержался полтора дня. Грубые ласки Киа, её бешеный темперамент заворожили его настолько, что он не выдержал разлуки и снова окунулся в вихрь её страстей. Уж что-что, а устраивать чувственные бури она была настоящая мастерица. Её крики, вопли, её укусы, обмороки, стенания и мольбы, её великое бесстыдство, смешанное с припадками нежности и целомудрия – всё это не переставало удивлять Эхнатона, и потому его тянуло к ней. Просыпаясь наутро и вспоминая обо всём, он тяготился происшедшим, но к вечеру звал её к себе, как зовут лекаря, чтобы облегчить боль.

Изредка он заходил к Нефертити. Она смотрела на него с ласковой улыбкой, рассказывала, что малыш в её чреве уже шевелится, и скоро она сможет показать его ему. Он гладил выпуклый живот супруги и думал о Киа, о её жадных губах, бесстыдном языке и безумном взоре, который точно иссушал правителя.

Они уже не один месяц были вместе, но Киа так и не понесла, в то время как Нефертити успела родить четвёртую дочь, названную Нефератон и появившуюся на полтора месяца раньше положенного срока. А через два месяца Эхнатон, поссорившись с Киа, на мгновение сблизился с царицей, и она снова забеременела. Значит, дело не в нём, а в касситской принцессе. Властитель не выдержал, спросил о ней у Азылыка.

– У неё плохой свет вокруг души, – поморщился оракул.

– Что значит плохой свет?

– Каждая душа излучает свой свет, когда человек умирает, этот свет бывает виден. Так вот, разные души источают разный свет. У одних он ясный, чистый, переливчатый, как у Нефертити, у других пасмурный, мутноватый, грязный, как у Киа, а внутри ещё хуже: смрадно и темно. Только представьте, какие дети могут появиться на этаком свету! Ужасно! – прорицатель сдвинул брови и долго сидел, склонив голову, словно ожидая, что фараон удивится услышанному, но он молчал, бесстрастно глядя перед собой. – Но, к счастью, принцесса оказалась пустая – я недавно всё это распознал, повинуясь вашему приказу, – а потому и детей у вас с ней быть не может, ваше величество. Но меня поразило другое. Оказалось, и страсти у неё нет. Она вопит, стонет, рычит, как вы изволили выражаться, а за всем этим пустота!

– Я не понимаю, о чём ты говоришь? – тотчас нахмурился властитель, рассерженный этими словами.

Впервые оракул позволил себе столь бесцеремонно говорить о любимой жене фараона чего не мог позволить себе ни один человек в Египте.

– Вы знаете, мой повелитель, что дело оракула при любых стеченьях обстоятельств открывать вам только правду и не затемнять ваш рассудок ложью. Разве не так?

– Да, это так.

– Я проник в её душу. Как я уже сказал: там смрадно и темно, но истинной страсти я не обнаружил. Могу вас заверить, что я пока в состоянии заметить облако, каковое подобно грозовой тучи. Но в нём нет и искры. Так откуда же крики?

Эхнатон не пропускал ни единого слова оракула, подавшись вперёд и плотно сжав губы.

– Всё не истинные порывы, ваша милость, спутники лжи, а она гнездится в рассудке. Дабы изобразить боль, радость, наслаждение, что делают лжецы? Они расширяют глаза, открывают рот, изрыгают стоны и вопли, кусают зубами тело. Но чувства за этим никакого нет. Так легко обмануть того, кто умеет слышать и чувствовать по-настоящему. Он зачастую легковерен. И думает, что всё это происходит потому, что прикосновения, поцелуи, ласки, его мужская мощь столь сильно обжигают принцессу. Ему нравится, ему приятно так думать, это составляет часть его наслаждений. Может быть, большую часть. Но это не так. Киа ничего не чувствует. Уверен, что ей даже неприятны ваши крепкие прикосновения. Но кто-то из гаремных жён или евнухов рассказал ей, как можно добиться расположения вашего величества. Ведь она что-то просила для кого-то из них?..

Эхнатон задумался. Киа действительно просила отдельную спальню для второго евнуха и комнату для финикийской царевны, а также улучшения их стола: вместо одного кувшина вина в месяц – три, один в каждую декаду; и фараон это разрешил.

– Ведь это было?

Эхнатон кивнул.

– Я думаю, принцесса испрашивала ничтожные вещи, они не могли вызвать подозрения, но для обитателей гарема эти пустяки значили очень многое. Совет же этот мог исполнить не каждый. Но натура Киа очень богатая. Боги, лишив её деторождения, подлинной страсти, наделили её цепким умом, огромным честолюбием, хваткой, выносливостью и обезьяньей природой копировать любые жесты и чувства. Из таких вырастают настоящие царицы, которые с успехом заменяют мужей и правят, случается, не хуже их. В Египте даже была одна такая... – Азылык усмехнулся, помолчал.

– Хатшепсут, – вымолвил Эхнатон.

Оракул кивнул.

– Но я... – властитель неожиданно запнулся, щёки его покрылись румянцем.

– Принцесса весьма изобретательна, тут спора нет. И ремеслом обмана Киа владеет от природы. Никто бы не устоял перед её чарами, а потому не расстраивайтесь, ваше величество, что вы сразу же не распознали столь искусный обман! – Азылык улыбнулся, желая подбодрить правителя. – Вряд ли кто другой оказался бы прозорливее на вашем месте!

– Ты сказал и облегчил мне душу, – помолчав, сказал Эхнатон. – А что у нас с Суппилулиумой?

– Шесть месяцев он ждал подкрепления, наконец оно пришло: десять тысяч молодых новобранцев-пешцев и три тысячи конников. Вождь хеттов провёл смотр новичков и остался ими доволен. Вместе с подкреплением прибыл их первый оракул Озри, – бодрым тоном доложил прорицатель.

Лик фараона дрогнул. И внушительная цифра пополнения войска, и появление опытного оракула – всё свидетельствовало о том, что планы вторжения в Египет не только у вождя хеттов не изменились, наоборот, упрочились.

– Не беспокойтесь, я знаком с Озри. Не скажу, что он наш сторонник, но думаю, я смогу с ним договориться, – радостным тоном произнёс кассит. – Предполагаю, что через день-два узнаю, как они будут брать Халеб.

– С пополнением в тринадцать тысяч они всё равно его возьмут, – нахмурился Эхнатон.

– Не спорю, – кивнул Азылык. – Но со взятием Халеба должна поколебаться уверенность царя Хатти в собственных силах.

– Разве такое возможно с диким царём Хатти? – неуверенно спросил Эхнатон.

Оракул загадочно посмотрел на властителя.

– До сих пор я думал, что нет. И теперь ещё сомневаюсь. И всё же надеюсь, – кассит тяжело вздохнул. – Конечно, будь я помоложе... – он самодовольно выпятил губы и выдержал паузу. – Но зато у меня есть опыт, а он посильнее юношеского азарта. Это не в упрёк вам, ваше величество!

Озри сидел рядом с вождём хеттов на военном совете, устроенном сразу же после смотра новобранцев. Неделя пути вымотала его так, что и двенадцатичасового сна ему не хватило, дабы прийти в себя. Суппилулиума же спал по четыре часа в сутки, и его мощь подавляла всех, даже простых воинов, не говоря уже о полководцах. Никакие их сетования и протесты на него не действовали, он командовал один, а если и собирал военачальников, то лишь для того, чтобы объявить свою волю. И сидя рядом с правителем, оракул ощущал горячие волны, исходящие от него. Прошло мгновение, и дремота, владевшая умом, точно испарилась, а прорицатель почувствовал себя бодрым и крепким, словно напитавшись незримой энергией. Он ощутил не только прилив новых сил, но и давно уже утраченное чувство голода. Звездочёту даже захотелось съесть сочный кусок барашка с косточкой, хорошо прожаренного на вертеле, но так, чтобы жир стекал с губ.

Это видение возникло столь зримо, что рот наполнился слюной. Но оно не случайно всплыло в сознании: в шатёр уже доносились запахи жареного мяса, слуги суетились, главный повар кричал на них, добиваясь на освежёванном барашке розовой корочки, какую любил вождь, – готовился традиционный обед. Сидевший рядом с оракулом младший сын правителя Пияссили – он прибыл вместе с оракулом, так как властитель задумал посадить его наместником Халеба, – шумно раздувал ноздри, втягивая эти запахи. И остальные военачальники закрутили головами, закрякали, предчувствуя приближение обеда.

– Халеб высказывал недовольство тем, что с нами нет оракула, – проговорил властитель. – Ныне он с вами, и каждый из вас может спросить, что думают звёзды и боги о нашем походе. Но могу сразу сказать: они думают то же самое, что и я!

Полководцы радостно закивали, выказывая шумное одобрение.

– У нас есть одна звезда, которая нам всегда путь указывает – наш вождь! – выкрикнул главный обозник, и все одобрительно загудели. – И другой не нужно!

– Надо отправить почтенного Озри обратно! Он нужнее молодому наследнику в Хаттусе! – предложил главный лучник, и самодержец радостно заулыбался, довольный такой поддержкой, поднял руку, чтобы утихомирить собравшихся.

– Вы видели только что наших прибывших новобранцев. Они ещё неопытны, это так, но в них есть напор, дерзость, и я бы хотел, чтобы вы это использовали. В последнее время некоторые из вас стали мне противоречить. Это следствие усталости, я понимаю. Но не надо со мной спорить. Будьте воинами, не уподобляйтесь крикливым торговкам на базаре, это ни к чему хорошему не приведёт. Многие из вас со мной в походах уже по десять-пятнадцать лет. Вы знаете, я всегда добиваюсь того, чего хочу. Мы властвуем сегодня везде, кроме Египта. Почти везде. Но – Египет, как кость в горле бешеного пса. Я не успокоюсь, пока не поставлю на колени мальчишку-фараона, пока богатый Нил не потечёт мимо наших домов! Я всё сказал. Кто-то хочет взять слово и сказать по существу?

Полководцы сразу замолчали, как только властитель упомянул про Египет. Озри, отправляясь в Сирию, надеялся, что Азылык приложит все усилия, чтобы разрушить дикие планы Суппилулиумы, но, видимо, его мощь и касситу оказалась не под силу. Что же делать? Надо самому искать выход. Только какой? Мурсили Второй, узнав из посланий отца о его решении идти на Египет, собрал всех мудрецов и звездочётов и запросил их совета. Все ответили одно и то же: идти на Нил – безумие, армия погибнет, а фараон, рассвирепев, отберёт все колонии, сам придёт в Хатти и заберёт всех в рабство. Держава хеттов рухнет в одночасье.

Озри привёз отцу послание наследника, в котором тот заклинал его не пересекать границ Сирии.

– Судя по вашему молчанию, все согласны с моими планами, – радостно проговорил самодержец.

– Я против, – неожиданно объявил Халеб.

– Вот как? – кожа на скулах вождя, осыпанных красными гнойничками, резко натянулась, несколько из них снова лопнули, брызги попали на лицо оракула. Тот вздрогнул, потянулся за платком, наспех утёрся. Военачальники сидели на ковриках, скрестив ноги и застыв, как статуи, ожидая бури. Но её не последовало.

– Почему? – справившись с приступом гнева, негромко спросил самодержец.

– Потому что их колесницы сильнее наших, а численность в два раза больше. В первом же бою они раздавят нас, и мы погубим всё, чего добились!

– Ничего этого не будет! Ты трус. Халеб! Трус! – в ярости выкрикнул правитель.

– Я не трус, – поднялся во весь рост Халеб, – и потому открыто высказал всё, что думаю. Я не раз заявлял об этом, и все присутствующие здесь не раз слышали мои слова...

– А я не хочу слышать твои трусливые оправдания! – подскочив, взвился Суппилулиума. – Убирайся! Ты больше не начальник колесничьего войска! Вон отсюда, пока я не приказал своим слугам повесить тебя, как изменника! Вон!

Халеб побагровел от этих оскорблений и вышел из шатра. Все молчали, понурив головы. Один Пияссили раскраснелся и раскрыл рот, ожидая, что произойдёт дальше. Ему только что исполнилось восемь лет, но будучи рослым и крепким, он выглядел на все двенадцать, зато умом с трудом дотягивал до шести.

– Кто-то ещё хочет уйти?

Никто не шевельнулся. Повисла звонкая тишина, царский шатёр наполнился выкриками слуг, готовивших большой обед, и все слушали, как посмеиваются поварята – кто-то прижёг кончик носа, и все над ним потешались. Царь Хатти поднялся, взглянул на поникшие головы военачальников, подошёл к Гасили, единственному, кто смотрел перед собой, а не в пол, остановился перед ним.

– Ты, кажется, и ныне чем-то недоволен, – усмехнулся правитель. – Поведай нам!

– Я согласен с Халебом и тоже могу уйти, – бесстрашно заявил начальник разведки. – Мы не готовы к войне с египтянами! И я как начальник разведки...

– Ты мразь, а не начальник разведки! – разъярённо прорычал самодержец. – Стража!

Вбежали два телохранителя, стоявшие у входа в шатёр.

– Взять Гасили и повесить! Немедленно!

Стражники схватили начальника разведки и потащили к выходу.

– Подождите! – неожиданно поднялся Миума, начальник пешцев. – Если ты его повесишь, то тебе придётся повесить и меня, мой повелитель! Я не позволю свершаться неправому делу! Гасили, быть может, оскорбил тебя недоверием, ты вправе прогнать его, лишить всех почестей, но он добрый воин и не заслуживает смерти.

Именно Гасили выдвинул идею не штурмовать Халеб, а предложить жителям сдаться. При этом пообещать им, что город не подвергнется разграблению, ни один волос не упадёт с голов его жителей. Единственное требование: вождь хеттов поставит главным наместником над ними своего сына, и все пошлинные сборы, городские налоги будут поступать в казну царя Хатти. Ответа от халебцев пока не было, но судя по долгим раздумьям, сирийцев такой исход устраивал больше, нежели кровопролитная оборона.

Стражники, остановленные Миумой, недоумённо взглянули на правителя. Тот стоял, сжав руки в кулаки, не в силах сдвинуться с места. Струйка крови из гнойничка стекала по скуле к подбородку, и капли падали на волосатую грудь властителя. В какое-то мгновение казалось, что Суппилулиума прикажет казнить и начальника пешцев, посмевшего воспрепятствовать волеизъявлению повелителя. Вождь хеттов так и намеревался поступить, хорошо понимая, что, если он сейчас не переломит эти враждебные ему настроения, они неминуемо завладеют остальными, перекинутся на всё войско и в один прекрасный день царя найдут мёртвым. Тогда война остановится сама собой. Такой исход предсказывал ему ещё Азылык, продиктовав несколько нехитрых правил: «Первое: воюй, когда легко воюется, победы сыплются одна за другой, и воины с лошадьми накормлены. Второе: не затягивай длительность похода. Лучше вернуться домой, отдохнуть и пойти снова. Усталость – союзник неприятеля. И третье: правитель в походе – старший товарищ. Он заботится обо всех, как отец, выслушивает мнение каждого, выбирает лучшее, но в сражении единовластен, как никогда». Когда оракул сбежал, самодержец был так разгневан, что хотел выскоблить его советы из своей памяти, но слова словно пропитались кровью и не забывались. Вспомнились они и сейчас, и властитель уже вознамерился поступить наперекор им, позвать ещё стражников и приказать взять Миуму, хоть тот и принадлежал к одному из самых влиятельных и богатых семейств в Хатти, но государь заметил испуганное лицо младшего сына и сдался. Обмяк, кулаки разжались, главнокомандующий утёр кровь с подбородка.

– Оставьте его, – еле слышно прошептал царь.

Телохранители не сразу, но отпустили Гасили и, поклонившись, покинули шатёр.

– Ты свободен, Гасили, – не глядя на него, проговорил Суппилулиума.

Начальник разведки склонил голову перед спасшим его голову Миумой, поклонился другим полководцам и покинул шатёр. Вождь хеттов вернулся на своё место.

– Кто ещё хотел бы высказаться? – помедлив, спросил он.

– Могу сказать, что звёзды против похода на Египет, – неожиданно подал голос Озри, обычно не вступавший в такие споры.

Не хотел прорицатель и сейчас вступать в перепалку с диким хеттом, но словно кто-то подтолкнул его в спину.

– Потому что там живёт твой сын, оракул?! – тут же, как тигр, вскинулся властитель. – И сам бы ты туда с радостью убежал, я знаю, о чём ты мечтаешь! Разве не так?!

Глаза его сверкнули, пена выступила на губах.

– Ваша милость, ведь вы призвали меня, чтобы я высказал своё мнение. Но я стар и могу ошибаться. Ваш сын сам призвал к себе восемнадцать наших оракулов, и они единогласно сказали тоже самое. Вот послание вашего наследника, оно свидетельствует о том же, я лишь на словах передал его пожелания, – пропустив мимо ушей этот оскорбительный выпад и передав грамоту наследника, продолжил Озри, но самодержец, вскипев, прервал оракула.

– Я не хочу слушать больше ничьё мнение, а любой, кто воспротивится моей воле, будет объявлен изменником и казнён! – выкрикнул Суппилулиума. – Мы берём Халеб и отправляемся на Египет! Да будет так!

Он раскрыл грамоту сына, бегло пробежал глазами и, скомкав, выбросил в сторону.

– Жалкий, подлый трус! – воскликнул самодержец и тут же объявил: – Мурсили больше не наследник!

Он не знал, что ему делать. Опять, как и в прошлый раз, египетский поход развалился на глазах: ушёл Халеб, Гасили, готов был уйти Миума, взбунтовался Озри. Остальные хоть и молчали, но в душе роптали и при первой неудаче во всём обвинят вождя. Им уже снятся тёплые постели, жёны, наложницы, сытые дома. Суппилулиума видит их насквозь.

Второй раз заглядывал царский повар: всё готово к обеду. А барашка, когда подсохнет, не угрызёшь. Да и вкус не тот. Заглянул личный порученец, не выдержал, зашёл в шатёр, приблизился к властителю, шепнул на ухо:

– Жители Халеба готовы принять наши условия. Их прежний голова самолично приехал.

Лицо вождя хеттов посветлело.

– Будем обедать! – объявил он. – Зови дорогого гостя, за обедом и поговорим!

Азылык, напряжённо следивший за этим противоборством военачальников с царём и сам подтолкнувший Озри к перепалке, услышав повеселевший голос правителя, заскрипел зубами от злости. Оракул уже ощутил, как задребезжала душа царя, заныла, смиряясь с тем, что и в этот раз придётся отложить поход в Египет и повернуть назад. Кассит собственными ушами слышал, как Суппилулиума мрачно сказал самому себе: «Если Халеб не примет моих условий и штурм станет неизбежен, то в Египет мне не идти». А сирийцы взяли и приняли его условия. Впрочем, их можно понять: город на перекрёстке караванных путей, самый богатый в Сирии, и жителям есть что терять. А уж перед кем спину выгибать, богатеям и торговцам всё равно. Перед Суппилулиумой ещё легче: он побудет пару дней и уедет, а наместника несложно прикормить, тем более, юного отпрыска. «Халеб на соломе не продержишь, ему овёс подавай!» – говорили купцы. Так всё и оказалось. Старания Азылыка пошли прахом.

Кое-чего он всё же добился. Первое за долгие месяцы смятение в душе правителя Хатти всё-таки случилось. А этот рубец не заживёт. И Озри Азылыку поможет. Для финикийца другого пути также нет.

Занятый этими размышлениями, кассит не заметил, как к нему незаметно вошла Нефертити и, остановившись у дверей, дала знак Сейбу, чтобы тот не тревожил своего господина. Она уже хотела так же незаметно уйти, как вдруг оракул повернул голову и, заметив царицу, мгновенно поднялся.

– Я прошу простить меня, – пробормотал он.

– Нет, это я прошу прощения, что нарушила ваш покой, точнее, вашу сложную работу, – смутилась она.

– Проходите, ваша светлость, я всегда рад вас видеть! – заулыбался прорицатель. – Один взгляд на вас, и вся моя усталость испаряется, как утренняя роса на листьях!

– Вы говорите, как поэт или как влюблённый, – царица села в кресло, приготовленное на тот случай, если к оракулу заходил Эхнатон.

Провидец дал знак Сейбу принести сладости, и тот принёс вазу с финиками, инжиром, виноградом и медовыми лепёшками. Азылык предложил вина, но Нефертити отказалась, и кассит наполнил свою чашу. Он сразу догадался, зачем в его покоях объявилась царица, но не торопился проявлять свою прозорливость, наслаждаясь красотой первой супруги фараона. Превратившись из девочки-подростка в стройную лёгкую женщину с длинной шеей, тонким лицом, все линии которого рисовались стремительно и изящно, она завораживала ещё сильнее, чем пять или семь лет назад. Оракул с такой жадностью её рассматривал, что гостья смутилась.

– Простите, – растерянно пробормотал Азылык.

– Мне, наверное, не стоило заходить, – заговорила Нефертити, – но я не смогла перебороть своё любопытство! Это ужасно, правда?..

– Вовсе нет. Вы неожиданно остались одна, а одиночество не лучшая пора в жизни женщины. Вот я, к примеру, не могу без одиночества, я задыхаюсь, когда меня кто-то опекает или просто проявляет ко мне частое внимание; к вам это, несравненная из богинь, не относится. Но я вас понимаю. И хочу сразу сказать: его величество потерял интерес к Киа и скоро вернётся к вам.

– Это правда?! – царица даже вздрогнула, услышав эту новость.

Азылык кивнул.

– А почему он потерял к ней интерес?

– Думаю, что наш правитель распознал истинную и ложную красоту. Только и всего.

– С вашей помощью, – добавила Нефертити и улыбнулась. – Я слышала, вы пригрозили, что превратите её в мышь или лягушку...

– Я всегда был рад помочь вам, ваша светлость.

– А вы в состоянии исполнить эту угрозу? – полюбопытствовала она.

Он задумался, но по его молчаливому лицу было понятно, что это так.

– Я не имею права отвечать на такие вопросы. Слова иногда похожи на стрелы с отравленным наконечником.

– Я понимаю. Мой муж вернётся навсегда? – спросила царица.

– Вы не должны задумываться об этом, ваша светлость. Вас любят тысячи египтян. Многие каждый день кладут живые цветы к вашим статуям во всех концах города, приходят к ним, как на свидания, разговаривают и объясняются в своих чувствах. Вашего мужа отчасти угнетает эта любовь, он ревнует, а ревность заставляет его совершать порой необъяснимые поступки. Вы должны об этом помнить и прощать его. Прощать, – настойчиво повторил оракул.

Нефертити кивнула. Она поблагодарила Азылыка, откланялась и ушла. Сейбу, видевший супругу фараона в первый раз, проводил гостью оторопелым взглядом и восхищённо зацокал языком, чего с ним никогда прежде не случалось.

– Богиня! – уважительно прошептал он.